дети навсегда

      Когда они подходят к подъезду, Соня курит на лавочке и смотрит в никуда. В темноте вечера мало что видно, но оранжевый слабый свет от кончика сигареты причудливо каждые пару секунд подсвечивает ее лицо.       На котором ноль эмоций, просто каменное выражение. Антон видит беспокойство и в голубых глазах рядом. Правда, что именно делать, они не знают. Антон прокашливается, чтобы привлечь чужое внимание. Соня поднимает взгляд, и там… ничего.       — Докури, и пойдем, — говорит Антон тихо и садится на лавочку рядом.       Соня тут же двигается, чтобы смог сесть и Арсений. И они сидят в тишине втроем. Слова чешутся в горле, Антон хочет спросить, поняла ли Соня его слова. Но не знает, стоит ли. Это не та тема, которую можно форсировать. Слишком деликатная. Слишком личная.       — Алиса нам сказала, что… — начинает он, но Соня выставляет ладонь в его сторону.       — Не надо, — отрезает она.       Антон проглатывает оставшиеся слова.       — Она попросила передать, что ей жаль, что так вышло, — говорит Арсений.       — Это неважно, — отвечает Соня. — Забудьте.       — Ты серьезно? — спрашивает Антон, потому что… ну ведь это неправда.       Он видит, что ей это важно. Что его догадки были не просто догадками. Что, несмотря на глыбу льда, которую из себя сейчас строит Соня, ей больно. Антон хочет сказать ей, что притворство не помогает. Что бесконечно делать вид, что ты пуленепробиваемый, не делает тебя таковым.       Антон знает, потому что эти пули он доставал не сам. Потому что без руки рядом, без Арсения, он бы умер от внутреннего кровотечения и не заметил бы этого. Продолжал бы носить «бронежилет», не догадываясь даже, что он больше ничего важного и не защищает.       Но сейчас она этого не услышит. Ей слишком больно и слишком тяжело. Антон бы с радостью нес часть ее груза, но не может. Она не отдаст. И это ее право. И он уважает ее за это. Но смотреть на нее больно.       — Похоже, что я шучу? — говорит она серым голосом.       Антон сдается. Он поворачивает голову, чтобы посмотреть в глаза рядом, и кивает.       — Прости, — говорит он четко и уверенно. — Если ты вдруг захочешь поговорить о чем угодно, то мы рядом. Я или Арсений. А даже если не захочешь, то просто знай, что мы готовы и просто помолчать рядом с тобой. Хорошо?       Она смотрит на него, сигарета уже догорает так близко к ее пальцам, что вот-вот обожжет, но она неподвижна. Словно пытается найти обман в глазах Антона.       — Хорошо, — говорит она чуть тише, в голосе на секунду появляются эмоции.       Это что-то. Это маленькая, но победа. Антон кивает и встает со скамьи.       — Тогда идем.       В квартире Рязановых все такое же гнетущее настроение. Мария Алексеевна кивает им, пропуская в квартиру.       — Привет, Сонечка, — говорит она мягко, в глазах тут же встают слезы, а руки тянутся обнять.       Соня тушуется от такой реакции, но обнять себя все же дает, неуверенно обнимая в ответ. Антон даже не представляет, какой же у нее сегодня, должно быть, долгий день.       — Здравствуйте, — отвечает девушка.       — Вы проходите, я сама только с работы, сейчас разогрею ужин, и сядем нормально.       Они втроем переглядываются.       — Мария Алексеевна, не стоит, что вы… — начинает Арсений, но женщина перебивает его одним взглядом.       — Поужинайте со мной, — говорит она. — Не могу больше есть одна.       Антон проглатывает все свои аргументы. Он даже примерно представить себе не может, как себя сейчас чувствует Мария. Он вспоминает Галину, и сердце сжимается. Он все еще думает о ней. И о Лене. И, конечно же, о Саше. Наверное, ни дня не проходит, чтобы он не думал о них.       В первое время это было почти обсессивно — он не мог прекратить делать это, не мог полноценно существовать в реальном мире. Мысли о произошедшем занимали почти всю голову. С каждым днем становилось легче. По чуть-чуть, настолько незаметно, что казалось, ничего и не происходит, пока в один день он не понял, что снова может нормально жить.       Мысли о них не ушли никуда, конечно же. Они просто стали будто меньше весить в его голове, он научился жить с ними. И до этого было, что он помнил о героях своих работ. Но та поездка, та зима, переходящая в весну, те люди… Что-то было иначе. И оно перевернуло его жизнь.       С недели две назад Галина рассказывала, что они пересеклись с Настей из гостиницы в магазине. Она попросила передать им привет, и Антон тогда будто вновь почувствовал чужие объятия и тихие слова благодарности. Это непросто — делать то, что он делает. Но кем бы он был без всех этих людей? Именно они и их истории сделали его, собрали будто из осколков в витраж.       Антон ни дня, ни секунды не жалеет, что пришел в эту профессию. Даже стоя в самом глубоком сугробе, не чувствуя пальцев рук и ног, выкрикивая чужое имя безрезультатно.       — Хорошо, — отвечает он женщине и вешает куртки, сначала свою, а после Арсения и Сони.       Все ощущается жутко неловко — кухня маленькая, тесная. Их с Арсением колени упираются в низ стола, тела плотно прижаты друг к другу. Соня сидит рядом с ним по другую сторону — она выглядит немного замороженной, словно все еще пытается понять, что вообще происходит.       Мария мельтешит по маленькой кухне, выглядит как загнанная в угол напуганная мышка. Она что-то говорит себе под нос, но слов не различить. Движения нервные, дерганые, но быстрые. Она разливает какой-то суп по четырем тарелкам, разогревает их в микроволновке, параллельно нарезая хлеб.       — Вам, может, помочь? — осторожно спрашивает Соня, руки на коленях, плечи подняты к ушам.       — Не надо, Сонечка, я уже почти все.       Антон разглядывает кухню, пока есть время. Все довольно старое, техника тоже, плита все еще газовая. Но кухня при всем при этом выглядит уютной, обжитой, облюбленной, что ли.       На холодильнике много магнитиков с разных городов, Антон читает лишь пару названий — большинство из них города Иркутской области. Видимо, Настя привозила, когда выезжала на сборы или соревнования.       Старый белый холодильник чуть слышно жужжит, за окном гудит ветер. Все происходящее больше похоже на странную сцену в артхаусном фильме, чем на реальность.       Мария ставит тарелки на стол, садясь напротив них на стул, и пластмассовая улыбка на ее лице появляется в секунды.       — Приятного всем аппетита, — говорит Арсений непринужденно.       Антон это в нем чертовски обожает — как он чувствует людей и обстановку. Как всегда понимает, что стоит сказать и как это сделать. А где стоит промолчать. У Антона этот талант развит не так сильно. Он руководствуется принципом — говори всегда, а там разберешься. Издержки профессии.       Все за столом говорят спасибо разной степени громкости, и небольшая кухня наполняется звоном ложек о тарелки. Такие все еще есть у его бабули — толстые, белые, с рисунками разных цветов. Куриный суп вкусный, хоть и не очень наваристый.       Он понимает, что они все просто оттягивают момент, когда придется вновь нырять в ужасающую реальность и разбираться с ней, копаться в деталях. Ему немного стыдно, что он подпряг Соню. Она выглядит уж слишком устало, слишком потрясенно. Сегодняшним вечером в особенности.       Антон косится на чуть криво наклеенный пластырь, и перед глазами стоят заплаканные светлые глаза Алисы. А следом вспыхивают пустые глаза Сони.       Все это почти какая-то шекспировская трагедия, и ему, если честно, это просто надоело. Почему они просто не могут не проходить через такое? Почему их жизнь должна быть вот такой?       Почему Соня должна сегодня сидеть и читать переписку мертвой подруги, пытаясь найти хоть что-то? Почему она вместо этого сейчас не болтает с ней о тренировке или школе?       Антон не фаталист, но иногда он думает о том, что жизнь не дает тебе избежать боли никак. Можно подстраховаться везде, расстелить пледы и подушки в каждом углу, но это не значит, что тебе не будет больно.       Каким-то образом жизнь всегда успевает дать людям страдания. Не всегда успевает дать радость.       Ему хочется спросить с кого-то за то, что переживают находящаяся рядом с ним девушка и сидящая напротив мать, но… с кого? Это будет вопрос в пустоту.       Ужин они доедают все в такой же тишине, никто и слова не говорит и особо глаз не поднимает от своих тарелок. Все собираются с силами.       — Спасибо большое, Мария Алексеевна, — говорит Соня тихо, вставая из-за стола и унося тарелку в раковину.       Женщина кивает, не в силах сказать ничего, и встает тоже, убирая со стола. В зал они приходят все как на расстрел. Соня старается держаться рядом, губы ее поджаты, а руки сжаты в кулаки.       Взгляд бегает по каждому углу квартиры, изучая и впитывая.       — Вот ее компьютер, — говорит тихо Мария, указывая кивком головы на рабочий стол. — Пароли на столе на листочке, что дал следователь.       Она говорит это Соне, а Соня почему-то смотрит на Антона, словно ожидая разрешения. Он кивает, наклоняясь и включая компьютер, нажимая на большую кнопку на блоке на полу.       Мария усаживается на диван, руки тут же обхватывают себя в полуобъятиях. Антон и Арсений встают рядом с Соней, которая садится на стул.       Рука ее чуть дрожит, когда она сжимает мышку. Взгляд устремлен лишь в экран. Антон подтягивает к себе бумагу с корявым почерком и ждет.       Пара кликов, и они на странице входа. Он поворачивает бумагу лицом к Соне, а та шустро вбивает символы. Спустя десять секунд они на чужой странице. Оповещений уйма, висит 9+ непрочитанных сообщений. Соня замирает, не зная, что делать дальше.       — Смотри, ты поищи что-нибудь в любых чатах, и, если будет что-то бросающееся, ты скажи нам, — говорит Антон, прокашливаясь и отступая на шаг назад, чтобы дать пространства.       Но Сонина рука хватает его за запястье — крепко и больно.       — Стойте, — говорит она тихо, взгляд все еще направлен только вперед. — А вы можете сидеть рядом?       Слышно, как тяжело ей просить это. Просить что угодно, наверное. Антон старается не подать вида, что просьба его удивляет, поэтому кивает.       — Ты хочешь, чтобы я тоже читал?       — Нет, просто… — она запинается, пытается взять себя в руки, все еще сжимая пальцы на руке Антона. — Вы можете сидеть спиной, но… рядом.       Антон все понимает. Она не хочет делать это одна, ей нужен кто-то рядом. Это льстит, хоть он и понимает, что в обычной ситуации такого бы не произошло.       — Могу я взять табуретку с кухни? — спрашивает Антон Марию.       Она молчаливо кивает.       — Я принесу, — шепчет Арсений рядом, тут же исчезая на кухне.       Антон смотрит на профиль девушки, всматривается в круги под глазами и чуть опухшую кожу щеки. Она выглядит совсем ребенком сейчас, напуганным и уставшим. Арсений подносит стул, ставит рядом, а сам садится на диван рядом с Марией, очевидно, понимая, что присутствие тепла рядом нужно не только Соне.       Антон садится на низкий табурет, пододвигаясь ближе к Соне, и отворачивается боком, чтобы взгляд его был направлен на профиль и на стену напротив.       — Нормально? — спрашивает он тихо, стараясь придать голосу стойкости.       Соня кивает. Ее губы мягко беззвучно произносят: «Спасибо». Она выдыхает кратко, словно вот-вот надо будет выходить на ринг, и щелкает мышкой.       Видимо, начинает читать что-то.       Антон не видит экран и сообщения на нем, он видит лишь чужие эмоции на лице напротив. Соня настоящий стоик, если не присматриваться, то кажется, что у нее совершенно никакой реакции на происходящее нет.       Но Антон не просто прохожий, он журналист. Хуже того — он дотошный журналист. Трещины в чужой маске видно сразу. Она постоянно поджимает губы, проводит языком по зубам под ними, нервно сжимает челюсть. Это микроэмоции, но они складываются в общую картину. Антону хочется сказать ей, что сейчас не нужно играть героиню, не нужно играть солдата и самого дисциплинированного бойца.       Можно быть просто собой. Можно чувствовать то, что идет изнутри. Можно, в конце концов, горевать, когда твоя подруга убивает себя внезапно, а ты не знаешь, как жить дальше.       Но в то же время он ее прекрасно понимает. Может быть, даже чуть лучше, чем хотелось бы. И ощущение, что стоит дать слабину хотя бы на секунду, и все развалится, он помнит прекрасно. Да что уж «помнит» — оно часто с ним до сих пор. Просто он научился игнорировать его, когда надо.       Это не просто, совсем не просто. Это ощущается как сдирать с себя кожу своими же руками, но, если строить из себя ледяную глыбу 24/7, в один день ты ею и станешь.       Время тянется ужасно долго, словно его замедлили вполовину. Антон игнорирует затекающие ноги и чуть начинающую болеть спину. Он смотрит. Боится пропустить момент, когда нужно будет вытаскивать, хватать за руку.       Но Соня упорно читает, чат за чатом, вбивает поиск по словам, и ничего не выдает ее эмоций, кроме сжатой челюсти.       Щелчок, щелчок, щелчок. И так, кажется, целую вечность.       — Ничего, — говорит она так тихо, что Антон даже не сразу улавливает это.       Он поворачивается корпусом полностью, устремляя взгляд в экран. Горит лишь один непрочитанный чат. Чат с Соней.       — Совсем? — спрашивает он, наклоняясь ближе.       Она молча кивает, рука все еще на мышке, вторая крепко впивается в колено.       — В избранном лишь последнюю неделю она себе пересылала разные фотографии со всех чатов, просто с разными людьми.       — С тобой тоже?       Соня щелкает пару раз и открывает чат «избранное», увеличивает одну из фотографий.       На ней они вдвоем, это селфи. Настя держит телефон, улыбается устало, ее темные волосы распущены, на лице румянец, словно после тренировки. Соня рядом, волосы, как обычно, в двух коротких косах, голова лежит на плече Насти. Она тоже улыбается еле-еле, глаза чуть прикрыты.       Похоже на фото с тренировки.       — Это фотка с июля, — говорит Соня, и в голосе появляются хоть какие-то эмоции. — Не помню, зачем мы фоткались.       Она смотрит на нее еще пару секунд и опускает голову, зажмуриваясь.       — Очень милая фотография, — говорит Антон, стараясь передать голосом чувство сожаления.       Соня дышит часто-часто, явно пытается не заплакать. Антон даже не хочет представлять, сколько сейчас на это уходит сил у нее.       — Точно ничего нет? — спрашивает с дивана Мария.       — Нет, Мария Алексеевна, — говорит Соня твердым голосом, поднимая голову и в секунду стирая слезы с глаз рукой. — Ничего.       Она встает, подходит к рабочему столу. Лицо бледное, губы искусаны.       — Сонь, если тебя попросили врать, то ты не переживай, мы никому не скажем, — просит женщина и заглядывает в глаза девушки.       Но Соня мотает головой, гулко сглатывая.       — Я бы хотела, чтобы там что-то было. Но этого нет, — шепчет она, слова даются все тяжелее и тяжелее.       Мария Алексеевна смотрит сквозь них, пытаясь понять происходящее.       — Выходит, она сама?.. — говорит она неверяще.        Рука ее прижимается ко рту, вторая хватается за сердце.       — Давайте сядем, — тут же подскакивает Арсений, его руки на ее плечах, тянут обратно к дивану.       Женщина не сопротивляется, садится обратно. Красные от слез глаза все пытаются высмотреть что-то в Сонином лице.       — Правда?       — Да, — повторяет она бессильно.       — Так не может быть…       На это Соня ей не отвечает, а встает со словами «я умоюсь» и исчезает в коридоре. Антон поворачивается в сторону дивана, наблюдая за тем, как Арсений успокаивает женщину.       — Нам очень жаль, — говорит Антон.       Мария кивает часто-часто, явно находится в почти шоковом состоянии. По щекам ее текут слезы, руки чуть дрожат.       Антон уходит за водой на кухню, не зная, куда еще себя деть. Удивительно, но в этот раз Арсений выступает якорем стабильности для людей, поддерживая, находясь рядом.       Он такой всегда, даже дома. Старается быть рядом, чтобы поддержать. Антон думал долгое время, что ему никакая поддержка не нужна, он сам может с этим справляться. Но был неправ. С поддержкой рядом он не просто стал полноценным человеком — у него появились силы. Появилось крепкое плечо рядом.       Они появились друг у друга. Падать стало менее страшно.       Соня, однако, не в ванной комнате. Она на балконе, что находится на кухне. Глаза ее на одном из окон. Точнее, на отсутствующем окне. С балкона жутко тянет холодом.       — Не замерзнешь? — спрашивает Антон, наливая воду в стакан.       Соня дергается от неожиданности, но тут же выходит, плотно прикрывая за собой дверь.       — Нужен был свежий воздух, — говорит она безэмоционально.       Антон качает головой, мол, хорошо, и они вместе возвращаются в зал. Мария принимает стакан воды чуть трясущимися руками, благодарно кивая.       — Спасибо, — говорит она. — За все спасибо. Это не тот исход, который я ожидала, но я верю тебе, Сонечка.       Она стоит рядом с Антоном, руки сцеплены в замок, все тело напряжено.       — Простите, — выдыхает она.       — За что? — мягко спрашивает Мария, чуть наклоняя голову.       — Что не смогла понять, что с ней что-то не так, — еще тише говорит Соня.       Мария прикрывает глаза, по щекам катятся слезы. Она привлекает девушку в свои объятия, крепкие и такие нужные им двоим.       — Я тоже не смогла, — горько шепчет она Соне, но слышно все равно.       Антон ловит взгляд Арсения, что смотрит на него грустными глазами. От одного зрительного контакта сразу чуть легче — они рядом, а значит, и боль делить можно надвое.       Соня неловко разрывает объятия, утирая быстро слезу, и смотрит только в пол.       — Я, наверное, выйду подышать, — быстро тараторит она, отступая в коридор.       Ее никто не останавливает, хотя Антону тревожно вот так отпускать ее сейчас. Мария продолжает молчаливо плакать, сжимая стакан в руке.       — Мы можем еще чем-то помочь? — осторожно спрашивает Арсений.       — Могли бы мы обговорить завтрашний день? — спрашивает женщина в ответ, силы с каждым словом будто покидают ее все больше.       Антон оглядывается на хлопнувшую дверь, пальцы сами нервно начинают расковыривать кожу возле ногтей. За Соню страшно, тревожно, обидно. Он не знает, как помочь ей сейчас, нужна ли эта помощь вообще. Но сердце за нее не спокойно.       Рука Арсения вдруг хватает его руку, не давая нервно дергать заусенцы. Взгляд голубых глаз на секунду дергается к коридору, а губы произносят бесшумно: «Иди». Словно он прочитал мысли в его голове.       Антон старается подавить порыв поцеловать его всеми силами, сжимает руку в ответ вместо этого и кивает.       — Мы встретимся с вами в пятницу, Мария Алексеевна, — говорит Антон мягко и старается звучать хоть немного уверенно. — Я догоню Соню.       — Конечно-конечно, — кивает она, но взгляд все еще лишь на своих руках.       Антону не хочется оставлять Арсения здесь одного, но и бросить Соню тяжело. Он верит в Арсения — тот сильнее его в сто раз, это безоговорочно.       Куртку накидывает так, влетает в кроссовки, чуть сминая пятки, но пофиг. По лестнице несется три этажа только так — словно спринтер, самый быстрый в мире. Свежий воздух на улице бьет в лицо, стоит выйти из подъезда. На пару секунд словно сложно вдохнуть, но Антон не обращает на это внимания — его глаза ищут знакомую куртку.       Ее нет на скамье, но знакомая спина быстро находится на перилах из труб рядом. Антон подходит осторожно, стараясь не напугать.       Она курит, конечно же. Сладковатый запах и треск наполняют тишину улицы.       — Думаете, побежала вешаться? — горько хмыкает она, не поднимая взгляда от своих кроссовок.       Антон садится на трубу рядом, ковыряет носком кроссовки грязь впереди.       — Я всегда ожидаю всего самого худшего, — говорит он в ответ.       Соня хмыкает понимающе, затягиваясь.       — Правильно.       — Да? — спрашивает Антон.       — Моя бабуля всегда говорит, что жизнь — это коллекция упущенных возможностей.       Антон смотрит на нее — на точеный профиль, на пустые глаза, на аккуратный нос.       — Позитивная бабушка.       — Она умирает, — говорит Соня, словно ничего такого, хотя Антон поправляет себя, что для нее это ежедневная рутина. — Думаю, ей можно и побыть немного пессимисткой.       — Мне жаль.       Соня молчит, затягивается. Вдыхает так глубоко, что смотреть больно. Но Антон ничего не говорит на этот счет. Сам делал так же. Все еще делает иногда.       — Насчет бабули?       — Насчет всего. Бабули, Насти, Алисы.       — Коллекция упущенных возможностей, говорю же.       Треск сигаретной бумаги звучит как гипнотическая песня. Он достает и свою сигарету, поджигает. Что ей сказать, чтобы хоть немного утешить? Есть ли такие слова вообще?       — Хочешь поговорить об этом?       — Не уверена.       Ответ вселяет надежду — не категоричное «нет». Антон распознает сигналы о помощи. Когда очень нужна чужая рука, но нет сил сказать об этом напрямую. Больно слышать это, он словно смотрится в зеркало, и ему не нравится это.       — Ты хотела найти в переписках доказательства, что Настю заставили, или тебе стало легче, что этого не было?       — Наверное, и то, и то. Настя в моей голове слишком крутая и сильная, чтобы ей можно было манипулировать. Одновременно с этим она настолько же была для меня сильной, чтобы не убивать себя.       Она говорит это почти механическим голосом. Словно читает текст или рассуждает на далекую от реальности тему. Антон не знает, что сказать, поэтому молчит. Возможно, просить Соню помочь было неправильно и глупо. Возможно, он сделал ей больнее сейчас своей просьбой.       Но уже не вернуть ничего.       — Я всегда немного расстраивалась, что она не звала меня в гости, — начинает вдруг Соня. — Мы общались достаточно близко, чтобы ходить к друг другу, но свою квартиру я бы не смогла ей показать, мне банально некуда ее звать. Я сплю на раскладушке, знаете?       Антон кивает:       — Я слышал.       — И мне было слишком унизительно даже думать о том, чтобы звать кого-то домой. А еще у меня на балконе выбили стекло год назад, и родители не могут его поменять, потому что на такие старые деревянные окна найти стекло нельзя, а устанавливать новые окна у нас нет денег.       Это исповедь — понимает Антон. Соня сейчас старается хоть немного приуменьшить боль внутри себя. Он кивает, показывая, что слушает.       — И сегодня я впервые была у нее в гостях, — голос Сони становится чуть тише. — И… у нее тоже совсем не богатая обстановка. И это ебаное окно тоже разбито…       Она замолкает, и Антон просто терпеливо ждет, но слова так и не произносятся. Вместо этого он слышит судорожный вздох, граничащий с плачем. Антон поворачивает голову, рукой, в которой она не держит сигарету, Соня прикрывает стыдливо лицо. Сердце тут же простреливает тупой болью.       Хочется обнять, положить руку на плечо, дать знать, что он рядом и готов поддержать, но Соня не выглядит как большой фанат касаний. Поэтому он просто слушает.       — Это просто так тупо! — говорит она сквозь ладонь, голос полон боли и злости. — Мы никогда не говорили об этом друг другу, а на деле жили одинаково! Я всегда так стеснялась ей что-то рассказывать, а ведь она бы меня поняла. Я просто ебаная дура, и я столько проебала с ней, и я больше никогда…       Всхлип опережает слова, ей словно не хватает воздуха, чтобы закончить. Вместо продолжения начинаются тихие слезы, которые ей даются с большим трудом. Видно, как она напрягается всем телом, чтобы перестать, но не выходит.       — Можно обнять? — осторожно спрашивает Антон, слезая с трубы и присаживаясь на корточки перед Соней.       Сигарету он успевает быстро запихнуть в открытую часть трубы.       А Соня кивает мелко-мелко, словно сама не уверена, но этого хватает. Антон обхватывает крепко чужие трясущиеся плечи и вообще плюет на то, что во второй руке у Сони подожженная сигарета и она может прожечь ему куртку.       Похуй, абсолютно.       Соня в ответ его не обнимает, но позволяет себе плакать, не сдерживаться так сильно, хотя все еще старается делать это беззвучно. Антон просто прижимает ее к себе, делится теплом. Его сердце колотится в груди, кажется, на сверхзвуковой скорости.       — Я никогда с ней больше не поговорю, — говорит она сломанным голосом, слова простреливают грудную клетку насквозь.       Антону хочется утешить ее, сказать, что все будет хорошо. Но он много кто, но не лжец. Он готов на многое, чтобы помочь людям, но не на ложь.       Ее лоб упирается в плечо Антона, руки висят по бокам, она похожа на сломанную куклу, разрядившуюся игрушку. Она так непохожа на обычную себя.       — И я злилась на нее все эти дни, просто не могла не. И мне от самой себя противно от этого, потому что не могу перестать думать о том, что она просто сдалась. А она не сдавалась, понимаете? Как я должна жить дальше, если даже Настя не справилась?       Вопросы, на которые нет ответа. Вопросы, на которые Соня должна ответить самой себе.       — Злиться — нормально, — говорит мягко Антон.       — Но я не хочу это чувствовать, — выдыхает она, прижимаясь сильнее.       — Иногда у нас нет выбора.       Она кивает, успокаиваясь потихоньку. Ее плечи перестают дрожать, сама она затихает. Все это ужасно больно, и, если бы Антон мог, он бы забрал эту пустоту в чужих глазах.       Но он не может.       Антон расцепляет руки, обратно усаживаясь на трубу рядом. Соня смущенно поправляет волосы, она не ожидала от себя такой реакции. Она явно из тех, кто терпит до последнего, пока уже становится невмоготу.       — Я хотела сказать спасибо, — в этот раз она смотрит в глаза.       Антон поднимает вопросительно бровь, пряча руки в карманы. На улице сильно похолодало за пару часов.       — Что дали еще немного узнать ее. Без вас я бы не пришла сюда никогда.       — Тебе спасибо. И давай на «ты» все же? — Антон тянет руку вперед.       Соня кивает и пожимает руку в ответ.       — Молодитесь? — хмыкает она.       Антон усмехается и кивает.       — Что еще делать, когда уже больше тридцати?       Они замолкают, Соня делает еще одну затяжку и тушит сигарету о трубу. В воздухе повисает сладковатый запах.       — Странно, что она ничего не оставила, — говорит она, но звучит это как мысли вслух.       — Записку?       — Да хоть что-то. Ни одного намека, кроме фотографий в избранном. Даже когда мы прощались в среду, она сказала: «Ну, до завтра». Если она уже все решила, почему не сказала ничего напоследок?       — Было страшно, — жмет плечами Антон, предполагая. — Или стыдно.       — Она даже не дала с собой попрощаться…       Соня поджимает губы, опуская взгляд. На лице читается жуткая усталость. Это просто какой-то бесконечный день.       — Что бы ты ей сказала?       — Что мне жаль, что все так вышло. Со спортом, с мамой, с учебой, — мгновенно говорит она, словно заранее готовилась отвечать на этот вопрос.       — Она говорила об этом?       — Мельком, редко, но говорила. Но всегда при этом добавляла, что все в порядке, что это ерунда. И она со всем справляется. Обманщица.       Соня качает головой, нервно проводит рукой сквозь волосы, поправляя их.       — А ты рассказываешь о своих проблемах подруге?       — Какой? Которая умерла? — горько усмехается она.       — Алисе, например.       Соня морщится, нервно проводит языком по сухим от холода губам.       — Мы с ней не подруги.       — Больше или вообще?       Она кидает на него недовольный взгляд. Видно, что хочет ответить грубостью, но останавливается. Задумывается.       — Не знаю, — говорит она чуть потерянно. — Кажется, я больше ничего не знаю.       Подъездная дверь с писком открывается, выпуская Арсения на улицу. Они вместе одновременно поворачивают на него взгляд. Тот улыбается им двоим устало, подходит ближе, руки сует в карманы.       — Курите? — спрашивает он, вставая напротив.       В голосе нет издевки или нравоучения, просто вопрос для того, чтобы разбавить тишину.       — А что? — хлопает ресницами Антон, придавая голосу специально глупое звучание.       — Портит здоровье, живем один раз.       — И слава богу, — в унисон говорят Антон с Соней, вызывая у Арсения неподдельный смех.       Они встречаются удивленными взглядами, и даже свой смех сдержать не получается. Соня впервые за вечер улыбается не вымученной улыбкой. Антон встает, поправляя шапку, и прижимается плечом к плечу Арсения. Так, чтобы было заметно и Соне.       Она смотрит на них пристально, но делает вид, что ничего такого.       — Тогда до пятницы? — говорит Антон, чуть наклоняя голову.       — Да-да, — кивает Соня, глазами цепляется за взгляд и машет чуть неловко.       Антон и Арсений машут в ответ, и, перед тем, как развернуться, Антон успевает подмигнуть. Соня если это и замечает, то никак не реагирует.

***

      Сердце Арсения бьется медленно и размеренно — Антон слышит это сам, потому что лежит головой на чужой груди.       Постоянный ритм в уши, словно метроном. В комнате тихо и темно, по потолку пробегают тени от проезжающих на улице машин.       Заканчивающийся день, кажется, был вечным, не меньше. В голове так много мыслей, что заснуть не получается. Благо не у него одного.       — Во сколько вы пойдете завтра? — спрашивает шепотом Антон, рука его медленно гладит чужую кожу живота под футболкой.       Это успокаивающе — кожа под пальцами мягкая, покрывается мурашками периодически.       — После обеда, — так же тихо отвечает Арсений.       Его глаза прикрыты, грудная клетка вместе с головой Антона медленно вздымается и опускается. Пальцем Антон обводит кожу возле пупка, поднимается выше. Живот Арсения чуть дрожит.       — Я тебе точно не нужен там?       Арсений запускает руку в короткий высветленный ежик и почесывает кожу головы. Когда они только выяснили, что Антон от этого балдеет, Арсений стал в шутку назвать его псом. Впрочем, если Арсению сильно захочется, Антон готов и погавкать, и на поводке походить.       — Нет, Шаст, — выдыхает он, короткие ногти проходятся по затылку. — Отоспись, попиши. Все будет хорошо.       — Это будет хорошо для текста, — размышляет Антон вслух.       — Ты разве планируешь такое вставлять в текст? — спрашивает Арсений удивленно.       Конечно же нет. Антон не планирует. И Арсений читает его как книгу. Азбуку для первоклашек.       — Нет, но для общей картины…       Рука сползает с затылка ко рту, накрывая губы ладонью.       — Отдыхай, — настойчиво повторяет Арсений.       Чужая рука на губах делает с Антоном какие-то очень неправильные вещи… Но он не сопротивляется, лишь улыбается, и это явно чувствует и Арсений. Потому что он мягко улыбается тоже.       — Сказал бы мне кто тогда, когда мы познакомились, что я буду закрывать тебе физически рот, а ты будешь доволен…       Он усмехается мягко, ни разу не пытаясь задеть, но Антон все еще не знает, достаточно ли он принес извинений за свое поведение тогда. Он пытается сказать сквозь ладонь, но она лишь прижимается плотнее.       — Никаких извинений, — чеканит Арсений, и даже шепотом это звучит безапелляционно.       Антон закатывает глаза и тыкает кончиком языка в чужую ладонь. Арсений отдергивает руку, но улыбается. Морщинки-лучики возле его глаз.       — Козел, — шепчет он.       Наверное, это самое приятное, что ему говорят сейчас. Кто бы мог подумать, что именно это слово для него будет олицетворять заботу и внимание?       — Я знаю, что заебал тебя, но я просто переживаю, — говорит он.       — И мне очень приятно, Шаст, что ты переживаешь. И ты меня не заебал.       Антон хмыкает:       — Пока что.       Арсений обхватывает мягко подбородок пальцами, тянет вверх, чтобы встретиться глазами.       — Я скажу, если начнешь. Ты же знаешь.       Он кивает:       — Знаю.       Арсений тянет его еще выше, Антон поднимается, и они прижимаются губами. Просто, мягко, успокаивающе. Нежно, так нежно, что в груди разливается тепло.       — Ты иногда такой переживательный кот, — шепчет Арсений в губы. — Я не знаю, меня это умиляет или заводит больше.       Антон смеется тихо, прижимается губами к уголку чужих губ.       — Я переживаю только за тебя.       — Какая наглая ложь, — качает головой Арсений, их глаза так близко, что сфокусировать взгляд не выходит. — И не краснеешь ведь.       Антон фыркает, продолжает мягко зацеловывать чужое лицо. Арсений его хорошо выучил за последний почти год, но иногда признаваться в своих слабостях все еще сложно даже ему.       — Переживаешь за Соню?       Конечно же, он попадает в яблочко. Арсений всегда попадает. Словно он самый меткий стрелок. Хотя, может, просто яблоки у Антона на голове такие большие, что не попасть сложно.       — Ей тяжело, — уклончиво отвечает он. — И она никому об этом не говорит. Молчит как партизан.       Арсений хмыкает, обхватывает двумя руками лицо Антона, доворачивая к себе, чтобы их носы почти соприкоснулись кончиками.       — Да что ты?       — Арс, не издевайся, — недовольно тянет он.       — Страшно, скажи? Когда видишь, что что-то с человеком не так, а он молчит.       Антон устало роняет голову на чужое плечо, вжимаясь носом в теплую кожу под тканью футболки. Рука Арсения тут же в его волосах на затылке. Ну, в том, что от них осталось.       — Я все еще считаю, что у меня было на это право. И у нее оно есть, — говорит он глухо. — Просто… страшно, да.       — Я не пытаюсь уколоть тебя, если что, — мягко отвечает Арсений. — Я понимаю, откуда это. Но, может, теперь ты лучше поймешь меня и сможешь со своим персональным опытом объяснить ей, что помощь важна.       — Она сказала, что жизнь — коллекция упущенных возможностей.       Арсений хмыкает, пальцы гладят кожу головы.       — Звучит очень знакомо, знаешь?       — Это меня и пугает.       Чужое мерное дыхание успокаивает, хотя на душе и тяжело. Антон думает о грустных девичьих глазах и вымученных слезах. Думает о дрожащих пальцах рук с переломанными костяшками.       Думает о выражении ее лица, когда она повернулась к Алисе. Как быстро боль в ее глазах сменилась полным… ничем.       — Она сказала, что ее бабушка умирает от рака, — шепчет Антон. — И что живет так же бедно, и что жалеет, что не смогла помочь.       — Нельзя помочь всем.       — Это я знаю, — говорит Антон, выдыхая. — Но принять сложно.       — Неделя у нее выдалась просто ужасная, конечно, — соглашается Арсений.       — Я хочу помочь ей, но не хочу настаивать. Она строит из себя железную, может, даже верит в это, но таких не бывает.       — Год назад ты говорил иначе, — припоминает Арсений. — И я даже не могу описать, как я горд тобой сейчас.       Антон улыбается, она появляется сама на его губах. Он прижимается ими еще раз к чужим губам, мягко проводит языком. Арсений приоткрывает рот, целуя в ответ. В тишине комнаты мокрые звуки бьют по голове.       — Разбудишь, как будешь уходить? — просит Антон, чмокая в последний раз быстро.       Арсений кивает, и становится легче дышать. Рядом с ним Антон правда ощущает себя именно так. Слова бьются в горле, но рано. Он придерживает их и прикрывает глаза. Надо набираться сил.

***

      Наверное, оправдываться перед самой собой же в своей голове — верх идиотизма. Что, впрочем, на нее похоже очень даже.       В последние дни она только и делает, что ведет себя как дура. Что может изменить еще один тупой поступок, а?       Голова неприятно ноет, а нос горит. Даже прохладный ветер помогает не особо, хотя Соня чувствует его гуляющим в своих волосах. Плюс она все еще потная после тренировки, ведь, как упертая дура, не пошла в душ. Не было сил. Пообещала себе помыться дома.       И где она? На ебаной трибуне. Просто… блять, ну как так?       Оно вышло само. Ноги сами донесли ее до этого третьего яруса. И вообще не волнует, что в школе она была лишь на пробнике, а с остальных уроков благополучно съебалась.       Напросилась у тренера остаться в зале в перерыве между тренировками двух групп, чтобы не идти домой. Он ей особо не отказывает сейчас ни в чем — хоть как-то жалость помогает. Поэтому весь день прошел в тумане — лапы, скакалка, беговая дорожка, груша, и все по кругу.       И теперь она здесь. И в пачке последняя сигарета, а денег карманных больше нет. А просить маму всегда слишком стыдно — лучше ходить без них, чем с липким чувством стыда на себе.       Соня проводит ладонью по лицу, прикрывает ею глаза. Лежать на деревянном не очень удобно, поэтому она пихает сумку под голову и укладывается чуть комфортнее.       Нужно выдохнуть, чуть хотя бы набраться сил. Завтра долгий и ужасный день. Как его пережить — вообще не понятно. Можно ли его пережить? Если бы она только знала. Чужие слова не лезут из головы. Эти ебаные журналисты и их внимательность.       «А разве она не особенная для тебя?»       Блять. Просто… блять. Ну как так? Либо Антон какой-то ебаный менталист, либо она сама дура. Так палевно?       Тогда Алиса тоже знает. И наверняка стебется над этим в этом их чатике. Сука, если это так, то это ужасно небезопасно. Одно дело — быть грубой. Другое — прослыть не такой. Конечно же, она будет настаивать до последнего, что это не так. Помирать-то не хочется. Вроде бы…       Соня выдыхает и шарится в кармане. Чего тянуть и ждать момента для последней сигареты, если каждая минута прошедших дней тянет на такой?       Пальцы на автомате достают ее и зажигалку, она чиркает в вечерней темноте и поджигает кончик. Затяг, и вот уже приятное щекочущее чувство разливается внутри, а тихие пощелкивания наполняют тишину. Лучше, чем сто мыслей в голове одновременно. Лучше, чем чужой мягкий голос.       Или чужое «я вижу, как ты смотришь на нее».       Как?       Как она смотрит на нее? Как на единственную возможность улыбнуться хоть раз за сутки? Как на единственный светлый момент в своих днях?       Так она на нее смотрит?       Скорее всего. И это, блять, не просто плохо, это приговор. Без права на досрочку. Она затягивается вновь до легкого жжения в горле. Это ведь все когда-то закончится, да? Вот эта бесконечная пустота внутри?       Или оно навсегда? Может быть, взросление — и есть вечная пустота? Бесконечное прощание с людьми и вещами? Бесконечная ностальгия? Звучит не очень привлекательно.       Когда она слышит шаги, то даже не дергается, хотя сердце внутри груди так и начинает стучать. Словно выпрыгнуть хочет и упасть в грязь возле чужих ног. Такая глупость!       Соня знает подсознательно, зачем пришла сюда. Но даже у себя в голове отрицает. Нет, не для нее.       Но это пиздеж. Обида внутри горит все еще таким же ярким пламенем, но какого хуя она тогда здесь? Увидеть ее? И зачем вообще? Потому что хочется. Ответ сразу же в голове. И хочется биться головой о скамью, чтобы она его сменила. Но ведь не сменит же.       — Сонь?       Она делает вид, что не слышит. Делает вид, что все равно, а на деле все тело бросает в жар и в холод. Ну почему она? Почему Алиса, девочка со светлыми волосами?       Почему не какой-нибудь Леша, мальчик-КМС по боксу из группы? Почему все всегда должно быть сложно? Даже не сложно — невозможно.       Алиса, конечно же, не уходит. Ее сапоги стучат по деревянным дощечкам трибун, а куртка шуршит от того, что она садится.       Приходится встать. Просто чтобы посмотреть в чужие глаза и дать себе понять, что пора прекращать. Соня садится, и вот они друг напротив друга, на разных концах трибуны. Она все еще такая же красивая даже издалека.       И такая же недоступная. Как очень красивое отравленное лезвие меча. Касаться нельзя, даже если манит.       Даже издалека видно ее ужасно уставшее лицо, грустные глаза. Соня сжимает сигарету плотнее между пальцами, подносит ко рту. Все, лишь бы не думать о чужих светлых глазах, обрамленных длинными ресницами.       — Опять куришь, — говорит она, голос полон беспокойства.       Но на губах слабая улыбка. Соня помнит, что отвечает обычно на это. Но сейчас не как всегда. Сейчас все иначе.       — Как видишь.       Улыбка спадает сразу же.       — Сонь… — тянет Алиса, двигается чуть ближе, но медленно и боязно.       Соня вжимается спиной в край трибуны со своей стороны, показательно затягиваясь. Ей больно-больно-больно и хочется, чтобы больно было всем вокруг.       Это неправильно, она понимает. Вот так поступать с Алисой тоже не совсем верно. Надо просто уйти, вот прямо сейчас встать и уйти, чтобы не делать никому больно. Ни себе, ни ей. Но обида не отпускает. Поэтому она остается на месте. И смотрит прямо в глаза напротив.       — Я хочу объяснить…       — Не надо, — спокойно говорит Соня, перебивая девушку.       Алиса прикрывает лицо руками, собираясь будто с силами. Даже сейчас, после всего, не смотреть на нее не получается. Глаза будто приклеены к мягко струящимся по плечам волосам, к чужим тонким пальцам с красивым коротким маникюром.       Алиса — это то, чего Соне не достичь. Не дотянуться просто. Можно прыгать до потери сознания, но роста не хватит. Можно сидеть тут до обморожения, но это все ничего не значит. Ее мозг это уяснил, а вот сердце сопротивляется.       Глупое-глупое сердце.       — Пожалуйста, — просит она и встает, шагая вперед, чтобы сесть еще ближе. — Дай мне минуту. Одну.       Чем ближе она, тем сложнее уйти. И Алиса словно знает это и пользуется. Соня загнала сама себя в ловушку.       — Мне это не надо, — говорит она. — Я не обижаюсь. Правда. Мне не надо ничего объяснять.       — Соня…       — Мне ничего от тебя не нужно больше, Алис, — отрезает она.       На чужом лице такое выражение, будто ее ударили. Соне хочется саму себя ударить тут же, но она лишь затягивается вновь. Выдыхает, поворачивая голову в сторону. Она тварь, но не настолько же.       — Не говори так, — просит Алиса тихо, голос полон боли, а в глазах стоят слезы.       Это знак, что нужно бежать, но Соня чувствует себя словно прикованной. Эту битву она проиграла, когда впервые заглянула в чужие светлые глаза.       — Мне нужно идти, — говорит она больше себе самой, чем Алисе.       Встает медленно, точнее, пытается, но чужая рука тут же на ее плече, пригвождает к месту. Они так близко друг к другу, что дым застревает в легких. Глаза в глаза. Вот сейчас было бы неплохо умереть.       — Не уходи.       «Не уйду», — тут же отвечает что-то в ее голове. И оно право, конечно. Но признавать этого не хочется.       Видимо, в темноте было не видно, но взгляд Алисы падает на ватку в ее ноздре. Пальцы второй руки словно хотят дотронуться до лица, но отдергиваются.       — Что случилось?       Таким заботливым и взволнованным тоном, что ебаная глупая надежда, все еще не выкорчеванная из души, распускается немного. Дома Соня обязательно зальет этот росток кислотой.       — Тренировка, — фыркает Соня.       — С каких пор на тренировках тебе разбивают нос?       — А я что, на балет хожу, по-твоему? На моих тренировках могут разбить нос кому угодно.       Алиса хмурится:       — Но не тебе.       Это бесит. Она говорит так, словно знает ее! Да как она смеет вообще говорить таким мягким, знающим тоном после вчерашнего!..Соня встряхивает плечами, сбрасывая руку, и Алисе приходится отстраниться.       — Кому угодно, — чеканит Соня. — И это вообще не твое дело.       — Мы общаемся уже три месяца, и такого, — она указывает на нос, — не было никогда. Но сейчас вдруг резко случилось?       — Да! — взрывается Соня. — Именно так, блять, и произошло.       Хотя это вранье — было не так. Просто она специально опустила руки в один момент, и прилетело. Она хотела этого — что супер нездорово, но и она не в ясном уме последнюю неделю. И это не так важно, даже если звучит ужасно. Не важно. Это всего лишь нос, всего лишь немного боли и крови. Оно не больнее вчерашнего.       Алиса хмурится еще сильнее, на лице множество эмоций сменяют друг друга. Она явно переживает, и хочется просто разгладить эту складку меж бровей и попросить пойти домой.       — Прости меня, — выдыхает Алиса, глаза смотрят прямо в душу, кажется.       Слова бьют прямо в голову и в грудь. Но она не подает вида. Принимать удары с каменным лицом она умеет как никто другой.       — Я и не обижалась, — так же тихо отвечает Соня.       — Прекрати это, — просит Алиса, в голосе появляются нотки стали. — Я знаю, что поступила как тварь, но либо выслушай меня, либо прекрати делать больно.       Горькая усмешка вырывается сама по себе.       — Делать больно? Я? И чем же?       — Мы правда будем играть в эти игры?       Соня вскидывает руки, внутри так много всего, что, кажется, еще немного, и оно полезет из ушей.       — Да! — вырывается злобно. — Потому что тебе можно делать вид, что ты дружишь со мной ради смешных сообщений в чат, а мне нельзя сделать вид, что мне похуй?!       — Так тебе не похуй?       Мат из чужих уст звучит слишком неожиданно. Но сама Алиса будто на это не обращает внимания. Будто ничего такого! Смотрит пристально-пристально. Не дает взгляда отвести. Хочется сказать: «Пощади». Но светлые глаза напротив безжалостны.       — Скажи, что тебе не похуй, — просит она.       Соня даже одного слова выдавить не может, так неожиданно это слышать от Алисы. И так одновременно долгожданно и больно.       — Я пойду, — говорит Соня тихо, затягиваясь в последний раз и отбрасывая бычок куда-то в сторону.       — Скажи, — вновь просит девушка.       Соня не может. Не может.       Потому что ей вообще не похуй. Совсем. Ей ровно наоборот. Ей так не похуй, что говорить об этом нельзя. Ей так не похуй, что она бессознательно пришла сюда, чтобы увидеть ее, даже несмотря на то, что произошло вчера.       Ей так не похуй, что она все еще думает о чужих губах и не может прекратить. Вот настолько ей не похуй. Но она молча встает. Это все неважно.       Закидывает сумку на плечо, спускается на ярус ниже. Домой, в душ и спать. Не думать об этом, не думать о ней.       — Я сказала той девочке о тебе лишь потому, что мне нравится сидеть с тобой здесь, — говорит Алиса голосом проигравшей. — Это никогда не было в насмешку.       Соня слышать этого не хочет, поэтому ускоряется. Переступает на землю, стараясь не замараться в грязи окончательно. Хотя это смешно — она чувствует себя грязной постоянно.       — Я слышала про этот чат отголосками, но это такая глупость! Я подумала, что ты плохо отреагируешь, узнай про него и про то, что мои знакомые состоят там.       Сдержаться не выходит, Соня разворачивается в последний момент, встречаясь глазами.       — А как тебе моя реакция сейчас, а?       Это грубо. Потому что верить Алисе хочется до ужаса сильно, но это будет очередной ошибкой. Светлые глаза распахиваются, брови жалостливо подняты. Так чужое лицо не должно выглядеть, но выглядит. Из-за нее.       — Мне очень-очень жаль и стыдно…       — А должно быть похуй на меня, Алис. Пусть так и будет теперь, хорошо?       В этот раз она разворачивается окончательно, ответа не ждет. Он ей не нужен. Ведь она в него поверит, точнее — ее глупое сердце. А как понять, будет ли этот ответ не враньем? Никак. Очередная упущенная возможность.       Как говорит ее бабушка — неизбежное принимать равнодушно. Ровно так она и поступит.