capiat qui сареrе potest

Today, I thought about killin' you, premeditated murder,

You’d only care enough to kill somebody you love,

The most beautiful thoughts are always inside the darkest.

Just say it out loud to see how it feels,

People say, "Don’t say this, don’t say that."

Just say it out loud, just to see how it feels,

Weigh all the options, nothing’s off the table.

Today I thought about killin' you, premeditated murder,

I think about killin' myself,

And I, I love myself way more than I love you,

The most beautiful thoughts are always besides the darkest.

© Kanye West — I Thought about Killing You.

      Гермиона с сомнением смотрит на воронку, образовавшуюся посреди рабочего стола, до тех пор пока очертания Драко Малфоя и портключа не исчезают, оставляя за собой пустую, идеально чистую, без единой пылинки столешницу. — Джейсон, — она окликает секретаря, столь удачно нарисовавшегося на пороге кабинета, — принеси американо, пожалуйста. — Есть, мэм, — радостно кивает юноша.       Гермионе он импонирует: молод, услужлив, буквально этим летом окончил Хогвартс, получив очень приличные баллы ЖАБА, помнит, что она не пьёт кофе с молоком и сахаром, а главное, никогда не задаёт лишних вопросов. Хотя последнее с годами всё больше перестаёт казаться таким очевидным плюсом.       Иногда, думается ей, если б люди вовремя задавали друг другу нужные вопросы, то могли бы избежать множества ошибок, совершаемых на своём пути.

***

      Август 2000, Лондон              Гермиона мечется по первому этажу дома как раненый фестрал, спотыкаясь о ковры и новый велюровый пуфик, стоя́щий у входной двери.       Какого чёрта так долго? О чём столько времени можно говорить?       Она, кажется, опустошила все запасы успокаивающего зелья, но руки всё равно продолжает нервно потряхивать. Искажённое бешенством лицо лучшего друга до сих пор пугающей маской стоит перед глазами.       Гарри, прошу тебя, только без глупостей!       Хлопок аппарации раскатом грома проходит по прихожей. — Наконец-то! — она с волнением оборачивается, готовая кинуться ему на шею, чтобы успокоить и подбодрить, и в ужасе застывает. — Гарри, что ты…       Он выглядит как полуночная самайновская тень, оборотень, вдоволь напившийся крови, её самый страшный ночной кошмар, вмиг обернувшийся явью. Она инстинктивно зажимает рот ладонью, чтобы крик, рвущийся из груди, не разбудил Рона. — Что случилось? Lumos!       Гермиона зажигает свет на первом этаже в надежде, что это виде́ние пропадёт в ту же секунду, как дрожащие электромагнитные волны дотронутся до него — не срабатывает. Она с плохо скрываемым отвращением оглядывает растрёпанные потные волосы, бешеные глаза, состоящие из одних зрачков, перекрывших привычные зелёные радужки, съехавшие с переносицы очки, ещё не запёкшуюся, свежую кровь на кулаках, лице, джинсах, и задерживает взгляд на плохо застёгнутой ширинке. Здесь кровь другая, почти багровая, пропитала полотно насквозь, смешавшись с белыми разводами, сочится, потому что джинсовая ткань попросту не способна впитать её количество. Гермиона нервно сглатывает, сдерживая рвотный позыв. — Что ты с ним сделал? — одними губами, без звука. — Как думаешь?! — она не узнаёт его го́лоса.        Гарри почти рычит, оголяя зубы, на которых тоже заметны кровавые разводы. — Он хотя бы жив? — осознание произошедшего накатывает слабой запоздалой волной. — Не знаю, — сухо бросает Поттер, делая шаг к лестнице. — Не уверен. Я оставил его на Гриммо, сказал, что у него есть время до утра, чтобы собрать манатки и свалить навсегда. — Гарри, ты-ы-ы… — она не знает, что и сказать.       Ей кажется, любые слова сейчас обесценят то, что произошло, снимут ответственность. — А что ты хотела, — его голос похож на рык, — сука драная, когда заявилась со своей правдой к психу с приступами неконтролируемой агрессии?! Чего ожидала, мать твою?! — Что вы поговорите. — Поговорим о чём, Гермиона?! С единственным человеком, которому я открыл сердце, все свои мысли, самые тёмные из них, самые лучшие, мой дом, спальню, в конце концов! А он каждый день предавал меня вместе со своим ебучим отцом! Каждый день, понимаешь?!       Гермиона жалобно охает, инстинктивно отступая от него на несколько шагов, но не отрывая взгляда. Его красивое лицо с правильными чертами, искажённое гримасой злобы, впечатывается в её сознание, будто кто-то с силой вдавливает его туда. — О чём я мог поговорить с ним? — тон Гарри меняется, теперь больше напоминая жалобный вой.       Аффект постепенно отступает, но желваки продолжают бегать по щекам, уродуя хорошо знакомые, обычно дружелюбные и милые её сердцу черты. — Гарри, ты слишком… — опять обесценивание.       Она не сможет подобрать правильных слов этой ночью.       Он слишком что? Слишком перенервничал? Слишком драматизирует? Слишком остро реагирует? Всё не то! Да, Боже правый, судя по его внешнему виду, он буквально сделал из Малфоя какое-то подобие мясного фарша. Что здесь вообще можно сказать? — Ненавижу! — он переходит на крик и с усилием бьёт кулаком по новым идеально бежевым обоям, оставляя кровавый след на стене. — Гарри, прошу! — её голос звучит ещё тише, растеряннее. — Рональд уже спит, он вернулся с очень выматывающего задания. — Знаю, — сухо цедит Поттер, — я был там с ним. — Что ты сейчас чувствуешь? Просто озвучь это, — она пытается использовать психологические приёмы, почерпнутые в магловских книгах много лет назад. — Ты должен это проговорить. — Не знаю. Ненависть, боль, или ни хуя, — он поднимает руку и дотрагивается ладонью до лица, стирая стекающую со лба каплю пота и размазывая по нему кровь, — или вину. Тоже начинаю чувствовать. — Escuro!       Гермиона лёгким мановением руки убирает всё: кровь Малфоя, следы семени с джинсов и пот, алые разводы на стене, собственные слёзы, успевшие намочить воротник ночной рубашки. Не потому, что излишне трясётся над чистотой своего нового заботливо обставленного жилища. Она больше не в состоянии это видеть. Не вывозит. Сбега́ет от ответственности, как Гарри сбежал с Гриммо. — Скажи ещё Obliviate, пожалуйста, — жалобно стонет он, — а лучше Avada Kedavra, и иди спать. — Нет, Гарри, послушай… — Зачем ты вообще показала мне эти письма?! Зачем? Нахуя?! Не могла держать свою правду при себе?! — Я не... — она задыхается под его обезумевшим взглядом. — Только не ври мне, сука! Ответь! Зачем?       Нет. Она соврёт много раз после. Но не сейчас. Не в эту ночь. — Гарри, Джинни не могла прийти в себя, — голос дрожит и ломается как тонкий прутик, — ты с Малфоем, это стало для неё шоком. Для нас. Я не знала, что делать. Мы не верили, что его чувства к тебе чисты. Стали рыть что-то подтверждающее, искать какие-то доказательства. Вот я нашла. — Какая ты охуенная молодец! — Поттер снова рычит, глядя на неё с нечитаемым выражением. — Вы с Малфоем, — Гермиона продолжает, старательно подбирая слова, — ты же понимаешь, что это неправильно, противоестественно. Не потому, что вы оба парни, нет конечно. Просто он Пожиратель смерти, а ты герой войны, победитель. Вас не понимали, не могли понять. Никто. Ты читал «Пророк». Даже мы не всегда. А Джинни, она сестра Рона, хорошая, верная, не предавала, ждала тебя! Ну как же так, Гарри?!       Какой ебучий бред. Гермионе кажется, что она вышла на сцену читать детский стишок про бычка посреди кульминации трагедии Шекспира. Гарри молчит, глядя куда-то сквозь неё, будто он вообще не здесь, не в её доме. — Плюс ко всему, — Гермиона решает добавить убедительности. — Ты сам всегда говорил, что мечтаешь о семье, детях. Малфой не даст этого, а Джинни может. Мы все видели тебя с ней. — Ты драная профессор Трелони, чтобы что-то там видеть?       Она вздыхает, не находясь, что ответить на этот выпад. — Гарри, всё можно исправить, если хочешь. Вот посмотришь. Сейчас пройдёт несколько месяцев. Ты остынешь, он успокоится. Обсу́дите всё потом, простите друг друга. — Как у тебя всё просто. Думаешь, то, что я с ним сделал, можно как-то обсудить? Или простить? Простила бы Рону нечто такое?! — Не знаю.       Она устало качает головой. Эти бесконечные сутки свели их с ума. — Гарри, попытайся поспать, пожалуйста. Комнату для гостей на днях закончили обустраивать. Она твоя. На остаток ночи. — Ты меня проклянёшь, если я разнесу там всё к чёртовой матери? — Прокляну, — кивает, соглашаясь. — Мне нужно место, где я мог бы, — он умолкает, явно подбирая подходящее слово, — перебеситься. Если хочешь, я уйду. Пойду, куда угодно, сломаю что-то. Не знаю. — Нет! В таком состоянии ты никуда больше не пойдёшь. Уже где-то был и что-то сломал! — безапелляционно пресекает Гермиона. — Чердак в твоём распоряжении. Делай, что хочешь, только крышу не пробей. И пол. И стены, несущие. Обычные можешь пробивать. — Спасибо, — кивает ей Гарри, ступая на лестницу. — Прости мне это однажды, если сможешь. — Брось, Гермиона, ты не заставляла меня всего этого делать с ним. Я сам.       Она прислоняется к перилам, слушая его удаляющиеся наверх шаги. Где-то выше третьего этажа громко хлопает дверь, за ней кто-то отчаянно рычит, что-то падает, разбивается. И опять. И ещё раз. И снова. — Мерлин, дай нам всем сил!       Рон беспокойно похрапывает, когда она поднимается в спальню и, измученная, садится на кровать. Сна ни в одном глазу, хотя часы показывают уже половину четвёртого. — Accio, — пергамент и перо прилетают в руки.       Слова отказываются складываться в осмысленные предложения, и Гермиона пишет так, будто составляет телеграмму, кратко, чётко, с максимальным содержанием в каждом слове.       «Гриммо, 12. Малфой. Он там. Забери его, пожалуйста. Проследи за ним. Сколько-то дней. Я не знаю, сколько надо. Г. Г.»       Жестом подзывает сову. Гарри наверху надрывно кричит, явно доламывая что-то, принадлежащее ей или Рону. — Отдашь это лично в руки Блейзу Забини, — наказывает она птице. — Только ему и больше никому. — О Мерлин, что происходит? — Рон поворачивается на кровати, нащупывая тёплыми пальцами её ладонь. — Он вернулся? — Как видишь.       Гермиона пододвигает к себе одну из подушек, чтобы опереться, в тот самый момент, когда резкий треск пронзает сонную тишину дома. Она очень надеется, что это была обычная стена. — У меня такое ощущение, — сипло бормочет Рон, — что я снова в Норе и на чердаке опять беснуется упырь. Думал, мне это приснилось. — Так и считай, — грустно усмехается Гермиона. — Спи, Рональд. — Чем всё закончилось в итоге? — Утром. Всё утром. — Не понимаю, на кой чёрт ты влезла, — шепчет в подушку Рон. — Тебе что? Больше всех надо? — Но Джинни, — напоминает ему Гермиона, — мы должны были им помочь. Тем более к Малфоям действительно много вопросов. — Джинерва дура. Ей не нужны эти отношения, — отмахивается он. — Рон! Как ты можешь так говорить? Это твоя сестра! — Вот именно потому что она моя сестра, я желаю ей только всего самого лучшего. Джинни заслуживает человека, который действительно будет её ценить, а не парня, живущего с ней от безысходности, потому что его бывший любовник несколько лет кряду его обманывал, — отрезает Рон. — Нахуя ты это замутила, а?       Нужный вопрос. Очень нужный. Правильный. Жаль, что слишком поздно задан. — Bombarda! — наверху что-то оглушительно взрывается. — Долбаный упырь! — стонет Рон, накрывая голову подушкой. — Люблю тебя, дорогая. Очень люблю, но иногда решительно не понимаю.       Сова призывно стучится в окно, привлекая внимание, и Гермиона торопливо подпрыгивает с кровати, чтобы распахнуть ставни и забрать конверт.       «Объяснишь всё в понедельник у себя в кабинете. Он ничего не говорит. P.S. Мальчику-который-выжил лучше бы сдохнуть, пока я до него не добрался. Б. З.»

***

      Наутро, спустя три часа беспокойного прерывистого сна, она обнаруживает Гарри на чердаке в состоянии, которое даже лучший целитель Мунго нашёл бы проблематичным для диагностики. Он сидит, забившись в самый дальний угол, окружённый щепками, осколками, обломками и прочими доказательствами ночного погрома, плачет навзрыд, как маленький ребёнок, разломавший все игрушки.       Заботливо приготовленные для него сэндвич и кофе летят в стену. Гермиона садится рядом и, уперевшись головой в его плечо, рыдает вместе с ним в унисон.       Они говорят. Впервые за два года так долго. Так откровенно. Точнее, говорит больше он, сбивчиво, путано, с надрывом. Открывает ей всю подноготную их с Малфоем непростых отношений: как осознавали, отрицали, медленно сближались и наконец позволили себе рухнуть в эту бездну, отдаваясь ей полностью. Гермиона старается не прерывать, понимая, насколько ему необходимо сейчас выговориться, лишь изредка уточняет некоторые моменты для полноты картины.       И как получилось, что она все эти два года, занятая устройством собственной жизни, залечиванием послевоенных травм, идеальными ЖАБА, карьерой, строительством дома, ремонтом, болтовнёй с Джинни через камин по вечерам, дурацкой слежкой за Малфоями, под всей этой мишурой не замечала очевидного? Гарри был счастлив. Все два послевоенных года её лучший друг был охуенно счастливым человеком.       Гермиона припоминает редкие моменты совместного времяпрепровождения с ними. Гарри и Малфой были достаточно закрытой парой, что в общем-то, учитывая обстоятельства, объяснимо: редко звали на Гриммо, ходили по гостям или появлялись вместе на публике.       Гермиона вспоминает прошлогоднее Рождество, когда случайно застукала их на балконе во время одной из многочисленных министерских вечеринок. Они о чём-то увлечённо болтали, склонившись над перилами. Малфой тогда улыбался. И Гарри, её милый Гарри, тоже улыбался! Всё это казалось таким естественным и прекрасным! А теперь? Она сглатывает ком, сдавивший гортань, и вновь разражается протяжным воем. Гарри воет вместе с ней, уткнувшись лбом в колени. Гермиона запоздало думает, что теперь беспечно завтракающий на кухне Рональд Уизли наверняка считает, будто на чердаке его нового дома завелось аж целых два упыря.

***

      В понедельник Забини решает потоптаться гиппогрифом по её и без того надрывавшемуся все выходные чувству вины. — Как ты могла называть себя его подругой, Грейнджер, — орёт он на весь четвёртый этаж, — и не знать этого?! У нас бывший Слизерин целиком понимал, что Поттер — псих отъехавший! Что у него не просто проблемы, а мать его, огромные проблемища с самоконтролем! — Я знала, — оправдывается она сквозь зубы. — Я не оценила масштабов. Думала, он нервничает, но это проходит, что Гарри просто злится иногда. — Просто злится иногда?! — вскипает Блейз. — Грейнджер, часто ты бывала у них на Гриммо за этот год? Знала вообще, что там происходило? Как они жили? — Редко, — сокрушается Гермиона, роняя голову на руки. — Раз пять, может, в совокупности, и то недолго. Много всего навалилось после войны, и не до гостей было. — А до чего тебе было?! — Забини сжимает кулаки и утыкается ими в столешницу. — До чего, Грейнджер?! До того, чтобы перебрасываться со Скитер писульками и вскрывать совиную почту Люциуса в надежде вывести злых-презлых и коварных-прековарных Малфоев на чистую воду?! Ты хоть знаешь, что бывали дни, когда Драко заёбывался там всё восстанавливать после его приступов? Бывали недели, когда ни дня без этого не проходило! Он пытался помочь твоему драгоценному Поттеру! Подкидывал брошюрки, литературу, отправлял к мозгоправу, вывозил на пикники к озеру! И это работало, Грейнджер! Хуёво и медленно, но работало! Поттеру постепенно становилось лучше, пока не явились вы со Скитер и не пустили всё соплохвосту под мудя! — Блейз, — Гермиона вскидывает руки в пораженческом жесте. — Я пожалела об этом уже десятки раз. — Мало, — цедит Забини, разворачиваясь на каблуках к выходу. — Пожалей ещё миллион! Теперь сама голову своему дружку лечи! И себе заодно, пока твой синдром спасателя не довёл нас всех до Мунго, Азкабана или могилы! — Грейнджер, — он окликает её уже на выходе из кабинета. — Передашь Поттеру? — Да. Что? — Чтобы берёг геройское ебало в коридорах министерства, а то вдруг я тоже решу, что у меня проблемы с самоконтролем?!

***

      Когда Гарри на четвёртый день отказывается покидать чердак и вновь ослабевшей рукой, но с прежним остервенением отправляет поднос с едой в стену — слава Мерлину, обычную — Гермиона понимает: что-то надо делать. Само это не пройдёт. Она задумчиво вертит в ладонях горшок, разглядывая изразцы идеального камина, решаясь. — Хогвартс, кабинет директора, — горсть пороха летит за решётку.       Северус Снейп появляется на пороге её дома в обыденной излюбленной манере, проносясь будто летучая мышь мимо остолбеневшей Гермионы. — Где он, Грейнджер? — На чердаке. — Вы не могли выделить Поттеру спальню? — Снейп недоверчиво косится в её сторону. — Она ему сейчас не нужна, — прерывает их проходящий мимо по коридору Рон, — он считает себя упырём.       Вдвоём поднимаются на чердак в гнетущем молчании. Снейп склоняется над обессилевшим Гарри с палочкой, шепчет диагностические медицинские заклинания. — Что с ним? — с беспокойством бормочет Гермиона, спустя несколько минут его напряжённой работы. — Ничего страшного, — хмурится Снейп. — Полное эмоциональное истощение. Я составлю список необходимых зелий и отправлю те из них, которые труднее всего достать. — Знаете, Грейнджер, — они уже спускаются по лестнице. — Два дня назад я был в гостях у одного вашего сокурсника, Блейза Забини. Помните такого?       Гермиона лишь сдавленно охает, цепляясь за перила. — Так вот, — как ни в чём не бывало продолжает Снейп. — По несчастливому стечению обстоятельств в его доме тоже оказался пациент, которому требовалась срочная помощь. — Как он? — Говорю же, эмоциональное истощение. Попьёт зелья, отлежится — полегчает. — Я про Малфоя. — Ну, — Снейп будто взвешивает слова, которые сейчас озвучит, — скажем так, физические повреждения мне удалось исцелить. Насчёт моральных — не уверен, что залечить их возможно в принципе.       Они входят в прихожую молча, и, лишь приближаясь к порогу, он вновь обращается к ней: — Грейнджер, два дня назад, вечером, покидая поместье Забини, я лично мечтал прибить Поттера. Был рад, когда вчера вы обратились ко мне через каминную сеть и сообщили, что он уже помирает. — Это я виновата! — забывшись, Гермиона хватается за рукав его идеально чёрной мантии.       Снейп явно удивлён её внезапному порыву, не отстраняется. — Я попросила Скитер добыть письма Люциуса и показала их Гарри. По моему приказу Рита опубликовала часть из них в «Пророке». У меня есть некоторого рода компромат на неё, сэр, без меня она ничего не смогла бы с ними сделать. — Знаете, Грейнджер, — он смотрит на неё так, будто она только что перепутала безоар с Бальтазаром. — Что, профессор? — Спасайте, пожалуйста, домовых эльфов, Грейнджер, отъебитесь от людей.       Снейп аппарирует с порога, тёмным сгустком растворяясь в дневном свете. Гермиона несколько минут задумчиво смотрит ему вслед.

***

      Спустя две недели, по возвращении Гарри в аврорат, она становится свидетельницей неприятной сцены, разыгравшейся посреди атриума: один из молодых сотрудников Отдела тайн впечатывает национального героя носом в центральный фонтан, отламывая при этом внушительный кусок мрамора от статуи гоблина.       Дисциплинарная комиссия, срочно созванная по этому делу, разводит руками, когда стажёр аврората Поттер во время одного из слушаний собственной персоной появляется в дверях и сообщает, что всё это старые школьные шутки и он лично не имеет никаких претензий к Блейзу Забини.       С того памятного дня Гермиона Грейнджер, а вскоре Уизли, никого больше не спасает. За исключением эльфов — как без них — гоблинов, кентавров, лепреконов, а также вейл и представителей ещё нескольких менее распространённых магических рас. Вплоть до июля 2010-го, когда решает, что Гарри Поттера не помешало бы спасти во второй раз.

***

      Июль 2010, Лондон — Мэм, — Джейсон обеспокоенно просовывает голову в дверной проём. — А? Что? — спохватывается Гермиона, устало потирая виски. — Ваш кофе, мэм. Должно быть, остыл. Я могу принести новый. — Ох, спасибо, — она замечает кружку. — Я и холодный выпью. — Мэм, мадам Лавгуд ожидает вас в приёмной. У неё какая-то очень важная информация о массовой гибели урожая жаброслей в озёрах северо-западной Шотландии. — Попросите, чтоб посидела ещё минут пять.       Гермиона дотрагивается пальцами до остывшей чашки, вперивши взгляд в стол, на котором менее часа назад стоял настроенный министерский портключ. — Удачи, Малфой, — она осторожно салютует чашкой как бокалом с чем-то покрепче и делает глоток прохладного горького напитка.       Будто в действительности пьёт за его удачу.