Стань моим завтра

«Я собираю вещи

Говорить тут не о чем

Время нас не лечит

Превращает в мелочи

Я тебя не встречу

Больше никогда вообще

Время нас не лечит

Превращает в мелочи

Перестань обманывать себя

Тебе грустно так, не спишь ночами

Дело не в тебе, наверняка

Просто пустота шутит над нами

Когда сложно, в этом признаюсь

Ты знаешь

Меня тоже накрывает грусть волнами

Заново проверю пульс

Я таю, я таю, я таю»

KOCHNEVA — «Мелочи»

Кьяра

Я впервые дома у Артёма. После той нашей «прогулки» прошло несколько дней, но я до сих пор помню тот момент, когда Шастун предложил мне встречаться. Я согласилась без всяких раздумий. Глупо было отрицать, что Тёма мне нравился, что пробуждал во мне те чувства, которые я не испытывала никогда раньше. А ещё с ним было невероятно комфортно. Я не носила масок, не старалась быть «идеальной» в его присутствии. Могла позволить себе шутить на любые темы и не бояться осуждения. Артём стал для меня тем, кому я смогла открыться по-настоящему. И вот сейчас мне предстояло познакомиться с его отцом. Антона Шастуна я видела один раз в жизни, первого сентября, на той линейке. Ещё тогда я заметила, как они с Артёмом похожи. Может, не полностью, но черты и манеры сын унаследовал явно от своего родителя. А ещё глаза. Такие притягательные и красивые зелёные глаза. Он встретил нас в прихожей. На лице Шастуна-старшего отобразилось искреннее удивление, когда он увидел меня — видимо, сын не предупредил о моём визите. Всё же Антон Андреевич поздоровался со мной и улыбнулся: — Ты так похожа на отца, — сказал он, и я почему-то смутилась. — Папа, это Кьяра, моя девушка, — представил меня Артём. — Кьяра, это мой папа, Антон Андреевич. — Можно просто «Антон», — перебил мужчина, и я кивнула. Антон так Антон. Мне даже легче. Я разуваюсь и ставлю начищенные до блеска чёрные ботинки на коврик, а Артём помогает мне снять лёгкую куртку. Осень постепенно входит в свои права, и погода становится всё холоднее с каждым днём. — Проходите на кухню, — говорит Антон. Мы идём прямо за ним, и я оказываюсь в небольшой, но чрезвычайно уютной кухне с новой гарнитурой и кирпичной отделкой на стене. Большие окна открывают вид на двор и детскую площадку, где резвятся дети. — Присаживайтесь, а я поставлю чайник. Ну, рассказывайте. Кьяра, мне интересно узнать о тебе всё. Антон улыбается, и я не могу подавить смешок. Он кажется таким открытым и искренним, что я расслабляю плечи, позволяя себе отойти от роли «идеальной девушки». Следующие полчаса мы болтаем о жизни, я рассказываю о нашей школе, о моих хобби и о папе. Последняя тема интересует Антона больше всего. — Кьяр, я знаю, что это крайне вопиющая ситуация. Честно, я и сам в шоке. И я рад, что ты с пониманием относишься ко всем этим… неожиданностям, — говорит папа Артёма, рассматривая кружку. Он не поднимает глаз, и я вижу, что он крайне смущён. Вроде взрослый мужчина, а ведёт себя как подросток, влюбившийся первый раз. Да Артём больший газ, чем его отец! — Знаете, что я вам скажу, — я ставлю чашку с чаем на стол. — Идите к нему. Прямо сейчас. Возьмите какой-нибудь алкоголь: вино, виски, водку. Что-нибудь. Папа сидит и тухнет там один с тетрадями, ему сейчас как никогда нужна компания. А зная его, мой отец никогда не сделает первый шаг. Он слишком боится. Но если вы уверены, что он действительно тот человек, который способен сделать вас счастливым, и что вы можете дать ему что-то, то идите. Антон ошарашенно смотрит на меня, его глаза округляются, но я полна решимости. Мои слова — правда. Мой папа ещё больший тормоз, чем Шастун, а этим двоим просто необходимо поговорить. — Как дети малые, ей-богу, — добивает Тёма. Я смеюсь. И правда, дети. Но Антон приятно удивляет меня: он встаёт и удаляется в комнату, а через пару минут возвращается в простых синих джинсах и свободной тенниске, в его руках тёплая толстовка и пакет. — Что любит пить твой папа? — спрашивает он. — Кроме горячего американо без сахара. — Вообще, вино. Но от другого он тоже не откажется, — хихикаю я. Антон кивает и начинает рыться по ящикам, а через мгновение достаёт бутылку «Jordan». Что ж, неплохо. — Берите две, — я откидываюсь на спинку стула и насмешливо смотрю на бутылку красного вина в руках отца моего парня. — Лучше три, — подначивает Артём. Я утвердительно киваю, а рука парня ложится на моё плечо и прижимает к тёплой и широкой груди. Антон несколько секунд с умилением смотрит на нас, а затем достаёт ещё пару бутылок из ящика. Он складывает их в пакет и спрашивает: — Ой, а закуску надо? — Мы тоже не в конуре живём, — надуваю я губы. — У нас есть много еды, так что не беспокойтесь. Мы провожаем Антона до двери. Артём всё так же прижимает меня к себе, и я ощущаю запах его тела. Нежный кофейный аромат окутывает меня, и я будто сливаюсь с ним, становясь одним целым. Антон суетится и сильно волнуется. — Благословляю вас, дети мои, — Артём в шутку чертит в воздухе крестик. Я заливисто смеюсь, и на лице Антона появляется заметное облегчение. — Да расслабьтесь! — бросаю я. — Он вас не выгонит. А если выгонит, то я оставлю его без ужина в следующий раз. — Спасибо вам, ребят, — искренне благодарит нас Антон. — Тём, береги её. Артём целует меня в макушку, и я готова превратиться в розовую лужицу прямо здесь. — С Богом! — машу я на прощание. Антон уже собирается закрыть дверь, как вдруг Тёма выпаливает: — Не забудь про презервативы! Отец награждает его гневным взглядом, но парню всё равно. Мы смеёмся, и дверь за Шастуном-старшим закрывается. Ключ несколько раз поворачивается в замке, и в квартире наступает тишина. — Ну что, принцесса, — нарушает её Артём. — Пойдём смотреть сериал. Что на этот раз? — Давай на твой вкус, — я встаю на носочки и чмокаю Тёму в нос. Он обхватывает моё лицо ладонями и притягивает меня к себе за поцелуем. Господи, как же я его люблю.

Антон

Сказать, что я волнуюсь? Да меня так не трясло ни когда мама нашла сигареты в моём школьном рюкзаке, ни когда я узнал, что Ира беременна, ни когда она собирала вещи, чтобы уйти. Попов — это вид наркотика, не иначе. После того вечера мы несколько раз переписывались и виделись по утрам в кофейне. Он, как всегда, заезжал за своим горьким американо, а я наполнял двойной латте различными сиропами и топпингами. Я подъезжаю к уже знакомому подъезду, без труда набираю код, который мне продиктовала Кьяра, подъездная дверь с писком открывается, и я попадаю внутрь. Лифт несёт меня наверх, и вот я оказываюсь перед квартирой. Долго мнусь у двери, обитой чёрной кожей, задерживаю палец над звонком. Вдох-выдох. Раз, два, три… Считаю до десяти, делаю ещё один глубокий вдох и наконец жму на заветную кнопку звонка. Раздаётся громкий треск. Он бьёт по ушам и заставляет меня вздрогнуть. Я слышу знакомый голос и шаги, шорох ключа в замке, а затем вижу его. Попов стоит передо мной в домашних серо-чёрных штанах в крупную клетку, а его грудь обтягивает тонкая чёрная футболка, не скрывающая мышцы, а лишь подчёркивающая их. Рельефные руки, идеальный торс, а небрежно лежащие набок волосы добавляют Арсению уюта. Голубые глаза заинтересованно смотрят на меня. Мне хочется обнять его, подхватить на руки и прижать к себе крепко-крепко, вжать в собственное тело со всей силы, спрятать и оставить у собственного сердца навсегда. Вслух я в этом признаваться, конечно же, не собираюсь. Наверное, никогда. — Привет, — мнусь я с ноги на ногу. — Может, пустишь? Я с гостинцем, — поднимаю пакет с вином и слегка машу им, чтобы Попов услышал характерный стук бутылок. Его напряжённое лицо заметно расслабляется, а на губах даже появляется улыбка. Он отходит в сторону, пропуская меня в квартиру. — Проходи. Я, если честно, не ждал гостей. Поэтому не прибрано. Я отмахиваюсь на эту его фразу и прохожу внутрь. Я что, «Ревизорро» и пришёл проверять, какой слой пыли на его верхних полках? Как только я захожу в квартиру, в нос сразу же ударяет запах свежести и ходящего цитруса. Так пахло и от Попова. Здесь всё пропитано им, будто бы Арсений заполняет собой всё пространство. Я разуваюсь, снимаю кофту, и край тенниски поднимается, оголяя мой торс. Стягиваю толстовку через голову и вешаю на крючок для одежды. Поворачиваюсь к Арсению, который неотрывно смотрит на меня, а точнее — в район моего живота, где ещё секунду назад виднелся кусок оголенной кожи. Он облизывает губы, и от этого жеста у меня внутри всё переворачивается. Я смущённо запускаю пятерню в волосы и провожу по ним ладонью. — Что ж, — Арсений прокашливается, но его голос всё равно звучит чрезвычайно хрипло. Чёрт, его голос слишком сексуальный. Хотел бы я быть его учеником: я бы с открытым ртом ловил каждое его слово. — Пойдём в гостиную. Я киваю и направляюсь за ним. Шагаю по квартире, погружённой в полумрак. С такого ракурса мне открывается прекрасный вид на широкую спину Арсения, обтянутую тонкой тканью его футболки. Она подчёркивает напряжённые мышцы, и я думаю, как же приятно к ним прикасаться. Надо будет убедить Попова, что ему необходим массаж. Навру ему что-нибудь про лицензию массажиста — я готов на всё, лишь бы только прикоснуться к его разгорячённому телу. Мы проходим в просторную комнату. Единственный источник освещения здесь — догорающий закат за окном. Я смотрю на большой шкаф, наполненный книгами, широкий диван тёмно-вишнёвого цвета и маленький кофейный столик. На стене напротив висит большой телевизор, а на полу расстелен мягкий пушистый ковёр. Арс указывает на диван, и я усаживаюсь на него, чувствуя мягкость обивки. — Расчехляйся, — говорит Попов. — Прям сразу? — наигранно удивляюсь я. — Дурак, — качает головой Арсений. Я с широкой улыбкой достаю содержимое пакета и ставлю три бутылки на прозрачный столик. Попов присвистнул от такой неожиданности: — Ух ты. Вот это да. — Решил, что надо удивить тебя. — Сейчас принесу закуску. Арсений удаляется, а я остаюсь один на один с его невероятно мягким диваном и моими влажными фантазиями. Что ж, нас трое, это уже неплохо. В голову лезут непристойные картины, где Арсений лежит подо мной на этом самом диване. Его бледная кожа контрастирует с глубоким тёмным цветом обивки. Я завожу его руки вверх, осыпая поцелуями крепкую грудь, оставляя на ней засосы и укусы, цепляя мочки и ключицы. Он выгибается, когда мой язык касается особо чувствительных точек, а сладкие и томные стоны разносятся по всей комнате. Я прикрываю глаза от наслаждения, и в джинсах становится тесно. Жар подступает к низу живота и стягивается тугим узлом в области паха. Желание сейчас застилает мой разум. Господи, мне надо лечиться. Арсений, ну вылечи меня, ну пожалуйста. Попов, будто на зов, приходит в гостиную. В его руках большая тарелка с тонкими ломтиками сыра и мяса и штопор. Он ставит закуску на стол и вновь исчезает, но возвращается спустя мгновение с парой бокалов. Арс изящно откручивает пробку от вина штопором и разливает его по бокалам. Садится рядом со мной, и наши колени соприкасаются. Меня прошибает разряд электрического тока. — Что ж, выпьем за встречу? — он смеётся, а я завороженно наблюдаю за его рукой. Пальцы сжимают тонкую ножку бокала. Я киваю и шумно сглатываю. Мы чокаемся, звон стекла раздаётся по всей комнате. Прохладная кроваво-красная жидкость попадет в рот и будто проникает под кожу. Я не могу перестать откровенно пялиться на Арсения. Слежу, как дёргается его кадык, как он облизывает красные из-за вина губы, как тянется за тонким кусочком сыра и с удовольствием жуёт его, прикрывая глаза. — Давай говорить, а то тишина напрягает, — честно признаюсь я. — Давай, — кивает Арс и ставит бокал на стол. — Ты знаешь, что Кьяра с Артёмом встречаются? Я киваю: — Да. Тёма в тот же вечер сказал. Пусть встречаются. Кьяра ему так нравится, ты себе не представляешь. Эх, юность… — мечтательно тяну я. — Где мои шестнадцать? — Сейчас жизнь ничуть не хуже. Знаешь, я в шестнадцать познакомился с женой. Её звали Алёна. Она перевелась в наш класс. Мы начали встречаться только после выпуска, потом поженились на последнем курсе в универе, а там и Кьяра появилась. Вот только счастье наше продлилось не долго, — его голос сорвался, а глаза заблестели. А может, это мне показалось. — Алёна попала в аварию. В неё вонзилась фура. Она умерла на месте. — Арс, мне жаль, — я накрываю его ладонь, лежащую на колене, своей и крепко стискиваю пальцы в знак поддержки. Теперь я понимаю, почему Арсений так боится открываться. Понимаю, зачем он носит маску вечно холодного и отстранённого. Его сердце уже разбилось, и боль потери нельзя сравнить ни с чем. Он боится. Боится, что, оголив свою душу, снова поранится. Вот только я не ношу с собой оружия. — Да ладно, прошло уже много лет. Мы с Кьярой научились жить вдвоём. Переболели, прошло. Время кое-как залатало глубокий шрам. Но, если быть честным, иногда я чувствую себя таким одиноким. Сижу вот так, смотрю в одну точку и понимаю: я столько лет один. Никого к себе не подпускаю. И думаю… — моё сердце начинает биться быстрее. — Думаю, может, стоит попробовать? Снова разрешить себе любить? Я сглатываю и начинаю лихорадочно шептать: — Арс, ты невероятно сильный человек. Ты пережил такое горе. И оправился. Воспитал дочь. Замечательную девушку. Но стоит подумать о себе, Арс. Отпусти. Откройся чему-то новому. — Я попробую. — Попов, ты такой… — мой голос срывается. — Какой? — он смотрит прямо в глаза, и между нами считанные сантиметры. — Такой красивый. — Красивый? — Арсений едва заметно улыбается. Я наклоняюсь ещё ближе, в нос ударяет запах цитруса. — Ты мне нравишься. Лоб ко лбу. Пальцы касаются его челюсти, опускаются вниз до шеи. Трепетные и осторожные касания сводят с ума. Сейчас эти слова нужны не мне одному. Я чувствую, как Арс в них нуждается. — Повтори, — требовательный голос проникает под кожу. — Нравишься. Очень сильно. Очень. — Ещё. «Нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься, нравишься». Касания становятся всё более смелыми и откровенными. Наши губы наконец находят друг друга, сливаясь в жадном, но не менее нежном поцелуе. Мы оба чувствуем, как нуждаемся друг в друге, словно этот поцелуй — единственная надежда, возможность срастись. Я не могу дышать, потому что моё дыхание перехватывает от ошеломительного вкуса его губ. Язык обводит контур его губ, я легонько прикусываю нижнюю, и Арс издаёт сдавленный стон прямо мне в губы. Воспользовавшись этим, мой язык с лёгкостью проникает в его рот, обводит зубы. Я чувствую, как по всему телу бегут мурашки. Арсений настойчив, его губы требовательные и мягкие. Поцелуи пьянят куда лучше вина. — Ты, — шепчу я сквозь поцелуй. — Самый лучший человек. Арсений смеётся мне в губы, а его рука ползёт под ткань моей тенниски. Он снимает её и припадает губами к шее. Еле оставляет на нежной коже засос, заставляя меня возбуждаться от безумного коктейля боли и наслаждения. — Даже сейчас? — спрашивает Арс. — Даже сейчас, — подтверждаю я и нависаю над Арсением, вжимая его в диван. Тук-тук. Тук-тук. Кто-нибудь, проверьте мой пульс.