радиоактивные

«Проблема заключалась в том, чтобы заставить шестерёнки промышленной машины вращаться без повышения благосостояния людей во всем мире. Единственным практичным решением оказались непрерывные военные действия.

Основная функция войны – уничтожение, необязательно человеческих жизней, но продуктов человеческого труда. Война крушит, отправляет в стратосферу, топит в океанских глубинах ресурсы, которые в ином случае можно было бы использовать, чтобы обеспечить массам комфортную жизнь, отчего они в долгосрочной перспективе стали бы слишком разумны.»*

И, по правде, то, как мы до этого дошли, было странным. Быстрым, несуразным, выбивающим из колеи. В обычное время, когда ты ходишь на учёбу, покупаешь продукты в магазинах и ужинаешь под яркими цветами телевизора, где показывают очередную дораму, коих было множество, если не чуть больше, – время идет статично. Оно непрерывно. Тягуче. Но стоит только отвлечь своё внимание, как всё происходит слишком быстро, без какой-либо подготовки. С размахом.  Джисону было двенадцать, когда началась война. И столько же ему было, когда на центр Сеула упала ядерная бомба.  Свой тринадцатый день рождения он провёл в стенах бункера, с одним лишь желанием, которое преследовало всех. Даже если они врали и упорно делали вид, что это не так. Он не хотел умирать.  Цеплялся за свою жизнь с поражающим вдохновением. Когда ел кашу из консервной банки, когда играл в классики с девчонками на пыльном цементном полу. Когда держал за руку умирающую мать, хоть это и случилось спустя три года.  Умирать не хотелось ни в двенадцать, ни в пятнадцать. А вот в двадцать два почему-то захотелось.  И может, это было связано с распределением его в низшую фракцию коробок, а может, – с отчаянным и прожжённым одиночеством. Он не знал.  Как-то мимо его детских или подростковых, покрывшихся первыми прыщами ушей, прошло деление на фракции. Их было три. Иллюзоры – те, кому судьба улыбнулась (не совсем так, как ожидалось, а может, и наоборот, отвернулась. Судить об этом пока сложно). Радиация впиталась в стены, атмосферу и человеческую плоть, подарив при этом способности некоторым. Тем, кто с молоком матери впитал в себя радиационный фон, посчастливилось попасть именно к иллюзорам. Они отважно боролись с аномалиями пространства, материи и по списку. Попасть к ним – мечта многих. Там и дневной паёк лучше, и отношение как к новым мстителям, не иначе. Всё-таки повезло ему, что он успел застать существование Капитана Америки и Железного человека до того, как комиксы с их участием разъело ядерным взрывом.  Проводники – те, кому удача тоже улыбнулась, но скорее на полшишечки. Сильные, выносливые, защитники нового мира. По-своему сумасшедшие, с оружием наперевес. Смешно, что даже война и её последствия не заставили людей уничтожить любое оружие к чертям. Проводники следят за новым порядком, потому что законов, в старом их понимании, больше нет. Здесь в целом нет ничего, кроме перманентной тоски по тому, что уже не вернуть.  И коробки. Если говорить красиво, то КУБ – Команда Утилизации Биоотходов. Изначально название они получили потому, что на их плечи легла задача по захоронению тел. Не тех, что сгорели до пепла. А тех, кто умирал на чужих руках, пока с них лоскутами слезала кожа и отказывали органы. Их хоронили в свинцовых гробах, похожих на коробки, и закапывали в смеси привезённого со всей страны бетона, земли и песка. Так и получилось, что они – коробки. Отныне и навсегда.  Джисон получил свой статус коробочного мальчика на побегушках в четырнадцать. Больше нет понятия «рано повзрослел», плевать всем на твою тонкую душевную организацию и нестандартный творческий мыслительный поток. До тех пор, пока у тебя есть руки, ты – единица общества. А единицы работают на благо страны, от которой остались лишь отголоски и воспоминания, чтобы в итоге слиться с кучей таких же единиц, а значит, вы теперь – сотня. Тысяча. Миллион.  Последнее – явное преувеличение, миллиона не наберётся, даже если сложить все ближайшие поселения фракций вместе, но это всё, что осталось. Мечтать.  – Хан Джисон, чёрт бы тебя побрал, если ты сейчас же не возьмёшь лопату и не начнёшь работать, то я отправлю тебя поближе к скотомогильнику! – Старый пень, имя которому Ким Хёнджун, держался за поручень и истошно кричал на каждого, кто, по его скромному мнению, плохо работал.  Это был толстый и потный мужчина лет пятидесяти, который раньше выполнял роль незатейливой канцелярской крысы. С мерзкой блестящей лысиной на голове и морщинистыми складками на лбу. Теперь же он дослужился до начальника отдела по утилизации заражённых вещей. Утилизацией это, конечно, назвать сложно. Они в респираторах и толстых резиновых перчатках закапывали предметы, которые искрили не хуже слоновьей ноги под Чернобыльской АЭС. Но к скотомогильнику никто не хочет, поэтому пришлось взять лопату и продолжить. Его сегодняшний подарок судьбы – с десяток металлических кружек. Но это куда лучше, чем смотреть на выглядывающие из-под земли полчища хребтов, черепов и рогов. Которые приправят сверху начавшимися разлагаться тушами, с опарышами в коровьих глазницах, превращая эту яму в болото сгнившей слизи. Она прилипает к резиновым сапогам, потом трудно отмыть.  И то, как Джисон оказался на периферии двух миров, было… выматывающим. Пусть он и провёл десять лет в новом, пугающем мире, но ещё помнил запах глянцевых страничек журнала. Знал, что такое магазин, и чувствовал вкус шоколада где-то на корне языка. Вот это знание того, каким мир был раньше, убивало. Резало наживую. И заставляло пропитываться завистью к тем немногочисленным детям, что уже родились при крахе всего и вся. Им неизвестно, что они упустили и по чему обязательно нужно скучать. И сидя ночью на своей кровати, в окружении таких же, он будет вспоминать и плакать. Тихо, чтобы никто не услышал и не подумал, что уже можно показать всем своё отчаяние. Потому что вся эта система держалась на тоненьких спичках и могла сломаться в любой момент, стоит только таким как он (сотням), вспомнить и расплакаться. Слёзы – это не слабость, но недостаток нового мира, который отчаянно хочет превратить всех в бездушные машины труда. И если по этой системе пойдёт трещина, маленькая и незаметная, то она обязательно разрастётся до щели, а после и скважины. Им нельзя помнить прошлое, это знание хотят выскрести из подкорки, пусть и поцарапав черепную коробку. В Новом мире нет места прошлому, иначе всё, что было построено за эти десять лет, канет в пропасть. В первые дни, в бункере, после того, как прошла первая вспышка паники, была в основном тишина. Все думали. В двенадцать лет великие думы ещё не постичь, но Джисон тоже думал. Как и все. Только о своём. Скучал по кошке, которую не пропустил блок-пост при выезде из города. Она, наверное, не понимала, почему хозяева её бросили, оставив только небольшую переноску. То, что кошки уже давно нет в живых и умерла она быстро, хоть и ужасной смертью, он понял только через год. И лучше бы не понимал дальше, потому что в этом случае незнание куда лучше. После того, как всеобщее молчание сменилось историями минувшей юности стариков, начались молитвы. Любому Богу, который услышит. Наверное, примерно в это же время, а может чуть позже, появился он – Новый Бог ядерного мира. Его рисовали кровью, рвотой или куриным бульоном из консервной банки на стенах. У него постепенно появились молитвы, евангелие и последователи. Новый Бог, впрочем, не представлял из себя ничего, что выходит за рамки, так как после того, как на твою страну падает снаряд, ты больше не думаешь категориями того, нормально это или нет. Это был огромный глаз, из которого во все стороны тянулись чёрные щупальца. В каждом уголке должен был быть алтарь, куда приносили особые ценности – бутылочку воды, страницу книги или лапу плюшевого медведя. Ценности всё-таки у всех разные и зависят от возраста подносителя. В пункте утилизации, где он работает последний год, тоже есть алтарь. Его обставили парафиновыми свечами и украсили трупами мух, комаров и сороконожек. Смысл в этом, естественно, имелся. Насекомые живучие. А значит, Новый Бог тоже будет жить, несмотря ни на что. Но Джисон в него не верил так же, как не верил в то, что в его жизни будет что-то хорошее. Ядерный взрыв забрал с собой даже счастье. Коробки, помимо утилизации заражённого сырья, также занимались воспроизводством и добычей. В специальных экспедициях, которыми руководили проводники, искали остатки всего. За десять лет им удалось научиться очищать воду в промышленных масштабах, которую потом развозили в остальные фракции. Даже смогли вырастить продовольствие в теплицах, куда свезли почву с незаражённых участков других стран. И эти же страны поделились с ними животными: коровами, курицами и свиньями. Но мясо, особенно не синтетическое, а настоящее, было редкостью. Им давали маленький кусочек настоящего мяса лишь в праздники или день рождения. Сотен трудно накормить, так как фракции состоят из тысяч сотен. Спустя два года бункерной жизни матери Джисона пришла счастливая весточка о том, что ей одобрили гуманитарную визу в Новую Зеландию, которую не коснулись ядерные разборки. Был уничтожен не весь мир, осталась пара-тройка стран, которые держались на плаву, большую часть времени занимались гуманитарной помощью и принимали определенное количество беженцев в месяц. Но мать Джисона отказалась. – Джисонни, кто, если не мы? – сказала она за ужином в общей столовой, разорвав письмо и завернув его в тоненькую салфетку подальше от чужих глаз. Шансы на спасение из этого кошмара были уничтожены его альтруистической матерью, поэтому не оставалось ничего, кроме как смириться и поверить в то, что будущее страны полностью зависит от четырнадцатилетнего мальчика с лопатой. Так он и ходил восемь лет с этой грёбаной лопатой наперевес. Деваться было некуда. Естественно, был шанс сдать нормативы и пройти отбор в проводники. Но где Джисон, с хилым и проблемным здоровьем, иссушёнными от голода мышцами и хронической апатией, и где – сильные, выносливые проводники-ублюдки? Они никогда не славились своим миролюбием, и мальчиков с нежной душой там особо не жаловали. По слухам, которые доходили до него нелепыми обрывками, перетекающими из ушей в уши, было ясно одно – это настоящие убийцы, которым плевать хотелось на моральные нормы и принципы. У таких рука с оружием не дёрнется даже перед новорождённым. И что уж говорить о вполне взрослом и наивном Джисоне, который до сих пор летает где-то там и жалеет каждый камень на пути. А иллюзоры… Мечтать не вредно, но он уже давно пересёк черту возраста, когда всплывают новоприобретённые способности. Причём пересёк вприпрыжку и даже отошёл на несколько шагов вперёд, чтобы уж наверняка не задело. Эти новенькие способности – в целом дело мутное и плохо исследованное. Он знает, что детей и подростков проверяют на способности каждый год в лабораториях на странных аппаратах, а уже потом, если опасения подтверждаются, их отпускают в этот мир во фракцию иллюзоров. Наверное, если бы не обстоятельства, именуемые аномалиями, то их держали бы в подвалах и исследовали намного дольше. Но выхода нет, либо твою ногу зажуёт во временной петле, где она день за днём будет проживать жизнь ноги айдола, либо ты отпустишь бедного ребёнка, чтобы он любезно разобрался с этой сюрреалистичной шуткой времени. Деваться, опять же, некуда. Совсем недавно, буквально пару лет назад, – а может, и три года? Джисон честно не помнит, однотипные дни превращают твою жизнь в непрерывную линию – группа иллюзоров разобралась с нависшим над городом облаком термоядерных остатков. Оно висело там давно, с самого момента серии ядерных ударов. Хоть это не аномалия, а новости о способности по контролю погоды, вроде как, передано по сарафанному радио не было, им всё равно это удалось. Коллега по цеху, с которым они вместе сегодня закапывали чашки, весь день говорил о том, что это наверняка дело рук Мирового правительства, которое до сих пор существует и в целях контроля демографии заставило конфликт государств разразиться ядерным взрывом. Верилось в это с трудом, Джисон всё-таки больше был ребёнком старого мира, который во всемирные заговоры не был склонен верить. Но иногда вскользь всё же проплывала мысль, что, может быть… Но он старался гнать её куда подальше, потому что рациональная часть мозга этот бой все ещё выигрывала. На улице ужасно холодно, холод пробирается даже сквозь толстую куртку из шерсти уродливого болотного цвета. Всем сотням выдают такие. Видимо, чтобы видеть ничтожеств издалека. Классовая система с приходом ядерной доктрины не только не пропала, но еще и умудрилась закрепить свои позиции и прорасти корнями в почву. Если раньше он был мальчиком из бедного района, то теперь он мальчик из низшего класса сотен. Приятно, что хоть что-то остаётся стабильным. Джисон растирает ладони друг о друга и в итоге засовывает их в карманы, стараясь не уронить респиратор, который держит подмышкой. Шатаясь из стороны в сторону идет к посту, чтобы сдать смену и уйти уже наконец-то в свою комнату. Оставляет за собой смешной след отпечатков ботинок на грязно-сером снегу. А макушку припекает солнечными лучами, но их всё равно недостаточно, чтобы согреться. Хотя это приятно – чувствовать и видеть солнце, после стольких лет его отсутствия. Пару лет назад даже пробегала мысль, мол, солнце он себе придумал и его никогда не существовало. Потому что холод тогда был ещё более суровым, доходящим до минус сорока, что для Кореи было абсолютным рекордом. Но солнце есть, а где-то внутри, вместе с ним, теплится надежда, что это всё временно и обязательно пройдёт. Ким Хёнджун спокойно сидел в будке, которую они называли постом, и пил буро-малиновую слизь из заляпанной кружки. Иногда, в качестве исключения, посматривал в панорамное окно и передавал по рации замечания. Когда Джисон заходит к нему, отряхивает ноги от снега о коврик, то замечает, что с этого ракурса они выглядят действительно забавно. Толпы маленьких человечков в болотных куртках и респираторах, которые старательно копаются в земле, будто ребята на детской площадке. Но долго на этом внимания не заостряет, потому что живот протестующе бурчит, намекая, что он вполне заслужил обеденный паёк, и желательно – поскорее. Складывает респиратор в шкаф к остальным и протягивает свой пропуск начальнику, дабы он, в свою очередь, написал его личный номер в журнал, тем самым отмечая, что свою смену он честно отработал. – Смузи, – говорит Ким Хёнджун, замечая вопросительный взгляд, которым Джисон сверлил его кружку с самого прихода сюда. – Из моркови и свёклы, попробуй обязательно. Джисон лишь кивает головой и кланяется, решая не говорить, что сотням о свежих овощах можно только мечтать в овощных снах. Выходит с чувством облегчения и выполненного долга. Поглубже вдыхает морозный воздух и, собравшись с силами, уходит с полигона. Прижимая руки к груди, торопливыми шагами направляется к их общежитию, которое находится минутах в десяти ходьбы. Дорога идёт через железнодорожные пути. С разбегу перепрыгивает рельсы, оставляя их позади. Они уже давно заросли травой и заржавели: это след старого мира, который отчаянно хочет уничтожить этот новый, чужой и прожжённый радиоактивной сединой мир. С генетическими сбоями, пространственными аномалиями и сверхспособностями у новорождённых. Война забрала у него дом, семью и привычный уклад жизни. Его обокрали. Нагло украли жизнь, которая была уготована, и подсунули это. Джисон на сто один процент состоит из концентрированной тоски. Завтракает с мыслями о прошлом, вспоминает о тёплом море за работой, засыпает с фантомным ощущением минувшего. Они все – ходячие мертвецы. У всех тех, кто работает в одном с ним секторе, есть пятнадцать-двадцать лет невыносимой жизни. А потом уже следующее поколение будет хоронить их в свинцовых гробах. Они пропитаются радиацией настолько, что их тело уже не сможет справиться. И они уйдут. Чтобы освободить место тем, кто даже не застал иного мира. Но им же проще. Выросшие бункерные дети будут знать о прошлом лишь по рассказам родителей. О мире, что они упустили по собственной глупости. Его мать работала в отделе утилизации биотходов. Проще – помогала хоронить тела. Когда она приходила с работы, от неё пахло нафталином, разложившейся плотью и практически неуловимой сладостью, которую можно было расценивать как запах смерти. Она сама похоронила себя на этой работе. Радиация разрушает человеческую ДНК, сжирает изнутри, убивает. Если сахар – это белая смерть, то как назвать это безобразие, перестраивающее организм по кирпичикам, с облезшей кожей и отказывающими органами? Пятнадцатилетний Джисон уверовал в Нового Бога, когда склонился над её практически безжизненным телом. И открестился навсегда от веры в момент, когда её унесли замотанной в белую простынь. Смертники. Так коробки называли тех, кто работал в том отделе. Потому что они долго не живут. Подписывают себе приговор на медленное убийство, чтобы в конце концов быть погребёнными следующими самоубийцами. Сейчас этот отдел практически пуст. Новые тела стало принято сжигать. Раньше, из-за слишком большой нагрузки, это было затруднительно. Было легче и проще скинуть тела в братскую могилу, а не заниматься процедурой ритуального сожжения. Джисон рад тому, что его тело сожгут вместе с парой-тройкой таких же. Это гораздо лучше, чем быть сваленным в яму, как забитое животное. А еще он помнит, как ловили и отстреливали любую живность, которую могли найти, – чтобы не забредала и не заносила радиационную заразу на очищенные территории. Собачек, кошечек и даже кроликов. Это цена, которую пришлось заплатить за собственную беспечность. Неподъёмный груз вины висит на шее до сих пор. Они должны были быть в ответе за тех, кого приручили, но вместо этого некоторым приходилось брать в руки камень и… делать всё самим. Потому что волонтёров не хватало, обычных людей не хватало. Лишь немногие смогли перестроиться за короткий промежуток времени. И то – делали это с надеждой, что это – не навсегда. Совсем скоро все вернётся к тому, как было, и они смогут жить дальше, вспоминая произошедшее в кошмарных снах. Но лучше не стало. Стало никак. Джисон ковыряется вилкой в серой субстанции, которая почему-то называется кашей в их местной столовой. У неё мерзкий, противный привкус из-за добавленного витаминного комплекса, которым их кормят, как животных на скотобойнях. И искренне удивляется, когда находит там кусочки моркови. Таким как он, сотням, достать свежие овощи можно только через чёрный рынок. Обменять на что-то более ценное, что ты найдёшь, пока будешь возиться в радиоактивной земле. Он уже пять лет хранит обручальное кольцо его матери во внутреннем кармане куртки. Это его заначка. Шанс, что если всё будет совсем плохо, то он хотя бы не подохнет от голода на холодных руинах города. Кладет в рот пару кусков моркови и запивает водой. Сдавшись, всё-таки проглатывает пару ложек каши, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Прошло уже десять лет, а он всё никак не может смириться и назвать это – едой. Потому что когда-то он ел шоколад огромными порциями и запивал кока-колой. Мозг помнит всё. Его вкусовые рецепторы впитали в себя вкус свободы, эндорфинов и сладости. Их общая столовая находится в железном амбаре. Столы пододвинуты друг к другу в несколько рядов. Джисон всегда сидит за третьим. Сейчас столовая заполнена лишь наполовину, только теми, кто вернулся с утренней смены. Он встаёт, кладёт свой железный поднос в таз и уходит в другое здание. Расстояние между ними – несколько метров. Но, выходя на улицу, всё равно не может избавиться от ощущения мурашек, что ползут по позвоночнику от зыбкого холода. Он делит комнату с шестью другими людьми. Она маленькая, тесная и душная. В ней сложно долго находиться. Серые стены давят нещадно, белое постельное бельё с тёмно-зелёным пледом вызывает отвращение. Кровати слишком маленькие для того, чтобы на них с удобством мог лежать хотя бы один человек. Как будто всё, что существует на этой базе, служит лишь одной цели – сделать их и так скудную жизнь ещё более невыносимой. Когда Джисон заходит в комнату, то замечает, что на соседней кровати кто-то спит. Неспокойным, быстрым сном. С дрожью. Ознобом. Новый мир убивает всё человеческое, поэтому он только проходит мимо к своей кровати. Теперь каждый сам за себя. И внутри это, несомненно, кажется жутко неправильным и чужеродным. Не могут люди слишком долго игнорировать друг друга. Они существа социальные. Привычные жить в обществе таких же. И Джисон вспоминает женщину, которая оттащила его от тела матери. Прижимала изо всех сил к себе, гладила по волосам и клялась, что его мать теперь в лучшем мире. В это было легко поверить. Даже жаркие глубины ада будут лучше Нового мира. И Новый Бог им не поможет. Джисон знает, что он фальшивка. Его придумали прямо на его глазах. Он родился в ядерном пепле, завершив тот далёкий и нормальный этап жизни. Теперь всё по-другому. Он сдаётся. Возвращается на несколько шагов назад, поднимает с пола плед и накрывает того, кто спит на этой дряхлой кровати. И, нахмурив брови, садится на свою собственную. Не должно всё быть так.

***

Его мама смотрела новости, пока готовила. Иногда отвлекалась на то, чтобы посетовать на происходящее, но всё равно возвращалась к нарезке овощей. Жаловалась на палящее солнце, которое не скрывала старая занавеска, вся покрытая жиром. Она хлопала дверцей холодильника, открывала кран с водой, шумела посудой. Перемешивала ингредиенты на чугунной сковородке, скрипела половицами. Прибавляла звук на телевизоре, а потом обратно уменьшала. Джисон сидел за обеденным столом и решал домашнее задание. Грыз кончик простого карандаша, пачкал грифелем пальцы. Отвлекался на шум проезжающих машин. Закусывал нижнюю губу в задумчивости. Иногда поглядывал на экран телевизора, не понимая ни слова. Думал о вафельном батончике, который получит после обеда. – Мам, а почему взрослые смотрят новости? – Джисон отложил в сторону карандаш и поправил спадающую на глаза чёлку. – Потому что мы хотим знать, что происходит в мире, – Мама вновь хлопнула холодильником, достав маленький контейнер с кимчи. – А что там происходит? – Джисон задумался о том, почему все взрослые так зависимы от новостей о мире. Они читают утренние газеты, обедают под шум телевизора и делятся новостями друг с другом по телефонным звонкам. – Чушь. Полная чушь, дорогой. Так и знай, что эти люди сведут нас в могилу. Джисон так и не понял, какие именно люди ответственны за их кончину в могиле. И почему в мире происходит всякая чушь. Поэтому пожал плечами и перешёл к домашнему заданию по математике.

***

Просыпаться с обрывком воспоминания на сетчатке глаза – невыносимо. Чистить зубы в общей ванной комнате мыльным раствором – тоже. Расчёсываться пальцами – уж тем более. И всё равно к этому привыкаешь. Привыкаешь к тому, что ты постоянно окружён людьми. Делишь с ними ванную, туалет и спальню. Интимность и право на личную жизнь искоренилось. Теперь все сосуществуют друг у друга под боком. Джисон застилает свою кровать, слушая разговоры его соседей по комнате. Комната пропахла запахом пота, грязных вещей и легкой отдушиной мыльного раствора. Дальше его ждёт всё такой же отвратительный завтрак, на который даже смотреть невозможно. Кривится и складывает тонкий флисовый плед пополам, чтобы после красиво выложить его на кровати. Разглаживает складки на подушке и искренне удивляется, когда находит под ней маленькую конфету. В помятой и чуть разодранной фольге, слегка липкую от того, что шоколад уже начал таять. Но это никак не отменяет того факта, что это – конфета. Самая настоящая, не выдуманная. Он быстро прячет её в карман штанов и оглядывается по сторонам в поисках тайного поклонника. Достать такую диковинку возможно, но стоить это будет колоссальных усилий. Только дети единиц могут позволить себе, как когда-то, есть эти конфеты килограммами. Для сотен это – настоящий артефакт и подарок. Джисон выходит из комнаты со смешанными чувствами и шоколадкой в кармане. Кто мог сделать ему такой подарок? Его соседи – это мужчины лет тридцати минимум. С уже ярко выраженными морщинами и мозолистыми от постоянного труда руками. Может, кто-то из соседней комнаты? Девушка явно не смогла бы прокрасться ночью, чтобы подложить этот подарок. Их комнаты находятся на другом этаже, и у них есть комендант, который не пропустит никого после полуночи. На это пришлось когда-то пойти, потому что война всегда порождает огромную вспышку насилия. Обезумевшие люди кидались друг на друга пачками. Джисону когда-то и самому пришлось заработать сотрясение мозга и вывих лучевой кости при попытке оттащить пьяную единицу от четырнадцатилетней девочки. Ему тогда самому едва исполнилось шестнадцать. Как же не хотелось думать о том, сможет ли он сам когда-нибудь пойти на преступление, чтобы выплеснуть всю свою боль. Сделать больно ни в чём не повинному человеку, дабы вернуть хоть каплю контроля над собственной жизнью. Законы существовали лишь потому, что людям нравится издеваться друг над другом. А война отодвигает рамки нормальности, заставляя верить, что теперь любое зло может остаться безнаказанным. Если каждый день повторять себе, что убивать людей – абсолютно нормально, то рано или поздно вы действительно будете так считать. Эта мысль породнится со списком покупок, рабочим планом и воспоминанием о выпускном из старшей школы. Именно в этом заключается первый шаг в становлении настоящим монстром. Во время завтрака к нему подсаживается Минджу и долго молчит, перебирая палочками зёрна риса. – Что? – Джисон искоса поглядывает на неё, не понимая, что конкретно ей могло от него понадобится. – Помоги мне, – Минджу кидает палочки на поднос, виновато оглядевшись вокруг из-за шума. – Пожалуйста…? Джисон делает глоток пресного чая, который по вкусу больше напоминает разбавленный бензин. И растерянно чешет бровь. – Смотря с чем мне нужно помочь. – Мне нужно кое с кем встретиться сегодня ночью, – переходит она на шёпот, боясь, что кто-то может их подслушивать в переполненной столовой. – Все ещё не понимаю, причём здесь я. – Ты дослушай сначала! – девушка закатывает рукава рабочей формы до локтей и наклоняется ближе. – Отвлеки коменданта, чтобы я смогла проскользнуть туда и обратно. Джисон трёт виски, раздумывая над тем, надо ли ему в это впутываться. Они дружили с Ли Минджу в начальной школе и потом пару лет обменивались дежурными фразами. Почему-то так было принято. Сейчас он с трудом вспомнит особенности взаимодействия с людьми. Эта информация оказалась на удивление ненужной, когда ты целыми днями копаешься в грязевых ямах. – Ты понимаешь, что это может принести нам неприятности? Минджу закатывает глаза. – Я думаю, что мы, а в особенности ты, переживём выговор от руководителя. У тебя за восемь лет ни одного дисциплинарного замечания не было! – берёт палочки обратно в руки и с очень заинтересованным видом продолжает ковырять несчастный рис по кусочкам. Джисон оглядывается, замечая людей, что спокойно завтракают, и жалеет, что когда-то был способен на дружбу. Особенно, если эта дружба означала ночные вылазки, как в романтических подростковых фильмах (а было ли там когда-то такое? Или это выдумка прожжёного от радиации сознания?). – И с кем эта встреча? Не пойми меня неправильно, но я бы предпочёл знать, ради чего я рискую своей репутацией, – к концу предложения переходит на удушливый шёпот, пытаясь решить, какой ответ в целом может его устроить. – Это не так важно, – смущается Минджу, забирая с собой поднос и уходя, оставляя лишь небольшую записку на столе. Этот ответ, на удивление, полностью проходит проверку. В записке, так небрежно оставленной на столе и выставленной на всеобщее обозрение, будто это какой-то проигрышный лотерейный билет, оказывается написано время, в которое он должен прийти к её комнате. И, собственно говоря, сам номер этой комнаты. Весь оставшийся день Джисон трусливо ждёт ночи. Пугается звука упавшей возле него стремянки, роняет малярную кисть в снег, оставляя на нём уродливые зелёные брызги. И даже практически хамит Ким Хёнджуну, останавливая себя в последний момент. К концу дня у него уже панически трясутся руки, и держать железный поднос с ужином становится совсем проблематично. Во время отбоя он поворачивается к стенке, укрываясь одеялом до самого подбородка, и всерьёз раздумывает над тем, чтобы не прийти. Решив, что он не последний трус и отвлечь коменданта точно способен, отсчитывает в уме секунды, которые после складывает в минуты. Когда терпеть становится совсем сложно, он выходит из своей комнаты в общий коридор. Настенные часы показывают два часа ночи и пять минут. Опаздывает. Поднимается по грязной лестнице на два этажа выше, стараясь ступать как можно тише. Проводит пальцами по облупившейся штукатурке на стенах. Светит взглядом флюоресцентной лампе в ответ. Возле двери, ведущей на третий этаж, останавливается и пытается придумать, что ему делать. В итоге подходит к окну, открывает его и достаёт из кармана заранее припрятанный коробок с одной спичкой. Поджигает лист небольшого картона, что нашёл рядом, и выкидывает его в окно прямо в открытый мусорный бак. Смотрит, как начинает гореть мусор, и закрывает окно, заметая улики. Собравшись с силами, открывает дверь на третий этаж и спотыкается о вопросительный взгляд коменданта. – Здрасте, я выходил курить и увидел, что на улице под окнами что-то горит. А вы тут единственный сотрудник охраны… – Джисон неловко поправляет рукава куртки и молится, чтобы его глупый до невозможности план сработал. Мужчина тяжело вздыхает, убирает документы, которые до этого просматривал, в ящик и уходит. Джисон ждёт, пока тот спустится на несколько пролётов по лестнице вниз, и ищет комнату с нужным номером. Стучит три раза и практически сразу слышит щелчок замка. Минджу осторожно выглядывает из дверной щели, но увидев, что кроме Джисона рядом никого нет, выходит. – Почему так долго? Ты опоздал на десять минут. – Прости, я не знал, как его отвлечь! – Джисон быстрым шагом идёт к противоположной лестнице. – Ты открыла дверь изнутри? Я думал, что они у вас на ключ закрываются. – Да, но её можно открыть и изнутри, – Минджу идет рядом по левую руку и недовольно сопит. – Я уже начала думать, что ты вообще не придёшь. Знаешь, как трудно было уговорить девочек, чтобы они мне помогли? Это тебе не… В этот момент Джисон закрывает ей рот ладонью, не давая договорить, хватает за локоть и оттаскивает за угол стены. Она начинает вырываться и чуть не ломает ему палец, но слышит вдалеке шаги и замирает. Облизывает ему внутреннюю сторону ладони, и Джисону приходится убрать свою руку, брезгливо поморщившись. Когда они слышат скрип стула, осторожно открывают дверь, ведущую на лестницу, и быстро выходят. Когда оказываются на улице, Минджу тихо смеётся и бьёт его по затылку. – Молодец, что услышал, но я сначала подумала, что ты хочешь меня убить, – она достаёт из кармана куртки чёрную шапку и надевает её. – А как ты его отвлёк? Джисон прижимается спиной к стене, которую, вообще-то, красил сегодня днём, и пытается успокоиться. Геройства в нём, в общем-то, немного. – Поджёг мусорку. Девушка снова смеётся и в качестве благодарности быстро сжимает его плечо. И так же быстро его отпускает. – Нам надо идти. Из-за твоего опоздания я могу не успеть. Идут они долго, то и дело спотыкаясь о спрятанные в темноте и снегу камни. Джисон греет руки в карманах и смотрит на выдыхаемые им клубы пара, надеясь, что им посчастливится и они не встретят патруль. Ночью погода ещё хуже, чем днём. Зато без фонарей и горящих светом многоэтажек звёзды видно особенно ярко. Наверное, незначительный плюс в ядерной войне и вымирании человечества всё-таки есть. – Помнишь, как мы в школе дружили? – Минджу обнимает себя руками и тоже смотрит куда-то вверх. – Помню. – Мы и подумать не могли, что через десять лет встретимся при таких обстоятельствах… – Уже шёпотом признаётся она, шмыгая носом от холода. – У тебя есть кто-то из родственников? – Джисон помогает ей обойти в темноте большую лужу, непонятно откуда взявшуюся в лесу. Зимой. В минус двадцать. – Только мама осталась. Старший брат и отец были первыми добровольцами. Они… быстро погибли, хоть и страшно. – Мне… жаль, – говорит он, жалея, что вообще завёл этот разговор. – Твой брат был… классным. Мне нравилось, когда он приходил играть к нам. – Да, представляю, как скучно ему было таскаться с младшеклассниками, – она тихо смеётся, вспоминая. Вдруг между шорохами деревьев и скрипа снега, по которому они шли, стал слышен и другой звук. Завывающий. Скребущий. Будто кто-то проводит длинными и острыми когтями по стеклу. А хуже было то, что этот звук постепенно приближался к ним. Они мгновенно останавливаются, и Джисон толкает девушку к себе за спину, закрывая её собой. И ждёт. Ему страшно. У него заледенела кровь и в висках набатом отдаёт: Беги. Беги. Беги. Но он понимает, что, что бы там ни пряталось в черноте и густоте леса, оно явно быстрее них самих. И если ему суждено умереть так, защищая практически незнакомого человека, то так тому и быть. У Минджу хотя бы есть, ради кого вернуться. У него же нет абсолютно никого. Первое, что он видит, – это длинные и изломанные руки, которыми это существо цепляется за деревья, приближаясь. Оно медленно подкрадывается к ним, переставляя такие же сломанные и длинные ноги. А когда они видят его лицо, то у Джисона, кажется, останавливается сердце. Минджу сзади истошно кричит, отползая куда-то в бок. У него нет лица. Лишь огромные белые впадины вместо глаз и огромная пасть, от одного уха к другому. С дюжиной острых зубов. Существо улыбается ещё шире, когда останавливается в двух метрах от них и заходится в истеричном… смехе? Это больше походит на звон разбитого стекла, смешанного с задушенными стонами. Джисон отходит на несколько шагов назад, но спотыкается о корягу и падает на спину. Елозит руками по снегу, пытаясь найти камень или что-то, чем сможет их защитить. Но вместо этого под его руками только ледяная земля. Существо сгибает ноги, наклонив голову вбок, и прыгает прямо на него. Джисон пытается защититься, руками отталкивает его от себя, и кричит Минджу, чтобы она убегала за помощью. Но он знает, что шли они долго и никакая помощь к нему уже не успеет. Он кричит, когда зубы смыкаются прямо возле его уха, и руками пытается убрать огромную пасть от своего лица. Брыкается ногами. Уворачивается. Чувствует, как коготь царапает ему кожу щеки. Монстр, почувствовав кровь, нападает ещё активнее. Своей длиннющей рукой отталкивает руку Джисона и прижимает её к земле. Вдруг он чувствует, как возле его руки что-то лежит. Выкручивает запястье и хватает, а после втыкает это что-то прямо в шею лесного нечто. Существо ревёт и мечется, а на него брызжет кровь, заставляя поперхнуться. Густая кровь, стекающая в глотку, приводит в чувство, и он отталкивает раненного монстра в сторону, выбираясь и уползая подальше. С каждой секундой тот двигается всё реже, а после затихает насовсем. Джисон видит, как из шеи у монстра торчит огромное копьё. Он в шоке размазывает кровь по лицу, пытаясь прийти в себя. А после смотрит на Минджу, которая не послушала его и осталась сидеть возле дерева. Она не смотрит на него. Её взгляд прикован к мёртвому монстру, который лежит на земле огромной чёрной кучей и истекает кровью, пачкая белый снег. – Эй, ты как? Он мёртв, всё хорошо, – Джисон трясет её за плечи, заставляя смотреть на него, а не на тело. – Ты… ты… в порядке, Джисон? Там… не было, – она проглатывает половину слов, и с трудом можно понять, что она имеет в виду. – Ты… убил его! убил… – Да, он мёртв, ты слышишь? Мы живы. Она плачет, показывая пальцем на шею существа. – Как? Там… не было… как ты…? – Минджу закрывает лицо руками, и Джисон прижимает её к себе, обнимая. Шепчет какие-то успокаивающие слова, которые сам не до конца осознаёт. И не понимает, как он смог это сделать. Она успокаивается через несколько минут и неловко отталкивает его от себя. – У тебя порез на щеке… – Шепчет, пытаясь не смотреть за его спину. – Я… знаю, – Джисон касается пальцами щеки и морщится. Он совсем про это забыл. Даже не чувствовал боли. Вдруг их ослепляет вспышкой света, и, когда глаза привыкают, они видят человеческий силуэт. Патрульный убирает фонарь в другую сторону и светит на мёртвого монстра. В этот момент Джисон понимает, что дружить он никогда больше не будет. В помещении, куда его привели, тепло. Это небольшая комната с каменными стенами, столом и двумя стульями. На столе стоит кружка с водой, к которой Джисон ни разу не притронулся. Он весь дрожит, испачкан в крови (своей и чужой) и ужасно хочет есть. Дверь открывается, и в комнату заходит мужчина лет сорока с бумагами в руках. Он садится за стол и улыбается. Джисону почему-то хочется его ударить. – Здравствуйте, я Чхве Сокджин. Глава отдела по борьбе с аномалиями живых существ, – он прокашливается. – Мы уже допросили вашу… спутницу? И нас заинтересовал момент с убийством так называемого монстра. Джисон сдирает заусенец с пальца и зевает. – Когда нас отпустят? – Когда вы расскажете мне о том, как вам удалось убить номер ноль девяносто семь. – Я не знаю… – Джисон пожимает плечами. – Там валялась какая-то штука, и я схватил её…Подождите, вы им номера, что ли, даёте? – Я правильно понимаю, что «какая-то штука» – это копьё? – Мужчина вновь улыбается, проигнорировав вопрос. – Скорее всего? Да, наверное… Я хочу в свою комнату, почему нас здесь держат? – Ли Минджу мы уже проверили и отпустили, держат здесь только вас. Так как, говорите, копьё оказалось в лесу? – он кладёт на стол бумагу с нарисованным ручкой монстром, из шеи которого торчит то самое копьё. Фотоаппарат – удовольствие слишком дорогое, теперь на местах преступлений работают художники. Он снова пожимает плечами, всё-таки берёт чашку со стола и делает глоток. – Хан Джисон, дело в том, что мы думаем, что у вас могут быть какие-то способности. Вы ничего странного за собой не замечали? Джисон давится водой и старательно пытается не выплюнуть свои лёгкие прямо на этот стол. Они издеваются. – Способности? – он истерично смеётся, запрокидывая голову. – В двадцать два года? Я уже давно пересёк порог. Это просто удача, ничего более. Чхве Сокджин поджимает губы и показывает ему следующий лист бумаги с графиком. – Мы обнаружили на том самом месте следы небольшого выброса энергии. Тоже спишете на удачу? – мужчина наклоняется ближе и говорит уже тише. – Вы жалкая сотня, которая целыми днями копает землю и задыхается в респираторе. Это – ваш шанс прикоснуться к верхушке. Хорошо подумайте перед тем, как отбросить эту возможность в дальний угол. Джисон растерянно моргает. И осознаёт, что Сокджин полностью прав. Это его возможность выбраться из класса сотен и хотя бы облизать фракцию иллюзоров. Даже если потом окажется, что его способность – это лепить ртом идеально симметричные пельмени, то назад он не вернётся. Его всё равно заберут к иллюзорам. Штатным сотрудником он не станет, но вполне сможет лепить свои симметричные пельмени где-то на кухне. А это всяко лучше, чем погибать в поле в минус тридцать. Замечал ли он за собой какие-либо странности? – Ну… Вчера я нашёл одну… вещь, которой не должно было быть в том месте. Это считается? – решает не говорить о том, что эта загадочная вещь – всего-навсего обычная шоколадная конфета. – Вполне, – Чхве забирает с собой документы и открывает дверь, приглашая Джисона выйти из комнаты первым.

***

Минджу разрывает упаковку клубничного леденца и кладёт его в рот, причмокивая. Джисон сидит на диване в её комнате и читает комикс, который нашёл в стопке вещей её старшего брата. Заворожённо скользит взглядом по рисунку Железного человека, представляя, каким бы супергероем мог стать он сам. – Джисон, как думаешь, Сана позовёт меня на свой день рождения? – Минджу тоже листает комикс, но про Чёрную вдову, иногда удивляясь её непрактичному костюму. – Наверное… Вы же дружите? Она закатывает глаза и поясняет: – Мы не друзья, она просто… популярная. А популярные дружат со всеми, чтобы оставаться популярными! Джисон не понимает, чем популярная дружба отличается от непопулярной, поэтому ничего не говорит. Минджу закрывает комикс и достаёт приставку, включая её. – Я играю первой, а ты смотришь, договорились?

***

В лаборатории слишком сильно пахнет спиртом и медицинскими перчатками. Джисон неловко стоит на пороге, не зная, куда себя деть. Лаборант, который до этого стоял и смотрел в микроскоп, замечает его. Подзывает к себе. – Я Хёнджин, приятно познакомиться. Тебя на освидетельствование направили, да? Джисон кивает. Это место не внушает ему ни капли доверия. И излишне дружелюбный лаборант только подстёгивает его противоречивые эмоции. – Садись на тот стул, – Хёнджин указывает пальцем на стул в самом углу кабинета и улыбается. – Возьму у тебя кровь и ещё пару банальных штук, ты же не против? Джисон садится, закатывает рукав болотно-зелёной кофты и смотрит, как у него берут кровь. – А зачем это? – интересуется он, прижимая вату к сгибу локтя. – О, мы обнаружили, что после пробуждения способностей изменяются антитела на поверхности клеток. Обычно по этому и определяем, точно ли они есть, – Хёнджин кладёт стеклянную ампулу с его кровью в какой-то аппарат и нажимает на кнопки. Машина начинает противно жужжать и скрипеть. – Ты какой-то слишком взрослый, у нас всегда одни дети. Видимо, теперь мы и на взрослых тратим реактивы? – Сам не знаю, почему я здесь, это какой-то бред. Я могу где-нибудь умыться? – засматривается на пастельно-жёлтые стены и целую кучу ампул, шприцов и пробирок. Неуютно. Хёнджин заинтересованно читает отчёт, выданный машиной, поэтому просто показывает на умывальник в другой части кабинета. Джисон смывает с себя кровь, свою и монстровую, и разглядывает в зеркале порез. Он небольшой, всего пара сантиметров, но достаточно глубокий, чтобы оставить шрам. Только этого ему не хватало. – Поздравляю! – Хёнджин преувеличенно радостно хлопает в ладоши. – Прощайся с коробками и добро пожаловать к иллюзорам. Джисон шокировано застывает на месте, пытаясь переварить услышанное. – Что? Это какая-то ошибка, не более, – пытается оправдываться он. – Не думаю, – Хёнджин качает головой. – У тебя в крови этих маркеров больше, чем эритроцитов. Ты ими буквально фонишь. После этих слов оставшиеся тесты проходят как в тумане. Джисон действительно пытается переварить новость, которую так неожиданно услышал. Он не герой, даже близко не стоит и не дышит в спину настоящим иллюзорам. Он должен был быть абсолютно обычным. Продолжать и дальше копаться лопатой в земле, красить стены и возмущаться каше на завтрак, обед и ужин. Но вместо этого его вещи перевезли в новое общежитие, а заместо жалкой зелёной формы выдали чёрный костюм. Теперь он живёт в комнате на двоих, а на завтрак ест настоящий хлеб с маслом. Этого просто не может быть. Общежитие у иллюзоров красивое, большое и, что главное, новое. Здесь нет обветшалого пола и потрескавшихся стен, а моются они не разбавленным водой хозяйственным мылом, а чем-то близким к настоящему шампуню. Джисон сидит на своей новой кровати и непонимающе смотрит в стену. Как давно у него эти способности? Какие они? – Новенький, – утверждает его сосед по комнате. – Как ты узнал? – Я тоже поначалу часами смотрел в стену, – переворачивает страницу потёртой книги. – Я Феликс. – Джисон. Точнее… ну, Хан Джисон, если это важно. Феликс ничего не отвечает, только утвердительно кивает. Больше о своем соседе он не узнаёт, потому что тот оказывается на удивление молчаливым. Это странно, потому что все коробки жаждали общения. Разговоры не затихали ни на минуту, теряясь между железными дверьми. Переходили из одних ушей в другие и сливались в хор обезумевших от одиночества голосов. Но все они всё равно оставались до ужаса одинокими, пусть и перманентно окруженные такими же несчастными. А Нового Бога здесь не было. Его новый руководитель, Со Чанбин, сказал, что у них не принято молиться. Они все – слишком радиоактивные, чтобы молить о здоровье и благополучии. Слишком... истерзанные собственной болью, чтобы пытаться прикоснуться к божественному. Верующих здесь нет, для них это непозволительная роскошь. Это почему-то напомнило Джисону о том самом дне. Дне, когда их жизнь разделилась на до и после, в самом карикатурном и безобразном смысле. Дне, когда на них были сброшены ядерные бомбы. Тогда никто не молился, не просил прощения. Была только тишина. Полчаса, за которые их жизнь преобразилась навсегда. Выжившие оставили мольбы на потом. А мёртвым они были уже ни к чему. Джисон сидел на кушетке, подключённый к странным и непонятным для него приборам. В углу помещения раздражающе мигала настольная лампа, а звук работающих машин доводил до нервно подёргивающегося глаза. Ему заклеили порез на щеке, но сказали, что теперь у него навсегда останется брутальный шрам. На этих словах он рассмеялся, потому что брутальность и он – антонимы. Параллельные прямые, которые никогда не пересекутся. Вскоре к нему подошёл Хёнджин с папкой в руках и начал настраивать приборы. – Как вы определяете, какие именно способности у людей? – Джисон нервно сминал края кушетки, разглядывая потолок. – По выбросам энергии определяем силу, а также вводим адреналин и немного психостимуляторов, чтобы симулировать стрессовую ситуацию. Ты начнешь паниковать и сам покажешь свою способность. – И это всегда срабатывает? Хёнджин сочувствующе улыбается. – Нет. Тогда уже за это дело берутся руководители и либо забрасывают на полигон, либо отправляют в центральную лабораторию. И вот тогда всё срабатывает как надо. Эти слова не успокаивают. Мало того, что его тело и мозг заставят пережить ещё больше стресса, хотя казалось бы – куда больше? – так это может ещё и не сработать. И тогда ему придётся опозориться перед ещё большим количеством людей, показав свою трусость, когда из-за страха он залезет на какое-нибудь дерево. Хёнджин больше ничего не говорит, хоть и замечает его полный страха и растерянности взгляд. Аккуратно вводит под кожу иглу и вкалывает препарат. Сначала ничего не происходит, и ему уже начинает казаться, что его обманули, но внезапно на него накатывает паника. С истерически бьющимся сердцем, потными ладонями и ознобом. Во рту мгновенно становится сухо. А перед глазами – воспоминание о том самом лесном монстре. Джисон его не убил, тварь уже рядом и хочет отомстить. За ней тянется долгий кровавый след и холод. Въедается под кожу. Ему не просто нужно, а необходимо бежать. Он совсем безоружен, не может защитить не только себя, но и ничего не подозревающего Хёнджина, который стоит в метре от него и чего-то ждёт. Как он не понимает, что им нужно бежать как можно скорее? Джисон паникует. Пытается осмотреть комнату, но провода, прикреплённые к телу, мешают. Он не выхватывает взглядом ничего полезного и внутренне ревёт от злости и беспомощности. Хёнджин указывает на его руку и только тогда он замечает. Прямо сейчас, в его руке, будто из ниоткуда, материализуется нож. Самый обычный, кухонный нож. Такой когда-то лежал на их кухне. Он медленно принимает свою форму, растекаясь металлическим полотном лезвия. Хёнджин начинает мельтешить и отсоединяет капельницу от его руки, вводя следом антидот. И аккуратно прижимает к ране ватку, сгибая его локоть. Джисон роняет нож и смотрит, как он ударяется о плитку. С ума сойти. Выходит из лаборатории с отчётом, в котором значится слишком заумное и невнятное объяснение: «Объект обладает психофизическим феноменом, при котором субъективные образы памяти приобретают объективную физическую форму: ментальные репрезентации (элементы памяти, хранящиеся в сознании субъекта) неосознанно преобразуются в материальные объекты». Он не может перестать перечитывать этот отчёт раз за разом. Джисон способен создать любой объект, который видел или знает, как он работает. А может ли он воссоздать жизнь? Слепить из пустоты мышцы, кожу и артерии? Наделить сознанием? Чувствами? А главное… может ли он создать Новый мир, где никогда не было ядерной войны? Где человечество не знало вкуса поражения или победы, где оружия не существует в принципе? Победа – слишком вычурное слово, оттого и заразное, как чума. Человечеству обязательно нужно побеждать, и неважно, какой ценой. Вся история пишется кровью тех, кто сложил свою жизнь ради простого: «Мы победили». А стоит ли оно того? Должны ли матери терять своих сыновей и дочерей, а дети – становиться сиротами ради того, чтобы кто-то сказал о минувшей победе? Ведь эта победа не навсегда. Она останется надписью в учебниках, карикатурным граффити на стене, словом в правительственном отчёте. Но вернёт ли это тех, кто потерял всё? Вернёт ли эта победа детей своим родителям и родителей – детям? Построит ли заново разрушенный снарядами мир? Тогда, десять лет назад, люди сражались за куски земли. И сто лет назад делали тоже самое. И даже тысячу лет назад. А какой теперь толк в этой земле, если она прожжена ядерными отходами на ближайшие сотни лет? Но главное… это ведь не помешает разразиться следующей войне. Пройдут эти сотни лет, почва очистится, люди восстанут из праха захороненной цивилизации, и тогда случится новая война. Ещё кровожаднее, кошмарнее и обширнее. Джисон не хотел такого. Его жизнь, которая была до череды ядерных ударов, была однообразной, привычной и спокойной. Теперь у него есть мнимая свобода, сверхспособность и абсолютно ничего привычного. Ему не хотелось, чтобы умирали люди. Хоть это и является понятным и предсказуемым финалом человеческого существования. Феликс трясёт его за плечи, заставляя прийти в себя. Видимо, он уже долго стоит на пороге их общей комнаты со скомканной бумажкой в руке. Джисон молча протягивает её своему соседу и смотрит, как он читает. – Занятно, – больше Феликс в тот день не разговаривал.

***

Минджу отдаёт ему в руки джойстик и смотрит, как Джисон заходит в главное меню своей любимой игры. Она быстро качает ногой и грызёт цветной лак на указательном пальце. – Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – Не знаю… Наверное, я бы хотел придумывать свои игры. Чтобы в них играли другие, – Джисон пожимает плечами и смотрит на стопку дисков с играми, которые принадлежат её старшему брату. Вот он точно знает, кем будет. Он уже взрослый. – А я бы хотела стать врачом! Как в сериале, который мама смотрит по телевизору. Они все такие смелые… – Минджу берёт стакан с соком и делает глоток. Морщится от приторной сладости. – Сынхо говорит, что это слишком сложно и я тоже должна работать в полиции, как они с папой. – А разве быть полицейским не сложно? – Я ему так же сказала! Он взрослый, но думает совсем как маленький. Это же глупость?

***

Джисон искренне не понимает, почему именно его и Феликса отправили в ближайший лес для поиска каких-то особых ягод, которые позарез стали нужны лаборатории. Со Чанбин сказал, что это вынужденная мера, так как людей сейчас в отделе немного, а такой опыт должен помочь ему овладеть способностями полностью. Что конкретно подразумевается под «овладеть полностью», ему не объяснили. Поэтому сейчас они стоят на небольшом холме, полностью усеянном голыми деревьями. Он сильнее натягивает ворот куртки и мечтает не замёрзнуть здесь насмерть. Феликс же, сверившись с нарисованной картой, идёт дальше. – Почему нас отправили вместе? Разве ты не мог пойти один? – Потому что моя способность может пригодиться только для борьбы с полуночниками, – Феликс останавливается, ещё раз сверяется с картой и, недовольно вздохнув, поворачивает направо. – А какая у тебя способность? Кто такие полуночники? Ты научишь меня управлять своими силами? У меня это сейчас больше интуитивно получается… по ситуации, – он искренне пытается не задавать лишних вопросов, но любопытство быстро берёт верх. Ему ведь толком ничего и не объяснили, лишь закинули в абсолютно новую фракцию, а ему теперь разбираться. – Я попытаюсь помочь, но ты должен понимать, что у нас разные силы и я отношусь к менее опасному классу, – Феликс закатывает глаза и поправляет перчатку. – Ищи кусты с ярко-фиолетовыми ягодами. Джисон понимает, что его вопросы слишком раздражающие и сам он – сплошная назойливость, поэтому прикусывает язык и не спрашивает, что такое классы опасности. Под ногами хрустит серый от пепла снег, хотя гореть тут было нечему. Впереди – километры густого леса с редкими полянами. Они здесь совершенно одни. Только он, умеющий создавать холодное оружие и куски моркови с шоколадками, и Феликс, способности которого, судя по всему, не впечатляют. Деться им некуда. Поэтому, когда его сосед находит маленький куст с парой нужных ягод, он радуется, что одна четвёртая миссии завершена. Осталось найти ещё парочку таких же кустов. Феликс садится на колени и срывает ягоды, перекладывая их в прозрачный пакет. А после он подзывает Джисона к себе, заставляя сесть рядом. Берёт одну ягоду и протягивает ему. – Создай её. – Что? – Не понимающе хмурится он, разглядывая её со всех сторон. – Давай, попробуй слепить такую же. – Но как? Я не понимаю сам механизм действия. Мне нужно закрыть глаза и поколдовать руками? Феликс хмыкает, поясняя: – Закрой глаза, если тебе так легче. Представь её. Какая она на ощупь? Что находится внутри неё? Можешь разломать, если надо. Ты никогда не сможешь создать нечто большее, если не можешь справиться с обычной ягодой. Джисон берет её в руки и разглядывает со всех сторон. Замечает неровную форму, пятнистый пигмент. Разламывает на части и смотрит на бегущий по пальцам сок, который красит кожу. Изучает небольшие семена внутри. Закрывает глаза. Представляет то же самое, что он только что увидел, но в своём сознании. Крутит её со всех сторон, прорисовывает мельчайшие пятна узора. Представляет твёрдость семечек. Думает, какой она может быть на вкус. И искренне удивляется, когда начинает ощущать упругую кожуру кончиками пальцев другой руки. Открывает глаза и видит в своих руках две одинаковые ягоды. – Я… ого. Феликс улыбается уголками губ и забирает ненастоящую ягоду. Осматривает её со всех сторон и, убедившись, что она подходит по его критериям, кидает в пакет к остальным. – А теперь сделай ещё полсотни таких же. Джисон разочарованно выдыхает и закрывает глаза. Когда в пакете оказывается около полусотни этих ягод, он устало садится на землю. У него немного кружится голова и дрожат руки, но при этом он чувствует себя хорошо. Как будто из него наконец-то вырвалась энергия, которую он так долго сдерживал. Феликс в это время листает страницы документа, который им выдали перед походом сюда. У Джисона тоже есть такой, но он его не читал. – Так странно попасть сюда… Я ведь восемь лет был коробкой, а теперь… – он поджимает губы и робко поправляет рукава куртки. – Я сразу попал к иллюзорам, способности проявились в пятнадцать, – Феликс зевает и складывает вещи в свой рюкзак. – Нам нужно возвращаться, а то скоро стемнеет. Они успевают пройти несколько метров, как вдруг Феликс останавливает его взмахом руки. Шёпотом просит быть тише и указывает на небольшой ручей, который течёт рядом. Джисон переводит на него взгляд и шокировано замирает. Прямо перед ними течёт ярко-фиолетовый ручей. Омывает камни, почву и растения, что растут рядом. И уносит своим течением сотни ягодных косточек куда-то вдаль. – Когда мы сюда шли, он был абсолютно нормальным, – Феликс аккуратно подходит ближе и садится на одно колено. Достаёт из рюкзака маленькую колбу и набирает в неё воду. – Это аномалия пространства, отдам в лабораторию, когда вернёмся. – Но… ты же тоже понимаешь, насколько это странно? Феликс неодобрительно качает головой и подталкивает Джисона, чтобы он шёл дальше. – Понимаю, но пока судить рано. Пусть в лаборатории проверят. Джисон нервно трясёт ногой, смотря на Хёнджина, который рассматривает образец принесённой ими воды под микроскопом. Он побывал в этом кабинете больше раз, чем когда-либо был в больницах за всю свою жизнь. Знает каждый шприц, ампулу и капельницу как свои пять пальцев. – Это странно, – Хёнджин отходит на несколько шагов назад и снимает перчатки. – Это вода, обычная, родниковая. Но… в ней столько сока и семян. Как такое возможно? – Возможно, перед тем, как мы увидели этот ручей, я… Создал полсотни этих ягод, которые мы принесли, – он неловко прокашливается и смотрит на тот самый пакет, что стоит на столе. Хёнджин лишь удивлённо смотрит на него. – Во-первых, вы саботировали данное вам задание, а во-вторых… Как такое возможно? Ты точно не хотел, чтобы этот ручей стал… таким? – Нет! Я изначально этот ручей не заметил. Я хотел создать только ягоды. – Может… Ты способен как-то влиять на действительность, когда используешь свою способность? Создаёшь новые аномалии? – Хёнджин быстро подходит к шкафу и достаёт одну из многочисленных папок. – У нас как-то была девочка, которая могла заглядывать в будущее на пятнадцать минут, но как только её видение проходило, то будущее в корне менялось. Джисон берёт в руки папку, бегло читает, но не понимает и слова из того, что там написано. – Ты хочешь сказать, что у моей способности есть обратный эффект? – Об этом пока рано судить, но, возможно, так оно и есть. Нужно понаблюдать за тобой. Я когда-то пытался начать исследование этой темы, но его закрыли из-за «ненадобности». Такое случается редко, но… метко, – Хёнджин прокашливается и остервенело начинает рыться в кипе бумаг, папок и записей. – Ты счастливый билет для моего исследования! Джисон озадаченно чешет затылок и уходит, когда замечает, что Хёнджину в данный момент намного важнее его записи, чем он сам. Спускается по кристально чистой лестнице и выходит на улицу. Гуляет по мощёным дорожкам и кидает мыском ботинка неровно лежащие камни. Неожиданно врезается в кого-то и хочет извиниться, но поднимает голову и понимает, что это Минджу. – Минджу! Ты как здесь оказалась? – Джисон трёт ушибленный лоб и совсем уж глупо улыбается. Он никогда так не был рад её видеть. – Сегодня моя очередь по развозу воды… Ты как? Мне ничего не объяснили, сказали только, что ты теперь в иллюзорах, мудак! – Минджу бьёт его по руке и Джисон корчится, потому что действительно больно. – Какого чёрта? Мог бы и письмо отправить, я же волновалась. Вдруг тебя сюда на опыты забрали? – И как ты себе это представляешь? «Привет, Минджу! Напишу позже, меня тут на центрифуге крутят»? Она смеётся и неловко оглядывается. – У тебя все хорошо? – Это я должен спрашивать… Ты тогда такой шок испытала, – он виновато опускает взгляд, рассматривая свои новые ботинки. – Ой, а ты прям много тварей замочил. Недели не прошло, а ты уже стал таким эгоцентричным… – она поправляет выбившиеся прядки волос и оглядывает здание позади него. – Неплохо тут у вас. Ты бы видел, как злился Ким Хёнджун, когда ему сообщили о твоём переводе. Ты всё-таки был лучшим закапывателем кружек. – Приятно знать, что моё наследие еще живёт.

***

Двенадцатилетний Джисон зачёрпывает ложкой противный суп из консервной банки и корчится, когда замечает, что в грязно-сером бульоне плавают кусочки бледно-розового тунца. Его мать, которая сидит на жёстком пластмассовом стуле справа, перекладывает ему рыбу из своей порции. В бункере в основном тихо. Слышны только разговоры шёпотом и лязг посуды. – Когда мы вернёмся домой? – Джисон качает ногами из стороны в сторону и оглядывается, рассматривая выкрашенные в зелёный стены. – Боюсь, что не скоро, Джисонни, – его мать тихо кашляет, и он замечает, насколько синяки под её глазами яркие. Ему не нравится здесь. Тут нет их любимой кошки, Минджу и шоколадных вафель. Только рисовая каша в герметичных упаковках, плачущие маленькие дети и старики, замотанные в шерстяные шарфы. Он замечает, что дедушка, который сидел в самом углу, накрытый ситцевым одеялом, макает морщинистые пальцы в свою порцию супа, а после начинает что-то рисовать на стене. Джисон спрыгивает со стула и подходит ближе. Рассматривает длинные щупальца, которые тянутся во все стороны на несколько десятков сантиметров. И большой, даже огромный, глаз. Кажется, будто он следит за ним, куда бы он ни пошёл. Наблюдает из каждой щели, угла и замочной скважины. – Извините, а что вы рисуете? – он поправляет сумку с противогазом, висящую на поясе, и озадаченно смотрит. – Ох, это моё наследие, – старик начинает кашлять, а его скрипучий голос пробирает до мурашек. – Единственное, что я могу оставить будущему поколению. Тебе. Джисон оказывается озадачен на несколько минут вопросом, как страшный глаз с охапкой щупалец может помочь поколениям и в частности ему. Но ребята нарисовали классики куском отвалившейся шпаклёвки, поэтому он бежит к ним, чтобы поиграть.

***

Одна из многих вещей, по которой скучает Джисон, – это шум. Шум толпы, автомобилей, школьных коридоров и очереди в продуктовых лавках. По детским радостным крикам на улице, пролетающим над домами самолётам, звукам телевизора где-то на фоне. В общежитии номер шесть, в котором он жил, будучи коробкой, было шумно от разговоров одиноких и потерянных. Там были слышны неутихающие перебранки в общей столовой, в спальной комнате всегда был кто-то, кто мог поддержать любую беседу ни о чём. А по коридорам то и дело слонялись куда-то вечно спешащие. Там не было привычного старого шума, но было ощущение, что там всё равно кто-то да и живёт. Иллюзоры забрали даже шум. В столовой практически всегда тихо, лишь лязг палочек и ударяющихся о стол кружек не даёт сойти с ума. В коридорах практически никогда никого нет, только изредка можно заметить некогда белые, пожелтевшие со временем халаты. И это действительно ужасает. Как они смогли их усмирить? Почему забрали даже такой виток свободы? Джисон ещё помнит, что дети, в большинстве своём, неугомонные и активные. Они роняют вещи, бегают кругами без продыху и пачкают вещи пальчиковыми красками, фломастерами и шоколадным мороженым. Но эти дети, радиоактивные, такого не умеют. Половина из них, если не чуть больше, даже не помнит, каково это – быть ребёнком. Они рождаются уже взрослыми, впитавшими в себя, на генетическом уровне, всю боль и разруху прошлого. Вместе с цепочкой ДНК в них заложили послушание и тоску по тому, что они даже не застали. – У них нет повода для радости, – Феликс аккуратной стопочкой складывает чистое постельное бельё и кладёт его в небольшой старый шкаф. – Такого не может быть. Дети радуются всему! – Джисон недовольно сопит, поворачиваясь на кровати. – Обычно у них восторг вызывает даже палка с улицы. – Я повзрослел в десять, они – ещё раньше. В суматохе выживания места для радости не осталось. – Быть такого не может. Мы в бункере играли, дружили друг с другом. Знали, что произошло что-то ужасное, но всё равно смеялись. Феликс агрессивно захлопывает дверцу шкафа и поворачивается к нему. – Половину из них забрали от родителей. Они видятся в лучшем случае раз в неделю. Живут в грёбаном концлагере, где их жизнь абсолютно ничего не стоит, они точно такой же расходный материал, как и все. Они чуть вырастут, овладеют своими силами и пойдут защищать тех, кто целыми днями просиживает в кабинетах. Скажи, где здесь радость? – он разворачивается и недовольно выходит из комнаты. Джисону, в общем-то, ответить нечем. Он и забыл, что их прошлое забрало будущее не только у него одного. Он поистине долго обдумывал каждое слово, сказанное Феликсом в разгаре их перебранки (потому что до полноценной ссоры им не хватало пары разбитых тарелок и носов). Почему он сказал о том, что жизни иллюзоров ничего не стоят? Ведь если ими разбрасываться, то кто в итоге останется? Половину человечества десять лет назад стёрло ядерной бомбой. А те немногочисленные, кто остался, были вынуждены бороться сначала с радиационным фоном, а после и аномалиями. И ладно, жизнями коробочных сотен действительно пренебрегали, так как занимались они, по сути, не то, чтобы важными вещами. Но иллюзоры? Единственная панацея, которая способна спасти остатки жизней? Хёнджин, с которым они случайно столкнулись в коридоре, так как Джисон не особо-то был способен на прямохождение, вечно норовя в кого-нибудь врезаться, сначала долго думал над вопросом, а после тихонько отошёл в самый угол коридора. – Это старая история, – Хёнджин облокотился спиной о стену, прижимая рукой грязные пробирки. – У него раньше сосед был, маленький мальчик, ему лет двенадцать было, а Феликсу пятнадцать. Так этого мальчишку однажды послали на задание, пустяковое, на самом деле. Надо было проверить территорию недалеко от бывшего гнезда полуночников. Джисон нервно потирает плечи руками, боясь услышать нечто действительно страшное. Он уже усвоил урок, что с большой силой приходит и большая ответственность. – Его не должны были посылать одного, слишком маленький. Но тогдашний руководитель отдела отмечал рождение дочери и забыл вписать ещё одного иллюзора. А время было раннее, никто и не додумался спросить или всего-навсего заметить. Вот он и пошёл один. А назад чуть ли не приполз со сквозной дырой в ноге. – Хёнджин прокашливается и оглядывается ещё раз, чтобы точно никого не было рядом. – Его подлечили, дали антибиотик, но позже выяснилось, что один сотрудник подменял препараты на пустышки и торговал ими за спиной у всех. Когда смекнули, что к чему, мальчик уже умер от заражения крови. – Какой кошмар… – Джисон облокачивается на запертую дверь и хватается одной рукой за затылок. – Они же понесли наказание потом? – Конечно. Сотрудника приговорили к расстрелу, а руководителя сослали к сотням. Но вряд ли это помогло Феликсу, – Хёнджин понуро пожимает плечами, беря подставку с пробирками в руки. – Это череда случайностей, приведших к катастрофе. – Так можно и о ядерном взрыве сказать. Тоже мне, случайность. – Зато с тех пор изменили правила. На все препараты ведётся строгий учёт, включая даже обычный анальгин. А руководители обязаны провожать и встречать иллюзоров. Ну и ещё по мелочи пара правил. – Но это не вернёт жизнь тому мальчику. Хёнджин пожимает плечами ещё раз. – Вся техника безопасности пишется кровью, – и уходит, чуть не уронив пробирки по пути. И после этого разговора многое становится ясно. Почему Феликс немногословен и почему считает, что их жизнями пренебрегают. Он боится вновь привязаться, а после потерять. Вряд ли Джисон был единственным новым соседом за эти пять лет. Может, были и другие случаи, которые только укрепляли страх Феликса. Но ведь это не повод закрыться от мира навсегда и насовсем? Джисон после смерти матери был точно таким же. Но он нашёл в себе силы, чтобы двигаться дальше. Вставал каждое утро, разговаривал с соседями, копал ямы для этих проклятых кружек. И пусть под конец запас его сил начал иссякать, жизнь вновь подарила ему шанс начать все заново. Он, естественно, скучает по матери и всему тому, что она для него делала. Но теперь, по прошествии семи лет, эти воспоминания отдают только слабой тупой болью и нежностью. Она и все её поступки остались в прошлом. Это не означает, что он вовсе о ней забыл. Это лишь значит, что он благодарен за всё. Ему искренне бы хотелось, чтобы сейчас она была рядом, но у него больше нет возможности обнять её или просто поговорить. Она осталась сладким флёром минувшей жизни. Такой, где ещё не было ядерной катастрофы, утащившей за собой и полмира. Поэтому, вернувшись в свою комнату и наткнувшись там на Феликса, который демонстративно отвернулся к стене и делал вид, что спит (в одиннадцать часов утра), Джисон искренне признаёт, что мог быть неправ, но его позиция тоже заслуживает того, чтобы быть услышанной. Что негативный опыт Феликса, о котором он узнал, не даёт ему карт-бланш на субъективные суждения. – Ты тоже меня прости, – говорит он, после затянувшейся паузы. – Мне не следовало так бурно реагировать, просто эта тема задевает меня до сих пор. – Если что, ты не виноват в случившемся. Это… череда случайностей, приведших к катастрофе, – Джисон садится на свою кровать и начинает разглаживать неровности на покрывале, так как не знает, куда именно ему следует деть свои руки. – Я это понимаю. Может, если бы я не вернулся из Австралии, то к нему подселили бы другого соседа. Более внимательного, – Феликс вздыхает, поворачиваясь к нему лицом. – Но какое теперь дело, если прошлое от этого не изменится? – Ты был в Австралии? – Джисон даже подпрыгивает на кровати, потому что он никогда не общался с теми, кто всё-таки воспользовался гуманитарной визой. – К сожалению, я прожил там три года с родителями, а уехал после того, как проявились способности. – Это же потрясающе! Нам с мамой однажды тоже одобрили визу, только в Новую Зеландию, но мама отказалась, сославшись на незримый долг перед страной, представляешь? – Думаю, что это к лучшему, – он поправляет одеяло и подкладывает руку под подушку. В их комнате, выкрашенной в нежно-бежевый цвет, всё равно было до ужаса холодно и одиноко. Здесь была тёплого оттенка деревянная мебель, но линолеум под ногами вздулся и при каждом шаге ты чувствовал его неровности. А лампа, хоть и светила так, что смотреть на неё долго без риска ослепнуть было невозможно, всё равно была покрыта толстым слоем пыли, а лампочка по ночам противно гудела, мешая спать. Здесь всё создавало ощущение уюта, но такого, что тебе не хотелось бы сюда вернуться раньше положенного времени на сон. – Что? Почему? – Джисон растерянно чешет нос, потому что искренне не понимает, почему побег из этого кошмара может кого-то не устраивать. – Представь, что сюда прямо сейчас приедет несколько миллионов человек. Они все – потеряли свой дом, родственников и себя. У них нет ничего кроме горя, а эта страна слишком маленькая и не готова вместить в себя столько обезумевших, – Феликс тяжело вздыхает. – Рабочих мест не хватает, программы для беженцев урезают с каждым месяцем, потому что их неоткуда финансировать. Местные, увидев или узнав, что ты приезжий, оскорбляют тебя или закрывают перед твоим носом дверь. Везде хаос и разруха. Идеальные условия для повышения уровня краж, разбоя, нелегальщины и… детской проституции. Джисон шокировано замирает, пытаясь обдумать сказанное. Его мать знала об этом? Знала и поэтому не поехала, придумав дурацкую отмазку? То, что сказал Феликс, никак не вяжется с его радужными представлениями о любой стране, которая осталась на относительно спокойном уровне. Том уровне, где людям не приходилось перерезать горло своим домашним питомцам или держать на руках мёртвых младенцев. Там, где за любым углом не убивали людей за пакет риса. Получается, всё, что знал Джисон, было ложью? – Но… Как же так? Почему…? Феликс лишь пожимает плечами, как это делал Хёнджин часом ранее. – А у кого тогда был выбор?

***

Джисону пятнадцать. У него в груди, под сердцем, медленно расцветает оранжевая лилия. Роняет бездушные лепестки куда-то в район почек, прорастает стеблем в лёгкие, оплетает гортань. Кружит голову, дурманит рассудок. На языке – вкус горькой утраты и налёт несбывшихся юношеских мечтаний. Слёзы, которые, вроде как, текут по щекам, ощущаются не иначе, как святой водой. Его кончики пальцев впитывают в себя частицы сверхновой, а в глазах – недостижимый млечный путь. Ему пятнадцать, а мир уже три года как живёт по новым правилам и законам, которые рисуются узорчатой кистью прямо перед его носом. Он выходит из палатки, в которой теперь живёт на огромном пустыре, и смотрит вверх. Но в ответ на него глядит лишь пепельный смог. На тонких ресницах медленно накапливается радиоактивный пепел, что летит не переставая. Джисон смотрит на противогаз в левой руке. От него веет разрухой, несбыточными целями и резиной. Легонько касается пальцами цифр, что выбиты на нём сбоку. Джисон – из старого мира. Противогаз, впрочем, тоже. А отсутствующее солнце, не проходящая тишина и горечь – из нового. Он отбрасывает противогаз в сторону. Мама говорила, что его ни в коем случае нельзя снимать. Мамы больше нет.

***

– Хочешь, кое-что покажу? – Феликс подхватывает под руку Джисона, сжимая в пальцах чёрную синтетическую кофту. – Наверное? Мне стоит бояться? – Джисон нервно дёргает уголком губ, ставя железный поднос с завтраком на стол. Ласково одаривает взглядом рисовую кашу и хлеб с маслом. – Тогда ты сегодня без завтрака, пойдём. Джисона, как совсем маленького и нашкодившего ребёнка, уводят за руку в глубь общежития, подальше от столовой. Они минуют служебные кабинеты, быстро пробегают мимо Со Чанбина за углом, топают подошвами ботинок по кафелю. Феликс ведёт его к лестничному пролёту, но они не останавливаются на родном четвёртом этаже, а поднимаются выше, на шестой. Он тут не был ещё ни разу, но внешне этот этаж ничем не отличается, поэтому он теряется в попытке счёта белоснежных и одинаковых дверей. Феликс подходит к одной из них, практически самой дальней, и стучит шесть раз. Джисону откровенно неловко. Дверь открывается, незнакомый ему человек окидывает их вопросительным взглядом, но всё же уходит из дверного проёма, позволяя им зайти внутрь. Внутри – самая обыкновенная трёхспальная комната. С потёртыми ручками шкафов, пыльной лампочкой и вздутым линолеумом. Но только количество человек в этой комнате превышает число три. Их как минимум десять. Быстро пересчитав, он исправляется. Тринадцать. Кто-то сидит на полу, некоторым досталось место на кровати, а парочка курит в открытое окно. Практически перед каждым лежит небольшая стопка всевозможных вещей. Сигареты, спички, марля, обугленные мягкие игрушки, женские бюстгальтеры, мыльные растворы в небольших стеклянных колбах с неаккуратной надписью, книги и справочники, детские соски и погремушки. Джисон разворачивается на сто восемьдесят градусов и шепчет Феликсу на ухо: – Куда ты меня привёл? – Это – рынок, – отвечает он, будто не понимает, в чём главная проблема. – Незаконный! Феликс пожимает плечами. – Заходи или уходи. Нечего тут стоять и внимание привлекать. Джисон, подумав пару секунд, заходит внутрь, и Феликс закрывает за ними дверь. Никто, в общем-то, не обращает на них внимания. Даже взглядом не удостаивает. Он неловко топчется на месте, не зная, куда себя засунуть, пока его всё так же не хватают под руку и не ведут вглубь. Они подходят к парню, который сидит на одной из кроватей и протирает стёкла очков пододеяльником. – Чан! Как жизнь? Есть что-нибудь новое? – Феликс улыбается и садится на самый краешек кровати. – Привет, не особо, в этот раз улов не очень. Только корейско-немецкий словарь, справочник хорошей кухарки и эротический роман про пиратов, – Чан показывает на стопку книг возле ножки кровати и надевает очки. – Меняю роман на десертную вилку, как тебе? – По рукам, – он достает из этой стопки книгу и передает Феликсу. Тот, в свою очередь, достаёт из носка замотанную в платок вилку. Джисон решает оставить их и сам начинает ходить по импровизированным рядам. Потирает кольцо матери, которое ему пришлось повесить на ниточку и носить на шее, укрытое слоем одежды. Здесь – просто немеренное, гигантское количество всевозможных товаров. Начиная от ножей, заканчивая распашонками. Он знал, что такие рынки существуют. Практически каждая коробка что-то да продавала. Только на коробочных рынках между рядов с прокладками и термосами лежали ещё и порно-журналы, а из ушей в уши, за другие ресурсы, передавались различные способы, как и у кого можно достать определённую вещь, если твои запросы были уж слишком экстравагантные. А в тёмных закутках можно было и огнестрельное оружие с наркотиками найти. Но Джисон на таких рынках никогда и не бывал. Потому что ему, по большей части правильному и боязливому мальчику, было просто страшно. Это всё – незаконно. Все нужные вещи им выдают под строгий учёт, а такие места остатками основного правительства не контролируются, оттого они и процветают в самом сердце любого общежития, потому что за самыми большими рынками всегда стояла какая-нибудь влиятельная единица, которой хотелось подарить своему ребёнку что-то похожее на счастливое детство. Ему непривычно брать что-либо, что выходит за пределы базовых человеческих нужд. Он уже давно привык жить впроголодь, носить потёртые и неудобные вещи и спать на колючих простынях. Он боится, что если хоть прикоснется к чему-то, что может напоминать прошлую жизнь, то обратно не вернётся. Зароет. Закопает себя окончательно, лишь бы не вернуться обратно в голодную и промозглую действительность. Джисон терпеливо ждёт, когда Феликс совершит свой обмен и после хватает того за руку. – Мы можем уйти? – Ты даже ничего себе не присмотрел. Тебе точно ничего не надо? – Феликс радостно потирает странички новой книги, а Джисон молится, лишь бы они и дальше оставались сухими. Он было хотел сказать, мол, нет, ему не нужно для жизни ничего, что выходит за рамки грустной реальности, но вдруг заметил конверты для писем. Феликс проследил за его взглядом и ухмыльнулся. – Ты можешь купить конверт, а можешь и анонимную доставку своего письма, его никто не прочитает. – Этот человек сможет доставить моё письмо? – он растерянно хлопает глазами и чешет затылок. – Вполне. Смотря куда, кому и какой у него график развоза. Джисон обменивает три конверта с доставкой на перочинный ножичек, который слепил, стоя в углу, и тем же вечером пишет своё первое письмо Минджу. Через два дня их с Феликсом отправляют чуть ли не в центральную лабораторию, потому что Джисона нужно внести в базу иллюзоров, а бюрократия – вещь проклятая, и ничего святого там давно нет. Расположена она в одном из обжещитий коробок. Джисон из своего шестого общежития переезжал лишь раз, и то – к иллюзорам. Поэтому ознакомиться и воочию узреть место жительства других коробок кажется слишком заманчивой идеей, чтобы у него от предвкушения не начали подрагивать коленки. Он весь день носится по комнате с плохо скрываемым беспокойством. У него слегка свербит в носу и болит голова, так как спал он всего несколько часов, прокручивая перед сном в голове съедающие мысли. Ему просто жизненно необходимо прикоснуться к чему-то нормальному, тому, что вписывалось в его привычный уклад жизни всего пару недель назад. Феликс на его нервные покачивания лишь закатывал глаза, но ничего не говорил. Перед отъездом их инструктирует Чанбин, говоря, чтобы они не слишком выделялись и не вели себя как зазнавшиеся ублюдки. Это было слегка тяжеловато, так как все, кто выходит за рамки коробочных сотен, становятся теми самыми ублюдками. Джисон теперь ест каши на разбавленном водой молоке, а не на обычной воде, поэтому он своего рода зазнавшийся человек, вкусивший роскошь. Всю дорогу на старенькой и видавшей всякое машине он нервозно подпрыгивает на кочках, вечно поправляет лезущую в глаза чёлку и расходится на атомы тревожностью. Но неожиданно Феликс кладёт свою ладонь поверх его руки и это, на удивление, его успокаивает. Они не говорят об этом. Они синхронно выходят из машины, и Джисон застёгивает куртку, прыгая с ноги на ногу. Это общежитие больше того, в котором он жил. Половину своей жизни он провёл в общежитии номер шесть, которое находилось в отдалении от других и ни масштабами производимого сырья, ни численностью не славилось. А вот номер десять был самым большим в округе, его превосходило разве что центральное городское общежитие на десять тысяч человек. Там же и находилась главная лаборатория, в которой, по слухам, держали особо буйных иллюзоров. Но попасть туда без особого пропуска нереально, поэтому всё, что он может себе позволить, – так это перебиваться обрывками слухов и сплетен. – Ты жил в таком же? – Феликс незаметно подкрадывается сзади, заставая своим вопросом врасплох. – Не совсем… оно было намного меньше, – Джисон сравнивает два этих здания в своей памяти и да, оно было намного меньше. – И зелёным. Они синхронно начинают идти, и с каждым шагом всё отчётливее видят зелёные силуэты коробок на полигоне. Те, как, впрочем, и всегда, копаются в земле. Чем ближе они подходят, тем сильнее кожу съедает зыбкий холод, заставляя переставлять ноги быстрее. Возле входа у них просят письменное разрешение на посещение, хотя его и так спрашивали при въезде на ограждённую территорию. Заходя внутрь, Джисон не может перестать удивляться тому, насколько же это здание огромное. У него даже проскальзывает детское воспоминание о торговых центрах, но он благоразумно заталкивает его туда, откуда оно вылезло. Он на задании, хоть и пустяковом, и отвлекаться на тоску по прошлому будет лишним. У него вполне неплохо получается страдать каждую ночь перед сном и воссоздавать обрывки комиксов в туалете. Они минуют общую столовую, в которой сейчас не так много людей, и проходят к служебным помещениям. Ищут кабинет начальника. Феликс лишь иногда задаёт вопросы, интересуясь, как у него получилось не умереть от тоски в этих обшарпанных стенах и побитых потолочных плитках. У Джисона, на самом деле, ответа нет. Он не уверен, что смог бы вернуться обратно, если бы что-то случилось. Ему уже вживили под кожу жизнь, о которой он даже не мечтал. Поэтому ему была так противна мысль о рынках. Это бы значило, что он хочет жить лучше, чем обычно. А обычно – постоянно, в отличии от переменчивого курса обмена и нестабильных законов, которые меняются и дополняются чуть ли не каждый месяц. Постучавшись, они заходят в кабинет с жёлтыми стенами и большим деревянным столом, за которым сидит тощий мужчина в очках и перебирает документы. После обмена любезностями, хотя вряд ли они когда-то увидятся ещё раз, они забирают нужные им бумаги и направляются в лабораторию. Эта лаборатория, в отличии от их, домашней, пропахла дефицитными таблетками так, что уже никогда до конца не проветрится. Здесь вдвое больше всевозможных ампул, пробирок и медицинских машин, предназначение которых ему неведомо. Возможно, здесь бы очень понравилось Хёнджину. Тот, судя по всему, очень любит свою работу и действительно получает от неё какое-то своё удовольствие. Джисон топчется на месте, не зная, куда себя деть, и следит за тем, как Феликс о чём-то разговаривает с лаборантом. – Хорошо, я зарегистрирую эту речную аномалию с твоих слов. Но передай Хёнджину, что это под его ответственность, – тот самый лаборант крутится на стуле из стороны в сторону и стучит ручкой по столу. – Я Сынмин, приятно познакомиться, – и это уже было адресовано Джисону. У него вновь берут кровь, в который раз за эти несколько недель, и Сынмин вносит его в какую-то свою базу данных, которая обязует каждого иллюзора числиться там вне зависимости от мощности его сил. Феликс услужливо интересуется, что не-их-лаборант думает о догадках Хёнджина по поводу способностей Джисона, но тот лишь пожимает плечами. – Это надо направлять письмо к главе лаборатории, я же не могу его обследовать по Божьей милости, а мне, если честно, не хочется этим заниматься только потому, что Хёнджин снова загорелся своей идеей об обратных силах. – Но он говорил, что такое бывает, разве вам не интересно выяснить, что это такое? – Джисон наливает воду из стеклянного графина и мысленно купается в чувстве лёгкого дежавю. – Интересно. Но пойми, что ты, – он тыкает ручкой в бок Джисона, – огромное-преогромное исключение из правил. А у меня несколько тысяч иллюзоров, за каждым из которых нужно следить. А выбивать разрешение на исследование слишком долго. Просто старайся использовать свои силы… в полсилы, – Сынмин смеётся, запрокидывая голову. – И всё будет хорошо. Хуже, чем есть сейчас, ты точно не сделаешь. Уже стоя на улице, он материт Хёнджина с его догадками, ленивого Сынмина с плохим чувством юмора и жизнь, которая сделала ему главную подлянку, подарив к бракованному ДНК ещё парочку браков. А ведь казалось, что минус на минус будет плюс. – Успокойся, ещё ничего не ясно. Это могло быть простое совпадение, – Феликс кидает мыском ботинка горсть снега. – Теперь ты думаешь, что это совпадение? – Я просто… не хочу, чтобы ты из-за каких-то неясных мыслей закопал то, что тебе подарила природа. – Хреновые у неё подарки, – разочаровано и злобно шепчет он. Феликс смотрит на небо. На тонкий шлейф облаков, яркое полуденное солнце и размытую синеву. Его веснушки искрятся под солнечными лучами. Сияют. Джисон почему-то засматривается надольше, чем было бы положено правилами приличия. – Ты замечал, что силы – они… часть нас самих больше, чем нам того бы хотелось? – вдруг говорит Феликс, не отводя взгляд от неба. – Что ты имеешь в виду? – Я не хотел видеть сны. Я бежал от них. Мог не спать сутками, ожидая, что просто отключусь без сил, – он тяжело вздыхает. – Мои сны были для меня главным кошмаром наяву. А потом я получил свою способность. Я не видел своих снов уже пять лет и собираюсь это делать дальше. – Что? Какие у тебя способности? – Джисон растерянно хлопает глазами, потому что до сих пор этого не знал. Ему просто не говорили об этом, всегда переводя тему, если он вдруг хотел спросить. Феликс переводит взгляд на него и смотрит прямо в глаза, не отрываясь. – У меня нет своих снов, я путешествую по снам других. Могу взаимодействовать с человеком через его сон, но чаще просто смотрю со стороны. Это как смотреть фильм. Губы Джисона трогает нежная улыбка при упоминании фильмов. Их утрата занимает особенно болезненное место в его сердце. Он так сильно скучает по кинотеатрам, телевизорам и дискам, кто бы мог подумать. Главная утрата человечества в этой ядерной войне – это творчество, искусство. То, что веками преследовало каждого по пятам, было стёрто и отложено на дальнюю полку ради спасения. Но он знал, что некоторые втайне рисуют, пишут и просто-напросто творят. Они не получают за это деньги (удивительно, как он еще помнит про эти бесполезные бумажки) или славу, они делают это, потому что такова природа – если вокруг тебя нет ничего красивого, то ты вполне можешь это самое красивое создать. – Ты видел мои сны? – Джисон шокировано замирает, переставая поправлять заедающий замок на куртке. – Переодически… Твоя мама кажется очень доброй, мне жаль, что так вышло, – он подходит ближе, чем обычно, и с первого раза поправляет замок на куртке. – Я могу выбирать, чей сон хочу увидеть. – Тогда, по твоей логике, что же значат мои силы? – Я не могу судить объективно, но ты кажешься слишком скучающим по прошлому человеком. Вокруг тебя нет ничего, но ты отчаянно пытаешься создать что-то хотя бы в своей голове. И это правда. Неприкрытая, раздирающая правда. Джисон хочет снова ощутить вкус моркови? Он это делает. Ему надо защитить себя или кого-то другого? Он создаёт оружие. Он строит и перестраивает всё, что кажется ему нужным. Лепит из обрывков стратосферы, молекул. Сотворяет. Если он сможет когда-нибудь создать разумную жизнь, то будет ли он Новым Богом? Тот вряд ли может такое со своими щупальцами и глазами. А Джисон может. – Машина приедет только через час, мы можем успеть кое-куда сходить, – Феликс отходит на несколько шагов назад, забирая с собой всё волшебство момента. И Джисон, конечно же, соглашается. Его неуёмная жажда поглазеть на других, незнакомых ему иллюзоров оказалась на удивление ненужной и бестолковой. Он ведь не в зоопарке, чтобы ходить по комнатам как по вольерам и кидать в них кусочки морковки? О том, что зоопарков не существует уже десять лет как и вместо них лишь голая пустошь с облезлыми рисунками, пустыми клетками и дырявым забором, лучше не думать вовсе. Маленькие уточки, жирафы с длинными шеями и светящиеся фонтаны ныне кажутся лишь сказочным сном, погребённым под остатками цивилизации ядерным грибом. Они молча идут сквозь лес и спустя примерно десять минут выходят на трассу. Она вся покрыта трещинами, а в некоторых местах виднеются огромные дыры, в которые можно случайно провалиться. В них растёт трава, а летом наверняка распускаются дюжины одуванчиков. Джисон агрессивно наступает на тонкий слой снега, мечтая о жарком лете. Или, хотя бы, о весне. С палящим солнцем, фруктовым льдом и кремом от загара. А может, он мечтает о распустившихся яблочных деревьях, пении птиц и цветных мелках, которыми можно рисовать на бетоне. О мозолях, которые появляются на руках нелепой россыпью после турников и детских площадок, на которых играют в догонялки. О звоне ржавой цепи качели, после которой ладошки пахнут железом, и разбитых в кровь коленках, на которые мама обязательно наклеит пластырь с рисунками. Или всё намного проще, чем может сперва показаться. Он просто мечтает о детстве. – Ты опять это делаешь. – Что делаю? – Джисон отвлекается от внутренней истерики о давно минувшем и смотрит в спину впереди идущего. – Тоскуешь. – А разве ты этого не делаешь? Разве тебе нечего вспоминать и думать, почему всё сложилось именно так? Почему именно мы должны расплачиваться за эти ошибки? – он активно размахивает руками, пока говорит, и разглядывает каждую складочку на куртке. – Ты, думаешь, один такой? – Феликс резко останавливается и поворачивается лицом к нему. – Мы все скучаем. Каждая коробочная сотня, проводник и иллюзор, может, даже единицы скучают. Здесь все жертвы и заложники, но никто не может взять на себя ответственность и сказать, что мы облажались. Это коллективная ответственность! – А что мы с тобой могли сделать? Мне было двенадцать, а тебе десять, чёрт возьми. Мы были детьми! Или мы с пелёнок должны были выходить на пикеты? – Джисон злостно топает ногой и проваливается ботинком в яму. Феликс успокаивается и помогает ему выбраться. – Нет, не должны. Я говорю не о нас, я говорю о тех, кто был в состоянии что-то сделать, но вместо этого стерпел и промолчал. Думаешь, если бы вся часть взрослого мира вышла и сказала о том, к чему это может привести, их бы не послушали? Это они забрали у нас будущее. Хотя, какая разница, если уже родилось новое поколение, которое даже не знает, как жить по-другому. Джисон успокаивается, отряхивает ботинок от снега и продолжает идти дальше. Вдруг он замечает, что впереди что-то есть. Что-то очень большое, серое и давно забытое. В груди всё резко сжимается, а пульс ускоряется. Феликс подходит к нему и толкает его в спину, побуждая идти дальше. – Это…? – он не может связать и пары слов, переставляя вялые ноги, даже не чувствуя их. – Чонджу. Был здесь когда-нибудь? – Ты привёл меня в город? – Джисон разворачивается на сто восемьдесят градусов и со всей силы обнимает Феликса. Тот мешкается, но в конце концов обнимает его в ответ. Он столько раз сетовал на то, что Джисон – заложник прошлого. Что живёт в давно минувшем, не оглядываясь на настоящее. И всё равно привёл его туда, где закончилась цивилизация. И это, несомненно, пробуждает коктейль из необузданных эмоций, который поднимается по позвоночнику, оплетает рёбра и искрится в самом сердце, мешая ему функционировать. Медленно, шаг за шагом, они пересекают границу города. Джисон шуршит ботинками по снегу, мажет взглядом накренившиеся и разрушенные дома, вдыхает запах цементной крошки. У него слегка покалывает кончики пальцев, которыми он обрисовывает силуэты ржавых дорожных знаков. Этот небольшой город – настоящее буйство природы. Она повсюду. Трава прорастает сквозь толщи бетона, деревья растут вопреки пластиковым бутылкам, лианы оплетают массивные фасады. Природа забирает всё человеческое обратно себе, как расплату за совершённые ими ошибки. У Джисона, кажется, останавливается сердце. – Почему ты привёл меня именно сюда? – говорит шёпотом, будто боясь, что пустынная сила может их услышать. – Мне показалось, что тебе здесь понравится. Феликс прячет взгляд, рассматривая старые вывески, от которых остался лишь горький след и облупившиеся буквы. – Мне так этого не хватает, – Джисон проводит пальцами по двери маленького магазинчика, высматривая запылившиеся витрины из разбитого вдребезги окна. – Нам всем, – Феликс ободряюще улыбается и идёт дальше. Они проходят мимо разрушенного временем и мародёрами кинотеатра, огибают небольшой торговый центр с валяющейся на земле вывеской, проходят через сквер, где разрослись кустарники, деревья и заледеневшая трава. Десять лет назад здесь рождались дети, умирали старики и открывались рынки. Теперь же здесь нет никого и ничего. Возможно, до того, как этот город обнесли обезумевшие, здесь было намного лучше. Возможно, до того, как начали обрушаться здания, тут прятались и выживали люди. Возможно, они никогда не узнают, как здесь было и будет. – Нам скоро надо будет уйти, – Феликс даёт ему немного времени на прощания и тянет в противоположную от выхода из города сторону. – Ты должен это увидеть. Они пробираются сквозь разруху и беспомощность и выходят к высокому зданию, которое до сих пор не обвалилось. Джисон прикидывает, что в нём порядка семи этажей. Они заходят внутрь. Аккуратно поднимаются по лестнице, скользят пальцами по перилам, вдыхают сырость. Феликс толчком открывает дверь на последнем этаже, и они выходят на крышу. У Джисона от открывшегося вида выбивает весь воздух из легких. Перед ними – город. С набежавшими тучами, грязно-серыми домами и редкими брошенными автомобилями. А где-то вдалеке расстилается необъятный лес, в котором прячется общежитие номер десять. Джисон чувствует, как на лицо падают снежинки, и улыбается. Где-то под рёбрами настойчиво воет воспоминание о зимних праздниках, которые больше не отмечают. Джисон вновь оказывается на периферии двух миров, окружённый первобытной тоской и невесомым будущим. Перед ним расстилается свидетельство минувшего прошлого, которое ему никогда не суждено прожить вновь. И что-то совсем уж хрупкое, олицетворением чего является Феликс. У Джисона уже давно не было друзей. Он был окружён несчастными и одинокими, которые не могли найти частички себя в других, хотя отчаянно пытались. А после в его жизнь неожиданно вернулась Минджу, перевернула её вверх дном, открыла его способности и подарила самого удивительного соседа по комнате. Ему отчаянно хочется назвать Феликса другом. А может, где-то в самом дальнем и потайном отделе сознания клубится мысль о чём-то большем. Он теперь иллюзор. Защитник всех обездоленных и потерявшихся. Он только начинает свой путь в исследовании собственных сил, Нового Мира и человеческих взаимоотношений. И как же ему греет душу факт, что Феликс, вопреки первому впечатлению, оказался понимающим и принимающим всю его тоску. Ему не обязательно понимать и разделять чужие идеи, но он это делает. В его сердце поселилось слишком много эмпатии, которую не смог вывести даже Новый порядок. – Тебе нравится? – Феликс впервые выглядит таким растерянным и неловко закусывает нижнюю губу. Джисон шепчет лишь тихое: – Спасибо. А после теряет связь с реальностью мультивселенных, задыхается в снежных узорах и прячется под бетонными плитами, когда Феликс прижимает его к себе и целует. Невесомо касается губ, спрашивая разрешения, трётся кончиком носа. Хватает со всей силы его куртку, сжимая её в ладонях. Джисон касается его щеки, проводит кончиками пальцев по нежной коже, отвечая. Это всё – слишком резко, сумбурно и необоснованно. В груди зарождается и расцветает что-то новое, необузданное и дикое. У него поджимаются пальцы на ногах и заходятся в треморе коленки. У них слишком мало времени и слишком много желаний. Каждый день может стать последним не только для него, но и для всего мира. И как же хорошо, что именно в этот момент ему абсолютно на это плевать. Феликс отстраняется и прижимается лбом к его плечу. Джисон аккуратно проводит пальцами по прядкам его волос. – Так непривычно, – он выдыхает так, будто не дышал всё это время. – Целовать кого-то, кто мне действительно нравится. Джисон почему-то смеётся.