радиоактивные

«– Зато я знаю, – сказала она. – Вы притворитесь, что вы были вовсе не детьми, а настоящими мужчинами, и вас в кино будут играть всякие Фрэнки Синатры и Джоны Уэйны или еще какие-

нибудь знаменитости, скверные старики, которые обожают войну. И война будет показана красиво, и пойдут войны одна за другой. А драться будут дети, вон как те наши дети наверху.

И тут я все понял. Вот, отчего она так рассердилась. Она не хотела, чтобы на войне убивали её детей, чьих угодно детей. И она думала, что книжки и кино тоже подстрекают к войнам.»*

Они не могли стереть произошедшее, закопать, как ненужную капсулу времени, или просто-напросто забыть. Самое страшное – когда человек теряет себя на войне. Теперь внутри него только война. Жестокая и напрасная. Это навсегда ломает судьбы поколения, но остается чем-то размытым и туманным для следующих. Всё, что будет по силам их детям, внукам и правнукам, – так это помнить и попытаться не допустить старых ошибок. Их наследие – это память. Но ведь всё равно будут те, кому произошедшее покажется шуткой. Те, кто найдёт причину, почему это было оправдано. Почему всё случилось именно так, а не иначе. И они будут защищать свою правду. Холить и лелеять единственно правильное объяснение, потому что если они потеряют его, то всё окажется слишком неправильным, серьёзным и беспощадным. Им придется искать причины и следствия самим, а это непременно вызывает вопросы, на которые нет ответа. Минхо похоронил себя на этой войне. Вместе с его рукой, которую забрала невиданная прежде на тот момент аномалия, было потеряно и что-то совсем уж важное. Может, его сердце находилось не на своем месте. Он научился держать оружие в руках в восемнадцать. Стал тем, кем клялся никогда не быть. Убил первого обезумевшего от горя человека в девятнадцать. И окончательно потерял смысл такой жизни в двадцать. Когда спала завеса юношеской храбрости и готовности сражаться за идею. Он остался один на один с обречённостью и тоской. Ему никогда не было суждено поступить в университет, найти свою любовь и завести семью. Он видел то, что приходит только в самых кошмарных снах. Он убивал и потрошил животных, мечтая выжить. Говорил матерям, что видел обугленные и изуродованные тела их детей. Прижимал мертворождённых к обливающемуся кровью сердцу. Смотрел в глаза сломанным непрекращающимся насилием девочкам. Видел, как сваливают в одну огромную кучу тела. Отрезал поражённые некрозом конечности. Убивал каждую тварь из тех, что в один момент полезли из всех щелей. У него перед глазами – кровь и плоть. Мёртвые для него привычнее, чем живые. Он отдал этому миру всё, не получив ничего в замен. Ему двадцать восемь, а предел жестокости всё ещё не был достигнут. Начальники, те, кто даже одним глазом не видели то, что происходит ежедневно, поручили ему курировать отряд новобранцев фракции проводников. Минхо сам когда-то им был и поэтому знает, сколько ещё ужасов придётся перенести каждому из них. Проводники – это вовсе не билет в долго и счастливо. Это гниль, зараза, которая сжирает людей без остатка. Их будни пропитаны кровью, убийствами и горем. Каждый человек, который оказался именно тут – самоубийца с наклонностями в мазохизм. А спустя годы они превращаются в жалкое подобие человека уже с садистскими замашками. Для них убивать привычно. Сплошная рутина. Главное – забыть, что когда-то хрустящие кости под подошвами их ботинок были людьми. Не давать им имена и привычки. Стереть любое упоминание о сочувствии и эмпатии, иначе здесь не выжить. Обезличить, чтобы муки совести не терзали так сильно. Сейчас количество трупов снизилось до минимального значения. Теперь они пачками убивают рычащих и ползущих тварей. Отправляют их туда, откуда они вылезли. Только навряд ли это вернёт ему потерянную конечность, прошлый мир и счастье. Он положит свою жизнь, умрёт безымянным ради того, чтобы жили другие. Чтобы чужие дети обнимали своих родителей. Чтобы чужие внуки носили какой-нибудь знак на хлопковых рубашках, который непременно придумают для того, чтобы чтить память. Но как чтить память и одновременно вести новую войну? Обещать, что такого никогда больше не случится, но при этом протирать дуло автомата? Ведь война всегда останется войной. Даже если придумать тысячу других синонимов и замен этому слову. Минхо было восемнадцать, когда это началось. Спустя два года он смотрел на паром, в котором сидели его родители и уплывали навстречу не уничтоженной до конца цивилизации. Он мог уехать с ними. Мог бросить всё и начать заново в совсем другой стране. Но не смог. Нельзя забыть и жить дальше после того, как ты увидел первую кровь убитого тобой. В Минхо война въелась без остатка. У него нет друзей, нет семьи и любви. У него внутри – пустота размером с океан, а под закрытыми веками лишь крики и мёртвые тела. Он не знает, когда умрёт, каждый день рискует стать последним, но ему от этого не легче. Для него смерть была бы вполне сносным спасением, но он не готов пойти на это. Потому что заместо него придёт какой-нибудь другой новобранец. Вчерашний мальчишка, решивший, что теперь он мужчина. Мальчик, лишённый родителей, какого-либо будущего и себя самого. Минхо не хочет, чтобы вместо него держал автомат любой другой ребёнок. А он, едва перешагнувший порог восемнадцатилетия, был ребёнком. Слишком юным, неопытным и взбалмошным, чтобы понять, во что конкретно он ввязался. Минхо никогда не хотел убивать людей. Даже тех, кто, вроде как, этой смерти заслуживает. Но Новый мир с новыми правилами был с ним не согласен. Ядерный пепел смыл остатки былой человечности, оставив только непроходящую, зудящую и пылающую агонию. Поэтому теперь, стоя напротив шеренги с совсем уж юными парнями, он хотел лично выпроводить каждого с полигона и разбить лицо тому, кто вообще их сюда принял. Никто не должен пройти через то, что прошёл он. Но им придётся. Сдав норматив, они подписали себе приговор. Минхо советует им как следует выспаться и отпускает в их спальные комнаты. А сам поднимается по шатающейся лестнице, открывает ржавым ключом дверь и смотрит на одинокую кровать в углу. На небольшое окно под самым потолком и одиноко висящую лампочку в центре. В его комнате спёртый воздух, еле тёплый свет и тонкая нить паутины в самом углу. Оказывается, в апокалипсис выживают не только тараканы. Открывает скрипящую тумбочку и достаёт тщательно спрятанную бутылку чего-то, что должно напоминать водку. На деле же – практически сплошной спирт. Возможно, разбавленный дождевой водой. Откупоривает бутылку, садится на пружинную кровать и делает большой глоток. Спирт обжигает пищевод, стекает в желудок, оставляя за собой огненный след, но пустота не уходит. Лишь сильнее закрепляется внутри, мешая дышать. У него перед глазами – юные лица с необъятным страхом в глазах, но храбростью на десятерых. И он знает, что каждого из этих ребят он сопроводит на тот свет. Большинство умрёт через год или полтора. Единицы останутся на подольше, но каждый, кто выживет, больше никогда не посмотрит ему в глаза. Для них именно он будет палачом, ведущим на смерть. Минхо с этим грузом вины породнился, сросся и свыкся. Но отголоски всё ещё терзают. Поэтому он топит их со всей силы в алкоголе, надеясь, что этой ночью ему ничего не будет сниться. У него непроходящая апатия под рёбрами и кислое, ацетоновое послевкусие на языке. Подрагивающие пальцы, единственное применение которых – держать мёртвой хваткой рукоять ножа. И взбалмошное сердце, что постоянно заходится не в человеческом ритме. Оно, вопреки законам биологии, отчаянно хочет сбежать. Минхо не может его винить, ему бы самому убежать без оглядки, невесть куда, но главное – поближе к дому. Только дома у него больше нет. Вместо дома – породнившееся и укрепившееся чувство вины и возложенная на плечи непомерная ответственность. За каждый новый вздох и предсмертный выдох любого новобранца. Ему на шею закинули полтонны килограмм ожиданий и героических свершений, но забыли уточнить, что каждый грамм токсичный, ядовитый и разъедающий на ядра и молекулы. Минхо откидывается на стену позади его кровати и пьет ещё. Ему бы убежать из города, уехать из страны или покинуть континент в слепой надежде, что завтра обязательно будет лучше. Но правда в том, что лучше уже никогда не будет.

***

Чонину шестнадцать. Из своего собственного у него только потёртый рюкзак с нашивками, заштопанная куртка и огромный страх перед будущим, в котором он одинок. У него нет семьи, нет родителей, нет никого, кто бы помог ему. Каждый его день – немая попытка выжить в мире, который так отчаянно хочет его уничтожить. И он смирился. Действительно свыкся со своей ролью и принял её на себя без остатка. Чонин – сирота ядерного мира. Тот, чья жизнь сломалась пуще тех, кто это всё совершил. Они давно мертвы, будучи убитыми обезумевшими. А он жив. И почему-то должен расплачиваться за чужие ошибки собственной болью. Он вновь погружает безразмерную кофту под воду в раковине и кривится, когда в туалет заходят другие люди. Краем уха слушает их разговоры и обжигает пальцы ледяной водой. Смотрит на россыпь плиточных трещин, что идут нелепым узором. Это его шанс. Попытка отыскать своё место и предназначение. Проводники обещали подарить ему семью, потрёпанную крышу над головой и подобие нормальной, фракционной жизни. Он подделал документы, когда проходил отбор. Знал, что иначе его не возьмут и оставят проводить оставшиеся ему дни на улице. Чонину слишком сильно не хотелось скитаться из одного коробочного общежития в другое. Он и так сменил их около десятка. Его перекидывали и отправляли из одного места в другое, но он, как назойливый прыщик, нигде не мог прижиться надолго. Был слишком самоуверенным, борзым, чтобы примерить на себя роль порядочной и послушной сотни. Чонин выключает воду, а после вешает кофту на спинку своей кровати. Внимательно разглядывает тех, кому точно так же не удалось прижиться в другом месте. Они все – полчище одиноких, которые и так потеряли всё, а может, даже больше. Не такая жизнь должна была у них быть. Следующим утром он стоял на морозе и раздирал большим пальцем заусенец возле ногтя. Хлюпал носом и неловко оглядывался по сторонам, аккуратно рассматривая остальных. Замечал дрожащие коленки и дергающиеся уголки губ. Слишком явные отпечатки ботинок на сером снегу. Он инстинктивно дёргается, когда слышит приказ построиться ровно. Прямо перед его носом появляется мужчина с пустым взглядом, подёргивающимся уголком губ и отсутствующей рукой. Рукав его куртки, где-то возле локтя, висит плашмя, замотанный канцелярской резинкой. – Я Ли Минхо, если вы успели это забыть со вчерашнего дня, – мужчина прокашливается и обводит их всех взглядом. У Чонина, не смотря на холод, начинают потеть ладони. – Именно я буду курировать ваш отряд, поэтому пройдёмся по основному, что вам необходимо знать. А дальше следовала длинная инструкция о работе блокпостов, распределения на команды, ночные и городские дежурства, сроку обучения и квалификационному экзамену, после которого они действительно смогут называть себя проводниками, ведь на данный момент они просто: “Кучка идиотов, которые верят, что не станут кормом для аномалий”. Минхо в подробностях рассказал, какие документы им надо будет заполнить, чтобы они официально числились как новобранцы, и что если среди них есть иллюзоры, перешедшие сюда, то пусть заполнят форму ИПП-1 в бухгалтерии, ведь для них правила, нормативы и обучение будут отличаться. И что перешедшие иллюзоры теперь будут называться сверхпроводниками, пусть не путают. Чонин всё это время смотрел себе под ноги и топтал снег в импровизированный каток, на котором в итоге чуть не поскользнулся. – С основным закончили, теперь я напомню вам про правила поведения, которые вам необходимо запомнить. Первое: вам нельзя выходить за пределы базы, даже если очень хочется и даже если вас за забором ждёт дама сердца. Чонин усмехается, отворачивая голову. Интересно, кто должен прийти к нему, чтобы он самолично покинул своё последнее пристанище? – Второе: любые правонарушения, включая грабежи, разбой, изнасилования и убийства гражданских, всё ещё будут считаться преступлением, и вас поведут под трибунал. Здесь не курорт, и вы не в фильме. И третье: если у вас есть вопросы – спрашивайте. Я не буду вас бить, только если попросите. Остальные правила можно прочитать при входе в главный корпус, незнание не освобождает от ответственности. На этом всё. Минхо разворачивается и собирается было уйти, как Чонин, сам того не понимая, делает шаг вперед. – Извините! Он останавливается и оборачивается, рассматривая Чонина с ног до головы. – Спрашивай. – А когда будет наше первое задание? – Чонин топчется на месте под прицелом десятка глаз и неловко мнёт рукава куртки, которая ему слишком велика. Где-то на фоне раздаются первые выстрелы и радостные крики. Минхо улыбается, но так, что от этой улыбки желудок самопроизвольно сворачивается в трубочку. – Если так не терпится, то сегодня, в одиннадцать вечера, жду тебя на этом же месте. И уходит, оставляя за собой свору растерянных мальчишек, а Чонин – главный из них. После обеда и вводной тренировки он проваливается в быстрый и неспокойный сон, утомлённый непривычной физической нагрузкой и плотной едой. Ему вновь снится детство, большую часть из которого он не помнит. Он уже забыл, как в точности выглядела его мать. Забыл, что когда-то они праздновали его дни рождения с огромным тортом с приторным, масляным кремом, от которого невозможно было отмыть руки. Вместо этого его воспоминания заполонили ужасы, кошмары и бедствия. Многим кажется, что слышать звук летящего снаряда – самое ужасное из того, что может пережить человек. Но на самом деле, это не совсем так. Разумеется, слышать такое – не предел мечтаний. Но гораздо хуже, когда ты слышишь, что что-то где-то летит, а после – лишь тишина. Когда снаряд пролетает мимо, то ты можешь слышать, как он летит, а после приземляется с оглушительным грохотом и звуком разбитого стекла. Но если он летит и затихает, то у Чонина для вас плохие новости. Снаряд летит именно в вас. До начала ядерного конфликта, сначала, несколько дней или, может, недель, были исключительно военные действия. Или, может быть, всё затянулось на месяцы? Тогда, под свистом пуль, грохотом прилётов и незамолкающего плача, понять было сложно. Все дни состояли из животного страха, слепой веры, что всё непременно закончится, и криков. Но оно не закончилось. Когда его семья пыталась перебраться поближе к временному пункту размещения, уже после ядерных боеголовок, они не переставали молиться. И после того, как на них напали первые обезумевшие (тогда у них ещё не было чёткой организации и состояли они, по большей части, из тех, кто просто не выдержал гнёт обстоятельств), убив его семью, маленький Чонин продолжал молиться. К сожалению, это не помогло. Его продали какой-то общине, которая явно была сектой, за кусок мяса, пачку марли и галлон воды. Так он и скитался из одного поселения в другое, пока не образовался хоть какой-то порядок и его не передали в руки Нового правительства, а после – коробкам. Чонин – сирота. Подкидыш, которого продавали и передавали из одних рук в другие. И тот факт, что ему всё же подарили долгожданную свободу, этого не изменит. Мнимая свобода не сотрёт прошлое раба. Товара, коим он был. А может, остался до сих пор. Ведь чем проводники будут лучше тех же сектантов или откровенно странных поселений? Или чем они лучше тех же коробок? У него на шее клеймо, а на руках кандалы, пусть и невидимые для окружающих. Он всё ещё расходный материал, только теперь вместо милого мальчика на побегушках стал пушечным мясом. И где-то внутри он знает, что всё ещё не закончилось. И в будущем ему придётся доказать свою ценность. Различие между убийством и «допустимым уничтожением» – это не нравственная граница, а инженерная.* Строить такую границу сложно, она требует особого владения языком и незаметной, незримой для простого обывателя пропаганды. Это медленно, шаг за шагом вкладывается не только в умы подрастающего поколения, но и в головы вполне взрослых и дееспособных. Отличие лишь в языке и действиях. Суть – одна. Но как только снимается моральный заслон – разрушается различие между боем и бойней. Весь смысл общества сводится к непрерывной войне, но, чтобы эта война произошла, необходимы свободные руки. И как только начинает происходить замена вполне понятных слов, значит, вас уже готовят стать потенциальным солдатом. Освобождение, ликвидация, нейтрализация – это всё термины, что скрывают пульс. Обобщают, стирают границу допустимого. Знаете ли вы, как называют тех, кем государство решило пожертвовать во имя всеобщего блага? Сопутствующий ущерб. Вся семья Чонина, да и он сам – сопутствующий ущерб. Их жизни были нагло перечёркнуты и украдены. У них нет пульса. У них нет желаний, любви и дыхания. Вся его семья, кроме его одного, были похоронены. Свалены где-то возле очередной обочины. И, наверное, идти к тем, кто косвенно в этом виноват, кто продолжает поддерживать эту систему – глупо. Но у него нет выхода. Либо он идёт к косвенным убийцам, либо к настоящим, что зовут себя обезумевшими. Он просто был вынужден выбрать меньшее из зол. Ночью ещё холоднее. Зыбкий ветер царапает его щёки, заставляя сильнее сжать пальцы в кулак. Чонин прыгает с ноги на ногу, стоя на том же месте, что и утром. Минхо подходит неожиданно, скорее, даже подкрадывается сзади. Он не может сказать, дело ли это профессиональной привычки или он сам по себе такой. Незаметный. – Готов? Чонин кивает, и они медленно выдвигаются в сторону огромных железных ворот. – Куда мы идем? – приходится прибавить шагу, чтобы поспеть. По щеке медленно скатывается слеза от холода. – Пустяковое задание. Хочу тебе показать, куда ты так стремишься, – Минхо показывает свой пропуск мужчине, что сидит в небольшой каморке подле ворот, и их пропускают. – Если оно такое пустяковое, то почему его поручили вам? – Мне не поручали, я решил сам его взять. Чонин поджимает губы, раздумывая над тем, насколько много неудобств, должно быть, доставила его безобидная выходка. Но ведь Минхо мог просто его заткнуть или заставить отжиматься? Это была в первую очередь его идея – вести новобранца без подготовки на задание, пусть даже и простое. Весь путь они проходят молча, лишь Минхо изредка останавливается, дабы выпить из фляги. Чонину не хочется знать, что конкретно он пьёт. В итоге они останавливаются на самой вершине небольшого холма, сбрасывают вещи, и Минхо ложится на землю, приказывая ему сделать то же самое. С холма открывается неплохой вид на небольшое поселение. В темноте видно не так уж и много: лишь парочку огней и силуэтов, что стоят подле. – И что дальше? – Чонин ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее на твёрдой земле. – А дальше мы ждём. – Долго? – Час? Два? А может, всю ночь, – Минхо зевает и подкладывает руку под подбородок. – Никогда не знаешь, как пойдёт. И они действительно ждут. Он не знает, сколько конкретно прошло времени, но что-то внутри подсказывает, что не менее часа. Чонин за это время успел вдоволь насмотреться на верхушки деревьев, посчитать скопления звёзд на небе и сгрызть всю кожу вокруг ногтей. У него затекли ноги и руки, нестерпимо хочется пройтись и размяться, но вместо этого он вынужден лежать и мёрзнуть. Как же он проклинал себя прошлого, который не сумел сдержать рот на замке. – Каким был мир раньше? – он решает, что раз делать им всё равно нечего, то можно и поговорить. Тема нейтральная, хоть и для многих болезненная. Вспоминать прошлое любят все, делиться им – тем более. – Тебе сколько тогда было? Лет восемь, наверное? – Минхо достаёт пачку сигарет, зажимает одну губами, а освободившейся рукой поджигает её спичкой. – Повезло, – переворачивается на правый бок и переносит вес на локоть здоровой руки. – Почему вы так считаете? – Считай, что это настоящая удача – не запомнить первые годы войны и последствия. – А что было? – Чонин тоже переворачивается набок, чтобы было комфортнее слушать. Поселение, за которым они наблюдают, давно спит. Горит лишь один-единственный фонарь, но он слишком далеко. Их не должны заметить. – Помню, какими рождались те немногочисленные дети. Радиация творит страшное с детскими телами. Искалеченное, уродливое… нечто. Даже детьми назвать их не могу, – Минхо вновь подносит сигарету ко рту и делает затяжку. Выдыхает дым медленно. Вспоминает. – И что с ними делали? Ну… после того, как они рождались?  – Кто-то ждал, пока сами отмучаются и уйдут обратно. Не все матери могли осознать, что не все, что выходит из их чрева, должно жить. Они всё равно любили. Была у нас одна, кто осознала весь кошмар. Задушила подушкой ночью, чтобы не сильно страдали.  – Страдали? – Чонин шокировано замирает. Он знал, что нынешний мир – не предел мечтаний. Он видел жестокость, видел настоящие ужасы, что приходят к нему в кошмарах по ночам. Но слышать очередное подтверждение этой самой жестокости – невыносимо. – Двойня. Суставы в другую сторону были выгнуты, а кожа лоскутами слезала. Только коснёшься пальчика, а у тебя в руке уже кусок кожи, – Минхо отводит взгляд в сторону. – Я тогда дежурил возле их палатки, мы ещё не жили в домах, опасно было. Сначала кричат вместе, потом только один. И в итоге оглушительная тишина. Она следующей ночью повесилась на дереве, не смогла жить, зная, что её дети ушли первыми.  Чонин молчит. Ему сказать нечего. Каждая такая история, что была ему рассказана, до сих пор хранится в особом уголке его памяти. Он их собирает, коллекционирует чужую боль. Соединяет в пазлы и мозаики. Каждая история – лишь подтверждение тому, что и так всем ясно: такое не должно существовать. Не должны матери убивать своих новорождённых детей в качестве великодушия. – Почему никто её не остановил? – всё же находит, что сказать. – Никто не смог. Все знали, что она делает, но никто не посмел вмешаться. Я думаю, что все знали, что это, в каком-то смысле, правильно. Она отважилась сделать то, чего не смогли другие. – Но вас, наверное, до сих пор преследует чувство вины? – Чонин поджимает губы и смотрит в сторону на одиноко горящий фонарь. Минхо хрипло смеётся и тушит сигарету о землю. – Тебе надо кое-что понять. И чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше. Здесь все, кто не умер в первый же год, – страдают. Как бы карикатурно это не звучало, но мы действительно завидуем мёртвым. Им хотя бы не нужно нести это бремя. Бремя нескончаемой вины. На холодной земле они пролежали практически до самого рассвета. Чонин даже успел ненадолго уснуть, проснувшись от того, что его дергают за плечо. – Пора, скоро рассвет, – Минхо поднимается на ноги с тяжёлым выдохом и медленно уходит вглубь леса. Чонин, как послушный новобранец, мчится следом, зевая на ходу. – А в чем заключалось наше задание? Минхо, идущий спереди, не сбавляет шагу и продолжает идти, старательно убирая рукой лезущие в лицо голые ветви. – Нужно было убедиться, что там действительно находится поселение. Говорю же, задание пустяковое настолько, что никто браться не хотел. Чонин резко останавливается, и одна нога проваливается в небольшую яму, что была скрыта снегом. – Зачем мы тогда всю ночь там пролежали? – он неодобрительно хмурится и чешет голову в замешательстве. Минхо перестаёт идти и поворачивается лицом к нему. – Чтобы ты понял, – и продолжает идти, как ни в чём не бывало. Чонин отмирает, вытаскивает ногу из ямы, хотя она уже успела промокнуть, и догоняет его. Теперь они идут вровень, а лес продолжает монотонно гудеть ветвями, шуршанием снега и пролетающими одинокими птицами. – Что? Это вы меня наказать хотели? Инициатива наказуема и всё такое? – Нет, – снова достаёт флягу и делает один большой глоток. – Инициатива всегда хороша, но не в этом случае. Ты ведь вряд ли стремился убивать без подготовки все эти порождения радиации, так? А они стремятся тебя убить. Я хотел тебе показать, что вот такие пустяковые задания спасут тебе жизнь. Не стремись убивать, мстить и потрошить. Потом не отмоешься от крови. – Я всё равно не понимаю… – Чонин продолжает хмуриться и искоса поглядывать на своего наставника. Ему же можно так его называть? – Ты решил, что уже готов к чему-то серьёзному, хотя был проводником меньше суток. Ты бы умер в первые же минуты. Поэтому я показал тебе, из чего состоит работа в первые месяцы. И поверь, потом ты будешь вспоминать эти моменты с тоской. Потому что захлебнешься в грязи и крови, если доживёшь.

***

Минхо вытирает кровь с лица рукавом куртки. Где-то вдалеке взрывается снаряд, оглушая. Из-за этого он рефлекторно пытается закрыть уши руками и хмурится. Пыль поднимается в воздух, застилая и без того слезящиеся глаза. Кён Иль, лежащий на земле рядом, отворачивает голову в сторону и начинает плакать. Даже с пылью в глазах он может видеть, как снег под его товарищем окрашивается в ярко-красный. Очень плохой знак. – Смотри на меня, – Минхо прижимает руки к раненой ноге и пытается остановить кровотечение, но быстро осознаёт, что это бесполезно. Рана слишком глубокая и серьёзная, чтобы её можно было подлатать в руинах города, где они находились. – Всё будет в порядке, нам помогут. Кён Иль смеётся, морщась от боли. Он слегка поднимает голову, смотрит на кровавый снег под собой и ободряюще улыбается, отрицательно качая головой. – Не надо… – он на мгновение замолкает, облизывая губы. – Не лги лжецу. Я хочу кое-что рассказать. У меня есть дети… Сын погиб пару недель назад, но у меня осталась дочь, – Кён Иль улыбается и мечтательно прикрывает глаза. Минхо видит, насколько быстро в нём затухает жизнь. – Маленькая совсем, ей только исполнилось двенадцать. Малышка совсем, да? – Да… Да, конечно, – Минхо истерично качает головой и хватается своими окровавленными руками за рукав куртки своего единственного друга, хоть у них и разница в возрасте лет тридцать. Оставляет кровавые отпечатки ладоней на камуфляже. – Найди её, умоляю, – он тянется дрожащими руками в карман штанов и передаёт Минхо зажигалку с гравировкой. Они слышат, как звуки выстрелов стремительно приближаются к ним. – Найди… Найди и скажи, что папа безумно её любит и скучает. И что… Кён Иль окончательно теряет силы и переходит на шёпот. Предсмертный шёпот. Тот, который предназначается всему миру, но в итоге вряд ли бывает услышан. Это человеческое прощание с жизнью. – Что она очень сильная и что ей нельзя сдаваться ради мамы… Что мы с её братом будем ждать их в конце, – хватка на руке Минхо ослабевает, и Кён Иль закрывает глаза. На этот раз навсегда. Минхо сжимает со всей силы зажигалку в руке и плачет в голос, больше не сдерживаясь. Тот, ради кого он пытался быть сильным, мёртв. Единственное, что он успевает сказать перед тем, как схватить винтовку и пробиться к аванпосту обезумевших, теряется в предсмертных криках, взрывах и граде пуль. – Как же мне её найти? Минхо резко открывает глаза и садится на кровати, вытирая слёзы. Обычно ему снятся изуродованные тела, оторванные конечности и крики, навсегда застрявшие в его памяти. Но такие воспоминания, личные, прямиком из первых лет войны, не снятся уже давно. Настолько, что он уже даже и не вспомнит, какой тогда был месяц, в каком городе они находились и выиграли ли они ту битву. Зато зажигалка вместе с предсмертной просьбой сохранились слишком отчётливо. У него так и не получилось найти дочь Кён Иля и передать ей послание отца. Поэтому зажигалка уже десять лет лежит в верхнем ящике тумбочки, выжигая душу невыполненным обещанием. За завтраком к нему неожиданно подсаживается Чанбин. Минхо удивленно моргает, но ничего не говорит, продолжая помешивать ложкой сахар в чае. С дальнего стола на него недовольно смотрит Чонин, злясь за бесполезную вылазку три дня назад. Минхо думает, что он похож на котёнка, у которого забрали плюшевую рыбку. – Даже не спросишь, что я здесь делаю? – Чанбин следит за взглядом Минхо и оборачивается. – Проблемы с новобранцами? Понимаю. – Проблем нет. Кто-то просто не может успокоить свои гормоны, – он качает головой и отмахивается, намекая, что это пустяк, на который не стоит обращать внимание. – Что ты здесь делаешь? Чанбин довольно улыбается, запихивая в рот целую ложку каши, и медленно пережёвывает, прекрасно зная, насколько это раздражает. – Пара моих ребят решила сбежать под ваше крыло. Я их сопровождал. – И заодно решил побаловаться бесплатным завтраком? Оставь беднягам хоть пару ложек каши. – Эй, не будь таким грубым, – Чанбин бьёт его по плечу здоровой руки, но увидев, что радости это у Минхо не вызвало, неловко прокашливается. – Ничего я не крал, бесплатные приемы пищи в любом корпусе положены нам по должности. – Они всем положены, идиот. Минхо встает из за стола и относит свой поднос. Женщина, что забрала его поднос, неодобрительно посмотрела на нетронутую порцию еды и скривила губы. – Зачем мы готовим, если вы даже не притрагиваетесь к еде? Он решает оставить это замечание без комментариев и поднимается на второй этаж их корпуса. Шагает по ярко освещённым коридорам, заглядывает в несколько комнат с открытыми дверьми и здоровается с коллегами, иногда отвечая на их бесполезные вопросы и напутствия. Наконец, заходит в самую дальнюю комнату и садится за стол в углу, раздражённо отворачиваясь от доски на стене, где висит фото и информация об обезумевших. Ему пришлось потратить на их поиски четыре года, и они не то, чтобы были удачными. А дальше следовала до ужаса монотонная бумажная работа, которой ему приходилось заниматься, раз уж он гордо носит звание куратора групп новобранцев. Списки людей, их досье, рекомендательные письма перешедших иллюзоров, планы тренировок и расписание экзаменов для всех групп. И под конец, когда ему уже начало казаться, что он рискует умереть под завалами всей этой макулатуры, к нему подошёл его коллега Соджун и вручил документы о вылазках и патрулях этой недели. Минхо ненавидит понедельники. – Ты бы посмотрел, что я там принёс, – Соджун с очень гордым выражением лица ткнул пальцем в одну из папок. – Недавно вернулась разведывательная группа и принесла информацию, что на одном из старых заводов может скрываться группа твоих любимых обезумевших. У них там что-то типо базы, как я понял. Минхо тут же оторвал взгляд от расписания тренировок и взял папку, о которой ему сказали. Судя по отчёту, на территории бывшего металлургического завода действительно могла скрываться небольшая группа. Вряд ли там могли быть высокопоставленные люди, но если он сможет взять живыми парочку человек, то… – Один пойдешь? – Скорее всего, – Минхо подумал о том, кого он может взять с собой, и быстро пришел к выводу, что никого. – Патрульщики для такого не годятся, разведывательная группа номер три меня ненавидит, остальные ещё не вернулись с заданий, а новобранцы даже пистолет в руках держать не могут. – Взял бы с собой кого-нибудь из группы сверхпроводников. – Не вариант, Чанбин здесь и непонятно, когда уедет, а пока он тут, то не подпустит меня к своим ребятам ближе, чем на расстояние пушечного выстрела. – Хреново, – подытожил Соджун и сел за свой стол, стоявший рядом. Минхо подал прошение о задании своему начальнику и уже через два часа получил разрешение. Статус и репутация позволяли ему без проблем участвовать в заданиях в одиночку, ведь если проводник дожил до двадцати пяти, то он уже автоматически считался профессионалом. Конечно, только если он не поступил на службу в двадцать четыре или позже. Тогда рамки сдвигались. То, что Минхо смог дожить до своего возраста, начав службу в восемнадцать лет, уже являлось подвигом, чудом и проклятием одновременно. Потому что жить на пепле радиации и трупах товарищей никогда не было его мечтой. Но, пока он может занимать место какого-нибудь глупого мальчика, не давая ему пробиться выше и тем самым взять на свои плечи непомерную ответственность решений, значит, у него всё ещё есть цель. И он будет её придерживаться, не смотря ни на что.

***

Чонин бежит по коридору, расталкивая руками всех проходящих мимо. Внезапно кто-то хватает его за руку и останавливает, заставляя стоять на месте и дышать так, будто он пробежал несколько километров (в целом, практически так и было). Он облокотился на стену и поднял голову, чтобы посмотреть, кто его остановил. Минхо вопросительно поднял бровь. – От кого бежишь? – С чего вы взяли, что я от кого-то бегу? Может, у меня пробежка. – Не морочь мне голову. Что случилось? – Минхо оглянулся вокруг, но так и не заметил никого, от кого можно было бежать. Чонин неловко опустил глаза в пол и промолчал. Ему действительно нужно было признаваться, что его сокомандники выбрали в качестве козла отпущения его самого? Кажется, он начинал медленно, но верно осознавать, что проводники не подарят ему семью и новый дом. Чонин обладал поразительным свойством быть лишним абсолютно везде. С чего он вдруг решил, что сейчас всё резко изменится? В детстве, в одной из тех фанатичных сект, куда его постоянно продавали или обменивали, ему точно так же не было места. Слишком щуплый, чтобы таскать тяжести. Слишком умный, чтобы бездумно верить в Нового Бога, и слишком борзый, чтобы молча выполнять приказы. Вся его жизнь – один сплошной побег. И не очень-то и понятно: от всех или от себя самого. Он бежит от трудностей, людей и объединений. Каждый раз, когда ему начинает казаться, что его отвергают, – он собирает вещи и уходит. Меняет города, фракции и личности. Подстраивается под любые обстоятельства, но в конечном итоге разочаровывается. И бежит. Из настоящего в нем только имя. Потому что его дала мама. – А вы куда идёте? Снова на бесполезное задание, чтобы что-то кому-то доказать? – не очень аккуратно, но меняет тему, чтобы прекратить бесполезные расспросы. Правды он всё равно не скажет. – Почти угадал. У меня своё собственное важное задание. – Круто. Можно с вами? – Нет, на этот раз всё серьёзно. Трёхдневным новобранцам там не место. Чонин расстраивается, понуро опуская плечи. – И когда вы уходите? Надолго? – Сегодня ночью. Если всё пройдет хорошо, то вернусь к утру, – отвечает Минхо. – А ещё, я более чем уверен, что через пять минут у тебя тренировка в соседнем здании. Поэтому организуй пробежку туда, где тебе действительно нужно быть. Чонин закатывает глаза, разворачивается и бежит по коридорам дальше, хватая со стула чужую куртку и надевая её на себя на ходу. Он рывком открывает дверь и выбегает на улицу. Скользит по снегу, теряя равновесие, но в последний момент успевает ухватиться за стену здания. Уже более аккуратно доходит до соседнего корпуса и заходит внутрь. Проходит мимо группы своих соседей по комнате и принципиально не смотрит в их сторону, пока те бросают еле слышные оскорбления. Ему бы ужасно хотелось сравнить эту ситуацию с типичными школьными разборками на переменах, о которых ему рассказывали другие люди в сектах, когда он там состоял. Но он не уверен, насколько правильным будет это сравнение, ведь сам Чонин так и не пошёл в первый класс. И в школе никогда не был. Под конец тренировки, когда его мышцы ныли от усталости, а голоса вокруг превратились в навязчивый шум, он неожиданно осознал, куда можно деть эту зудящую под кожей потребность в побеге. Он, естественно, не собирался убегать насовсем: какой в этом смысл, если он пробыл здесь всего три дня? Но он столкнулся с очередными трудностями, которые самопроизвольно запускали в его голове план побега от ненавистной действительности, в которой он в очередной раз сталкивался с отвержением и непринятием. Если сейчас он не может сбежать насовсем, то может это сделать временно, а после просто вернется обратно. Поэтому, вернувшись обратно в свою комнату, Чонин первым делом хватает походный рюкзак, который ему выдали, и запихивает туда вещи, которые, по его скромному мнению, могут пригодиться. Туда входят: сухари с изюмом, замотанные в хлопковый платочек, стеклянная бутылка воды, запасная пара перчаток, железная ложка, кусок марли и один носок. Закончив со сбором вещей, он быстро вышел из комнаты, пробежался по коридорам и вышел через запасной выход, который нашёл совсем недавно, когда исследовал корпус на случай, если правда о его поддельных документах когда-нибудь всплывёт наружу. На улице уже стемнело, и по периметру всей базы зажглись фонари, освещавшие ему путь. Поздоровавшись с группой патруля, шедшей ему навстречу, – с ними Чонин уже успел познакомиться, – он подходит к забору и начинает идти вдоль него, надеясь, что кто-нибудь до него уже проделал небольшую дырку для побега к даме сердца.

***

Минхо подходит к блокпосту и здоровается с охранником, который только заступил на смену. Передаёт ему свой пропуск и разрешение от начальника на выход за территорию для задания. – Надолго уходите? – Мужчина внимательно изучает переданные ему бумаги, иногда отвлекаясь для того, чтобы выпить кофе из кружки. Минхо ненавидит заварной кофе, который им выдают в маленьких пакетиках, поэтому искренне удивляется тому, как кто-то может это пить. – Планирую вернуться к утру. – О, хорошо. Я запишу десять часов утра как ориентировочное время прибытия. Желаю вам хорошей смены. – Надо наоборот желать ужасной смены, а то вдруг сглазите, – он забирает обратно пропуск с документами и кладёт их в небольшой карман рюкзака. Уже готовится выйти за ворота, как вдруг его догоняет неожиданный вопрос: – Верите в приметы? – мужчина улыбается и вновь делает глоток из кружки. Остановившись на несколько секунд и задумавшись, Минхо решает, что в приметы он всё-таки не верит. Хотя, всегда есть шанс, что всё это безобразие с миром произошло только потому, что кто-то свистел ночью и навлёк на человечество ядерную катастрофу. – Нет. Просто суеверие от коллег, не берите в голову. И если периметр базы освещался хорошо, то лес за воротами встречает его непроглядной теменью. Где-то очень и очень далеко он замечает еле видное свечение фонаря ночного патруля. Поэтому вынимает из кармана свой собственный небольшой фонарик с ремешком и вешает его на специальное крепление на внешней части куртки, освобождая руку. Включает. Идёт преимущественно в тишине под редкий скрип снега. Иногда задевает торчащие ветки, из-за чего они противно царапают водонепроницаемый материал куртки. Думает о том, почему обезумевшие выбрали такое странное место для временного размещения. Завод находится не так уж и далеко от их базы, всего пара часов пути. И что они редко занимают такие большие места бывшей промышленности. В их духе занять какое-нибудь поселение или деревню, ютиться в государственных организациях городов, ныне опустевших. Металлургический завод слишком выбивается из той системы, которую Минхо уже успел составить, следя за ними. Всё это слишком явно указывает на то, что там его не ждёт ничего хорошего. Спустя сорок минут, если верить наручным часам, он выходит из леса на трассу. Дорога давно заброшена, на ней много трещин и дыр, заполненных снегом. Минхо останавливается возле обочины, чтобы выпить из фляги (всё-таки хорошо, что водка не замерзает в кармане теплой куртки) и свериться с картой. До завода ему ещё полтора часа пути. Вдруг он слышит шелест кустов возле себя и звук аккуратных шагов. Быстро сориентировавшись, понимает, что укрыть его могут только деревья, но звук шагов слишком близкий, чтобы он успел добежать, да и наверняка он уже выдал себя светом фонарика. Но, если он правильно услышал, то человек там всего один, и он легко сможет с ним справиться. Поэтому достаёт нож из тактических ножен, закрепленных на правой ноге сбоку, и ждёт. Спустя несколько десятков секунд он видит в свете фонаря тёмный силуэт, который становится всё отчетливей с каждым шагом. – Какого чёрта? – Минхо засовывает нож обратно и ждёт, пока причина его головной боли подойдёт ещё ближе. Он всё ещё ненавидит понедельники (быстрый взгляд на часы подсказывает ему, что до начала вторника оставалось всего три минуты). – Ой, вы тоже тут? Чонин неловко улыбается и поправляет лямку рюкзака на плече. – Что ты здесь делаешь? Постарайся ответить так, чтобы я не пырнул тебя. – Ну… Как бы это объяснить, – Чонин улыбается и отводит взгляд в сторону. – Сегодня погода такая чудесная, решил, что нужно прогуляться. Минхо окидывает взглядом снег, который видит последние десять лет, и морщит лицо, уже давно успевшее покраснеть от суровых минус двадцати пяти. – Да ну? Ты не справился с заданием, мне всё ещё хочется тебя прирезать, – он достаёт нож обратно и делает три больших шага вперед. – Подождите! Я скажу, ладно? – Чонин отшатывается назад, смотря на нож, и нервно сглатывает. Напуганный котёнок. – Мне… Хотелось сбежать, понимаете? Не насовсем, я бы погулял и вернулся к рассвету. Просто убежать от всего этого, хотя бы на время. Минхо тяжело вздыхает, прячет нож и устало трёт глаза. Понедельники постоянно приносят ему нескончаемый поток головной боли. Он прекрасно понимает Чонина и его желание убежать от такой жизни хотя бы на время. Лес никогда не вспоминает о его плохих жизненных решениях, не посылает ночные кошмары с мёртвыми телами и не заставляет захлёбываться в отчаянии и ненависти к самому себе. Вместо этого лес понимает и успокаивает. – И что мне с тобой делать? Если он прикажет ему идти обратно, то Чонин рискует нарваться в лучшем случае на неприятности в лице патрульных. А самопроизвольный выход за территорию их базы является одним из самых тяжёлых нарушений. За такое его выгонят сразу же и без разборок. В худшем же случае он наткнется на какую-нибудь аномалию, и тогда последствия будут не многим лучше. У Минхо нет времени провожать его. Время – его главный козырь, и он не может себе позволить тратить его на сопровождение особо одарённых новобранцев. Минхо им не нянька, чтобы контролировать каждый шаг. – Возьмите меня с собой! Пожалуйста! Я дойду с вами до места, тихонько посижу, пока вы будете всех убивать, а потом мы вернёмся назад. – Ты понимаешь, сколько всего в твоём плане может пойти не так? – Пожалуйста, я могу за себя постоять. Вы же сами говорили, что инициатива не наказуема. – Но не в этом же, блять, случае. Минхо – не постулат хороших жизненных решений. Он совершал множество ошибок, делал откровенно плохие вещи во имя цели. У него цель всегда оправдывает средства. И он не потеряет единственную за несколько месяцев зацепку об обезумевших из-за того, что нанялся в курицы-наседки для одного юнца. Или он пытается себя в этом убедить, когда счастливый до невозможности Чонин топает с ним рядом по заснеженной трассе. – А почему вам можно одному ходить на такие серьёзные задания? – Потому что у меня есть большой опыт и преимущество. – Какое? Он пропускает этот вопрос мимо ушей, отдавая предпочтение разглядыванию серого снега под ногами, верхушек деревьев и звёзд на небе. – А в чем заключается суть вашего задания? Будете с важным видом курить на холме? – не унимается Чонин, продолжая расспрашивать. – Нет, сегодня утром разведывательная группа принесла доклад о том, что на территории бывшего металлургического завода находится временная база обезумевших. Мне нужно это проверить. При упоминании обезумевших на лице Чонина отображается непередаваемая гамма эмоций, но Минхо успевает заметить проскользнувшую ненависть, обиду и застарелую, спрятанную где-то глубоко внутри боль. Эта боль хорошо ему знакома. Она вечна. Не уходит в моменты редкого счастья, преследует в мыслях и снах. Лишь с течением времени она прячется, сворачивается в клубок и оседает на дне души, готовая в любой момент напомнить о себе. Это боль потери. – Обезумевшие? Вы ищете их? – Да. Ты хочешь мне что-то рассказать? – Нет. Но вы же знаете, что они никогда не выбирают такие места для своих пунктов размещения? Даже временных. – Знаю, поэтому, как только мы подойдём к месту ближе, чем на километр, ты останешься и будешь послушно ждать меня, сидя на каком-нибудь бревне. Чонин опускает голову, замолкая. Он больше не спешит задавать навязчивые вопросы и не привлекает к себе внимание. Тихо идёт рядом, шёпотом считая шаги. Минхо выдыхает и наслаждается наступившей тишиной. Через сорок минут они оказываются достаточно близко для того, чтобы Минхо свернул в сторону леса, нашёл по пути несколько веток и развёл небольшой костёр. Он вытащил из рюкзака запасной нож, которым обычно разрезает верёвки или использует в других бытовых целях, чтобы не портить лезвия основных. Для самозащиты вполне сгодится. – Огонь спасёт тебя от полуночников и обморожения, если ты вдруг уснешь, хотя я бы не рекомендовал. Патруль досюда не доходит, а разведывательные группы сегодня в другом месте. Вы не должны пересечься, – Чонин уже успел усесться на рюкзак и в данный момент грел руки над костром с очень грустным лицом. Минхо протянул ему нож. – На всякий случай, потом вернёшь. – Вы правда их убьёте? Минхо уже сделал несколько шагов вперёд, но, услышав вопрос, неловко замер на месте. – Да. Чонин промолчал, ничего не сказав в ответ. Он заторможено кивнул и переключил свое внимание на всполохи огня. Так будет легче для всех. Путь занял всего лишь двадцать минут, если судить по наручным часам. Минхо подкрадывался к заводу, прячась за стволами деревьев, тихо подступая шаг за шагом все ближе. Он не убирал руку с ножа, закрепленного на бедре, готовый в любой момент отразить внезапную атаку. У него слегка вспотели руки и периодически закладывало левое ухо. Убивать для него – привычка. Отнимать чужую жизнь легко, если делать это на протяжении нескольких лет. Самое главное – это пережить первое убийство. А после чужая кровь ощущается не иначе, как разлитый кем-то сок, а мёртвые тела, оставленные позади, отдают лишь горьким привкусом отчаяния. Или жалости. К тем, кто не сумел пережить эту встречу. И если от физической и несколько противной части смерти его давно не выворачивает, то с психологической все несколько труднее. Легче всего убивать военных преступников, террористов, насильников и прочий сброд. Там хотя бы можно отделаться мыслью, что они эту смерть заслужили. Но сложнее всего убивать детей, женщин и совсем молодых. Они не заслуживают смерти, а Минхо не заслуживает быть их палачом. Убивая взрослого человека, ты тоскуешь по его прошлому. Убивая ребёнка, ты тоскуешь по жизни, которая могла бы у него быть. Но каждый раз, каждое задание, ему страшно, что следующим обезличенным телом с перерезанным горлом станет он сам. Смерть для всего человечества – это невидимый враг. То, с чем оно сталкивается каждый день на протяжении веков, но то, против чего ещё не придумано оружие. Только человек может осознать жизнь и только человек может осознать её конец. Минхо находит дырку в старом и изношенном временем заборе. Аккуратно перелезает и оглядывается по сторонам. Территория завода поразительно пуста. Нет патруля, контролирующего периметр, как и нет никого на крыше. По крайней мере, он их не видит. Это всё слишком странно. Обезумевшие не прячутся на заводах и всегда оставляют тех, кто сторожит и обходит территорию. А для мест, где собираются высокопоставленные чины этой организации, всегда есть пара-тройка человек, восседающих на крышах с винтовками. Объяснений для такого поведения было всего два. Либо разведывательная группа номер три очень сильно облажалась, либо здесь водятся другие твари, с которыми обезумевшим не посчастливилось столкнуться. И ни один из этих вариантов Минхо не нравился. Он аккуратно ступает по асфальту, избегая дыр, засыпанных снегом. Тщательно осматривает сторожевую будку охраны, но и она оказывается пуста. Холод ночи и тишина давят. Слышно только его дыхание и шелест бумаги, висящей на доске с объявлениями. Минхо залезает через разбитое на первом этаже окно и приземляется на пол, на котором валяются осколки стекла, старые выцветшие документы и прочий мусор. Он проходит мимо старых столов, удивляется высоким потолкам и выходит из этого помещения в другое. Оно намного больше, сравнимо с целым футбольным полем, если не с двумя. Из-за темноты он даже не видит, где заканчивается потолок или противоположная стена. Света фонарика попросту не хватает. Минхо делает несколько шагов вперёд, вслушиваясь в эхо. А потом стремительно оборачивается, вытаскивая нож из ножен и замахивается, когда слышит на один шаг больше, чем он сделал. Его рука замирает в нескольких сантиметрах от чужого тела, когда в свете фонарика он замечает знакомую куртку и рюкзак. Чертыхаясь, снова убирает нож подальше и отвешивает Чонину звонкий подзатыльник. – Какого хрена ты тут делаешь? Чонин обиженно трёт место удара и поджимает губы. – Я подумал, что… А вдруг что-то случилось бы? Минхо устало растирает место возле переносицы и озирается по сторонам. В ответ на него глядят лишь какие-то профессиональные приборы для металла, названия которых он не знает, и оскорблённый до глубины души Чонин. – Здесь никого нет, – подытоживает он. – Почему? Ваша разведка ошиблась? – Возможно, – Минхо решает умолчать о том, что у него есть и другой план развития событий в этом месте, который с каждой секундой кажется ему всё более ужасным, но, тем не менее, более вероятным. – Пойдём, пройдёмся на всякий случай, а потом вернёмся на базу. Чонин послушно идёт за ним следом, рассматривая битое стекло под ногами и заглядывая в каждый угол на пути. Минхо тщательно прислушивается, пытаясь выловить хоть один звук, но не слышит ничего, кроме звука их шагов и дыхания. Завод поразительно пустой. Без единого следа пребывания кого-то другого. Они приходят в комнату с главным входом и останавливаются напротив старых, покрытых ржавчиной турникетов. Когда-то через них ежедневно проходили толпы рабочих, сейчас же они стоят покрытые толстым слоем пыли, никому не нужные. – Здесь страшно, – Чонин проводит ладонью по деревянной панели на стене, отходя на несколько шагов вперед. – Испугался? – А вы боитесь? Минхо выдыхает и чувствует легкое головокружение, поэтому садится на лавочку возле выхода, вытягивая вперёд уставшие от долгой ходьбы ноги. – Смотря кого или что. – Я сначала хотел спросить, боитесь ли вы смерти, но потом понял, что это глупый вопрос, – Чонин смеётся, и его голос эхом проносится через всю комнату. – Вы боитесь потерять кого-то близкого? Или предпочтёте, чтобы кто-то близкий потерял вас? От этих слов у него по позвоночнику пробежала стая ядерных мурашек, покрытых горсткой пепла. Если отринуть тот факт, что близких у него давно нет и представить хоть на секунду, что он не видел родителей в последний раз десять лет назад, то каков будет ответ? Несомненно, Минхо боялся. Очень и очень многого. Например, он боится глубины и пауков. А ещё его ужасно страшит та самая смерть, которую он так ждёт. В этом списке ещё затерялся страх подставить или разочаровать своих товарищей, ведь он знает, что если ему выпадет возможность пожертвовать всем ради чего-то великого, то он непременно это сделает. И потащит за своей спиной очередной баул с концентрированной виной. Ему страшно просыпаться по утрам, страшно, что он потеряет ещё одну часть тела и станет совсем беспомощным. Страшно, что этот ядерный кошмар может никогда и не закончиться. Голова начинает кружиться сильнее, но на этот раз перед глазами появляются цветные кружащие пятна. – Лучше я потеряю близкого, чем близкий потеряет меня. – Вы такой классический страдалец. Если впереди будет лужа, то вы сами в неё ляжете, чтобы прошли другие. Вам никогда не хотелось сделать что-нибудь для себя? Может, рыбку завести? – Некоторым просто суждено ложиться в лужи, чтобы прошли другие. Счастье одного очень часто строится на несчастье другого, – Минхо хмыкает и моргает несколько раз, пытаясь прогнать цветное шоу перед глазами. – А с чего вы решили, что именно вы должны быть этим несчастным? Бороться с аномалиями, выслеживать обезумевших, делать то, что вполне могут сделать другие? – И что ты предлагаешь? Спешу тебя огорчить, но сейчас даже на Мальдивах не курорт. Я привык так жить. Чонин молчит и с преувеличенно умным видом разглядывает деревянные панели на стене. – Сначала говорите, что пожертвуете всем ради цели, а потом согласны ложиться в лужи ради других. Что из этого вы придумали, а что является настоящим? – Я отдал свою жизнь, свою руку и Новый Бог знает, что ещё я отдам. Готовность пожертвовать другими в случае наибольшей выгоды не исключает добродетель в моменте. Я всегда буду стараться спасти всех по мере сил и возможностей. – О, я понял, – Чонин вновь смеётся и подходит ближе, останавливаясь в нескольких шагах от него. – Если будет выбор спасти десять человек или умереть самому, то вы выберете второе. Но, если будет выбор вернуть нашу прошлую жизнь, пожертвовав… Детским приютом, то вы выберете первое, а затем взвалите на себя всю ношу этого выбора, так? Минхо задумывается, но быстро понимает, что Чонин, в общем-то, прав. Поэтому молча кивает головой. – Как интересно, – Чонин присаживается рядом на лавочку и смотрит в потолок. Минхо старательно пытается не закрывать глаза, хотя в сон клонит нещадно. – Спасать принцессу, но при первой возможности бросить её и перебежать на сторону дракона, ведь он предложил выкуп в два раза больше. Это способности так на мозг влияют или что-то другое? Минхо устало смеётся, кладя голову на плечо Чонина. Он уже одной ногой в сладком сне, этот разговор слишком его утомил. Но, прокрутив на языке последние слова, резко поднимает голову и отшатывается на другой конец скамейки. Ведь Чонин попросту не мог знать о том, что Минхо – сверхпроводник. И, быстро сложив два и два, понимает, какая тварь пригрелась у него под боком. Неожиданная пропажа обезумевших, которые должны были здесь быть, утомляющие душевные разговоры и сонливость с головокружением говорят об одном: Минхо умудрился подцепить слизняка. Слизняки, или аномалия номер тридцать два, если говорить официально, – твари до ужаса приставучие и опасные. Они обитают в давно заброшенных и тёмных местах, цепляясь за забредшую живность или людей. Каждый более-менее опытный проводник знает, как избежать встречи с ними и на какие симптомы следует обратить внимание, но Минхо, поглощённый заботой о Чонине и думающий только о новой зацепке об обезумевших, пропустил каждый из сигналов. Так бы его и сожрали на этом заводе, если бы его подсознание вовремя не среагировало и не заставило бы не-Чонина выдать себя одной-единственной фразой. Минхо ставит правую ногу на скамейку и дергает штанину вверх. И обнаруживает там того, кого искал. Маленький светящийся неоново-зелёным слизняк вцепился в его лодыжку и уже даже успел распухнуть от количества выпитой крови. Минхо отцепляет его от своей ноги и кидает на пол, чтобы после наступить и размазать эту пронырливую живность подошвой ботинка. А когда поворачивает голову в другую сторону, то понимает, что Чонина с ним больше нет. Он всё это время был здесь один. Чертыхаясь, поднимается на ноги и идёт в сторону выхода. Он не найдёт здесь абсолютно ничего полезного. И если обезумевшие тут всё-таки были, то семейство слизняков давно растащило их по тёмным углам, чтобы обглодать косточки до блеска. Когда он возвращается к тому месту, где оставил Чонина у костра, то радуется тому, что тот послушно сидит на своём рюкзаке и точит ножом какую-то палку. А увидев приближающегося Минхо – и вовсе вскакивает со своего места и радостно машет ладошкой. Слизняка больше нет, а это значит, что этот Чонин – настоящий. – Вас долго не было, всё прошло хорошо? – Там никого не оказалось, – Минхо тушит костёр и поднимает с земли рюкзак. – Я думаю, что их сожрали слизняки. – Кто это? – Такие противные ярко-зелёные твари, они цепляются к человеку и травят его, от их яда появляются галлюцинации, поэтому его часто продают на чёрном рынке в качестве наркотика. Чонин берёт в руки протянутый ему рюкзак и недоумённо хлопает глазами. – А как они их сожрать-то могли? – Пусть они и маленькие, но обитают огромнейшими группами. Я думаю, они смогли бы завалить даже слона. Будь осторожен, когда гуляешь один: подцепишь такую тварь и не заметишь. Минхо уходит вперёд, не желая говорить о том, что и сам стал жертвой собственной невнимательности. Чонин быстро его догоняет, и теперь они идут вровень по заснеженной трассе. Наручные часы показывают, что он пробыл в том месте полтора часа и даже этого не заметил. Глупые коварные существа. – А я видел один раз слона, – неожиданно отвечает Чонин спустя пару минут. – Ещё до войны, мы в зоопарк с родителями ходили. Они такие большие, и у них хобот смешной. А вы слона видели? Естественно, Минхо замечает то, как меркнет его взгляд от слов о родителях, но решает никак это не комментировать. Затем и вовсе начинает думать о слонах. Чонин ребёнок, который большую часть своей жизни прожил в Новом мире. Мире, где воспоминания о слонах – счастливые и ныне больше несбыточные, где теперь детей водят смотреть на слизняков в банках, а не в зоопарки. Минхо же, наоборот, большую часть жизни прожил в прошлом мире. Он помнит каждую школьную экскурсию, помнит свой выпускной и радость родителей. Он был на концертах, видел собственными глазами фейерверки и гулял по паркам. Между ними десять лет разницы, но в этих десяти годах спряталась целая жизнь. – Видел, много раз. А ты львов видел? Чонин грустно опускает голову и поправляет сползающую лямку рюкзака. – Нет, даже не помню, как они выглядят. Оставшуюся часть пути до их базы Минхо посвящает тому, что рассказывает и описывает животных. Говорит случайные пришедшие в голову факты о пантерах, рассказывает историю о том, как на школьной экскурсии в седьмом классе его одноклассница упала в фонтан. И впервые видит, как Чонин улыбается и смеётся. Им чудом удаётся избежать патруля, Минхо отправляет его залезать через ту самую дырку в заборе, а сам заходит через ворота, отмечая время прибытия у охранника. Они вновь встречаются на первом этаже жилого комплекса в коридоре. – Больше не убегай, – говорит Минхо, оглядываясь по сторонам, опасаясь, что их могут заметить. У него проблем не будет, а вот Чонин, полностью одетый и с вещами, вызовет вопросы. – И иди спать, у тебя утром подготовка. – Я больше не буду так делать, если вы пообещаете, что возьмёте меня с собой снова. Ну, знаете, хочу ещё послушать про пантер, – Чонин улыбается, а затем, будто вспомнив о чем-то важном, тянется к карману куртки. – Ваш нож, подождите. Минхо закатывает глаза, а на его губах мелькает лёгкая улыбка. Он останавливает руку Чонина и качает головой. – Оставь себе. А затем разворачивается и уходит свою комнату, оставляя за своей спиной одного потерянного мальчишку. Комната встречает его тишиной, холодом и паутиной в углу. Пусть он так и не смог приблизиться к обезумевшим, пускай по глупости подцепил слизняка и чуть не стал съеденным им же, у него все равно не повернётся язык сказать, что это задание он провалил. Он снимает куртку, бросая её на стул, и подходит к кровати, лишь мельком взглянув на тумбочку. Этой ночью он решает заснуть трезвым.