Я не умер

      Мы неспешно прогуливались по одной из центральных улиц, где раскинули свои палатки продавцы сувениров. Не так давно и я стоял у чугунной ограды со своими картинами. Парочке знакомых художников я кивнул, не сбавляя шага, чтобы избежать лишних расспросов.       Манов выгуливал меня не просто так. В этот солнечный день он намеревался показать мне всех участников игры, в которую я оказался вовлечён, благодаря своему дару. По словам Манова во всех мирах не переводились те, кто, так же как и я, не жил, а спал в своих телах, грезил наяву. Пребывая одновременно в разных реальностях, они становились мостом между мирами для тех, кто умел ими воспользоваться.       С сектой филологов и искусствоведов Манов столкнулся, когда начал привлекать специалистов из их числа для своего ритуального дела. Все эти историки, журналисты и литературоведы были ужасно въедливы и по-своему одержимы. Каждый словно бультерьер однажды вцеплялся в какой-то свой сюжет или персоналию и принимался вынюхивать все подробности биографии своего краша или обстоятельства дела, на которое залип. Часто на это исследование уходила целая жизнь, но всё равно не многие подбирались к тайной основе того, что называлось искусством. А те, кто сумел приблизиться, уже не могли никому о ней рассказать, потому что пламя этого знания опаляло их и губило, как мотыльков, летящих на свет лампы. Великая тайна защищала себя сама.       С Мановым я был неприлично счастлив, да и день выдался чудесный, поэтому я больше смотрел на празднично яркое небо, чем на нарядную толпу туристов в центре города, по которому мы куда-то целеустремлённо шагали. Каким образом передо мной нарисовалась субтильная фигурка дореволюционной гимназистки в приталенном пальто с меховым воротником и с меховой муфтой в руках, я не понял. Мне показалось, что она вышла из картины, вывешенной на чугунной ограде на продажу. Странным был не только её наряд, неуместный в летнюю жару, но и то, что она была чёрно-белой, как на картине про зимнюю ночь. Ненависть в её взгляде была вязкой и чёрной как мазут. От неё веяло безумием. Эта экзальтированная особа вынула из муфты руку, в которой был зажат маленький, будто бы дамский, пистолет и выстрелила мне в лицо. Так мне тогда показалось. Я успел заметить страшную глыбу мрака, в которую обратился Манов, и увидеть, как она словно могильная плита прихлопнула гимназисточку — наверняка только мокрое место осталось. После этого я отключился.       Пришёл в себя я уже в больнице. Меня поразило, каким серым стало лицо Манова. Как будто не в меня стреляли, а в него, и будто бы он потерял при этом пару литров крови.       — Женя, Жень! — тревожно позвал он, заметив, что я открыл глаза. — Это она застрелила таджиков. Баллистическая экспертиза установила.       — Ты же сказал, что ты сам, — просипел я.       — Пугать тебя не хотел, — повинился Манов. — Просто есть ещё чистильщики, которые дыры между мирами затыкают, и затирают всё, что по обе стороны просочилось. Фанатики, как и эта сука. Нам уходить надо отсюда, Женёк. Тебя СК теперь допросить жаждет. Рана не страшная, врачи говорят. Ты как? Если плохо тебе, лучше остаться, конечно.       — Если, и правда, не страшная, то уходим, — быстро решил я.       Манов засуетился, чертыхаясь, вынул из катетера иглу капельницы, завернул меня в больничное одеяло и поднял на руки. Пока он нёс меня какими-то закоулками к чёрному ходу, где не было ни замков, ни охраны, я улыбался как дурак и балдел. Ну, вот стоило в одной из прошлых своих жизней вызвать демона, чтобы он таскал тебя на руках, думал я. И так расчувствовался, что когда Манов сгрузил меня на заднее сидение своей алой Alfa Romeo, я не дал ему разогнуться и поцеловал так томно, что тот покачнулся и не сразу открыл глаза. «Ага! — торжествующе сказал я себе, — Ты, голубчик, в моих руках. Помни, кто тебя призвал и кому ты служишь». Впрочем, это странное поведение могло быть следствием анестезии. Без понятия, чего мне в этой больнице вкололи.       — Ну, вот и погуляли, — усмехнулся я, с блаженной улыбкой кутаясь в одеяло, когда мы уже ехали прочь от больницы.       Манов кинул на меня хмурый взгляд через плечо и ничего не ответил. Но я заметил, что он снова порозовел и вернул себе бо́льшую часть привычной безмятежности, о которую я всегда грелся.       Уже в квартире я, сам себя не узнавая, вцепился в Манова, когда он хотел положить меня на кровать, и засосал так страстно, будто превратился в одно большое безмозглое «хочу». Выдержка Манова рухнула и он набросился на меня как оголодавший вампир, забыв про мою слабость и про мою рану.       После я почуял и боль, которая разливалась от плеча по руке (вот, оказывается, куда ранила меня эта дура!), но всё равно был доволен как слон. Что-то эта чистильщица явно мне отстрелила, весело подумал я. Что-то лишнее и очевидно ханжеское. Какую-то печать, которая удерживала меня в сознании вечно протестующего пубертатного подростка, которому и хочется и колется. Я чувствовал, что резко повзрослел, созрел, и теперь знаю, чего хочу, и способен откровенно об этом вслух заявить.       Манов тронул пальцами повязку на моей ране и по горящему плечу пробежал холодок. Я сразу перестал чувствовать боль.       — Спи, Женя, спи, — велел Манов, с чувством обцеловывая моё лицо. — Тебе надо набраться сил.       Сам он, судя по всему уже «набрался». Я снова чувствовал мощь и уверенность, исходящие от него. И я послушно, доверчиво уснул. Слава богу, без снов.