Я не умер

      Мероприятие оказалось пафосным. Тут было и телевидение, и мерцающие зелёным журналисты. Я различал теперь всех: своих и чужих. И гордо шёл между ними, не боясь больше никого. Я будто бы так до конца и не проснулся, благодаря чему привычная реальность получила дополнительное измерение, где возможны чудеса. Видимое пространство искажалось в самых неожиданных местах, просвечивало изнанкой, продлевалось в нездешние пейзажи. Будучи совершенно трезвым, я смотрел психоделические мультфильмы прямо поверх скучного документального кино.       Когда начались официальные речи, я наконец узнал, что алчное городское руководство дало разрешение бизнесу осваивать Кремль, не нарушая, знамо дело, исторической застройки. Манов ещё по пути в зал показал мне на стенде ту самую башню, где его фирма обязалась устроить эффектный исторический квест. Точку перехода я почувствовал даже на фотографии. Она пульсировала как сердце и жарко наливалась огнём.       — Но ведь переход надо ещё открыть? — шепнул я Манову.       Тот глянул на меня странно и непривычно серьёзно, но промолчал.       После нудной официальной части начался фуршет. Манов воспользовался случаем, чтобы переговорить с нужными людьми. Я в это время пил тёплое шампанское и скучал ровно до того момента, как на глаза мне попался местный фотокорреспондент Брандмауэр. Он словно ниндзя скользил по залу и щёлкал своей камерой так лихо, будто обстреливал собравшихся. И после каждого сделанного им кадра в воздухе застывал серый квадратик, который затем отклеивался, как кафельная плитка, и падал, оставляя вместо себя пустоту. Я поначалу оторопел, глядя, как эта самая пустота съедает живую и яркую реальность, и отмер, только заметив, что серые проплешины быстро затягивает красочной картинкой словно ряской. В общем, я ничего не понял, но решил не удивляться. И как только Манов разыскал меня среди толпы, я с облегчением вышел за ним на воздух.       Внутри кремлёвских стен уже бушевала развлекательная стихия. Отовсюду хлынули сюда ролевики. Зазвенели, сталкиваясь на фоне ярко-синего неба мечи и шпаги, зацокали лошадиные копыта, заиграли гусли и волынки, запестрели на фоне каменных стен сарафаны, камзолы и плащи. Манов вёл меня через праздничную толпу к той самой башне, где находилась заветная точка перехода.       Внутри башни после жаркого летнего дня мне показалось холодно как в погребе. Ждавшие нас там Гена и античный красавчик-помощник успели, похоже, продрогнуть. Во всяком случае, доходяжный по жизни Гена как будто даже слегка посинел щеками и губами.       Я думал, мне покажут сейчас, где что планируется сделать в плане обустройства квеста, но Манов сразу подвёл меня к каменной плите, давно вросшей в землю и окружённой хилыми пучками травы и засыпанной разным мелким сором. Я без слов понял, что это и есть заветная точка перехода. Сердце моё забилось, как на первом свидании. Я готов был прямо сейчас шагнуть по ту сторону, где всё зыбко, текуче, волшебно. Я, конечно, помнил, что сказка может оказаться страшной, но легкомысленной надеялся уйти от любой опасности, как колобок.       — Как её открыть-то? Вы нашли формулу? — нетерпеливо спросил я.       — Нашли, — сдержанно ответил Манов.       — Ну. Давайте, колдуйте!       Гена и помощник переглянулись, а Манов вздохнул и положил руку мне на плечо.       — Чтобы открыть переход, нужна жертва, — подозрительно сочувственно сказал он.       — А я обязательно должен присутствовать при том, как вы будете чёрному петуху голову отрывать? — Меня перекосило от этой мысли.       — Не такая жертва, — терпеливо принялся объяснять Манов. — Предполагается обмен: сила на силу, желание на желание. Чтобы создалось устойчивое напряжение. Вот чего по-настоящему хочешь ты? Только подумай хорошенько, не торопись.       Я послушно задумался вместо того чтобы спросить, а почему я? Почему не Гена напряжённо размышляет вслух в нашем собрании анонимных маньяков о своих глубинных помыслах?       — Мне всегда хотелось, — медленно, с паузами, чтобы не ошибиться в формулировке, выговорил я, — Чтобы мои картины цепляли каждого, кто их видит. Чтобы это были не просто пейзаж, потрет, натюрморт или абстракция, а сгусток эмоций, который до каждого бы доходил и вызывал ответный отклик. Чтобы мои картины были как разговор, как музыка. Чтобы они были для зрителя живыми.       — Настоящий художник пишет кровью своего сердца, — ровно и вдумчиво ответил Манов. И отошёл в сторону.       Тут я увидел направленный мне в грудь пистолет в руке у Гены. Грохнул выстрел и мир опрокинулся на меня. Было дико больно. Но не физически. Я словно утонул в бессловесной мучительной страсти, которая разрывала мне грудь, и никак не мог вынырнуть. Манов сначала поддержал меня, не давая упасть. Потом с силой оттянул мою ладонь от раны и подтолкнул меня вперёд, вынуждая выставить перед собой руку, чтобы не впечататься лицом в камень. Впрочем, как только я оставил на плите след своей окровавленной пятерни, он тут же подхватил меня поперёк тела, легко ставя на ноги. Потом он что-то сказал на незнакомом мне языке. В глаза ударил ярчайший свет и тёмная башня растворилась в нём. Вокруг было что-то солнечное, воздушное, праздничное. И всё это полилось в меня, и закружило. Я взлетел (уж не знаю, реально или фигурально), но восторг был неистовый, прямо-таки первобытный.       Когда видение померкло, а я остатками фейерверка осел на землю и осыпался в своё тело, я первым делом почувствовал тупую боль в сердце и невыносимое томление в душе, которое обычно заливают водкой. Гена всё ещё целился мне в грудь, а Манов смотрел с тем бесстрастным интересом, с каким учёный наблюдает за поведением хомячка в естественной для того среде обитания. Я онемел от гнева. Это я осознал, когда попытался обматерить Манова и потребовать ответа за творящийся здесь беспредел, но не смог выдавить из себя ни звука. Манов понял меня без слов и сдержанно ответил:       — Ты хотел чувствовать. И делиться своими чувствами с другими. Кровь, вытекающая из твоего сердца, это символ, Жень. Твоя рубашка не пострадала. — Он откровенно посмеивался надо мной. — И ты явно забыл, что бессмертный. И вот это не символ, а вполне себе реальность.       Мне стало стыдно. Чтобы не терзаться этим чувством я поискал глазами, за что бы зацепиться и отвлечься от разъедающих сердце слишком интенсивных эмоций. Вместо каменной плиты у моих ног пульсировал огромный клубок спутанных дорог и тропинок. Они извивались и подёргивались, как будто хотели распутаться и протянуться в сотнях направлений. Где-то была просто утоптанная земля, где-то колея, где-то мощёная булыжником улица. От каждой дороги пахло по-особому: морем и чебуреками, горячей пылью и конским навозом, машинным маслом и электричеством. Я присел на корточки и разложил хвостики нескольких путей на своей ладони.       — А это только выход отсюда или же вход сюда? — не удержал я своего совершенно детского любопытства.       — Это будет зависеть от тебя, Женя.       Манов жестом подозвал к себе помощника, который всё это время стоял в стороне с деревянной шкатулкой в руках. В шкатулке на синем бархате лежала золотая штуковина похожая на затейливую гантель и навершие скипетра одновременно. Рядом, на голубой шёлковой подушечке стоял серебряный колокольчик.       — Что это? — довольно-таки тупо спросил я.       — Ваджра, — коротко ответил Манов, как будто это что-то объясняло. — И ваджра, и колокольчик теперь символы твоей власти над этим местом. Ты волен впускать и выпускать что угодно, и без твоего желания никто не пересечёт эту границу.       Я снова потерял дар речи. В этот раз мой язык отяжелел от бездонного умиления и неизмеримой благодарности. Манов доверил мне то, что так долго искал и от чего зависит весь его бизнес!       — Но это служение накладывает на тебя некоторые обязательства, — деликатно продолжил Манов. — Ты будешь привязан к этому месту, пока сила твоего желания не иссякнет.       Я озадаченно уставился на Манова. Я опять наступил на очередные грабли и вижу не праздничный фейерверк, а искры из глаз?       — Это жизнь, Женя, — с укором попенял мне Манов. — Пока ты желаешь, твоё желание привязывает тебя к чему-то.       — А потом? — насторожился я.       — А потом это место займёт кто-нибудь другой.       Манов взял колокольчик и коротко позвонил. Из яркой щели в пространстве, появившейся передо мной на мгновенье, в башню впорхнула то ли бабочка, то ли птичка вроде колибри. Она пометалась по каменному мешку и вылетела наружу через незастеклённую арку окна.       — Ну вот, — удовлетворённо сказал Манов, — мы только что увидели, каким будет твоё правление. Это крылатое существо — милый и внушающий оптимизм символ. А теперь давайте пойдём и отметим свершившееся сегодня без сомнения грандиозное событие, к которому все мы причастны.