Я не умер

      Вы не поверите, но после этой истории я охладел к живописи. Карандашный рисунок, акварель, набросок пастелью — вот всё, на что хватало моего терпения, потому что все силы и время я тратил теперь на скульптуру.       Я безо всяких сантиментов вытребовал у Манова огромную, светлую мастерскую, где могли поместиться мои нынешние шедевры. Я также заставил его раскошелиться на отличный итальянский мрамор. Манов без возражений всё это оплатил, хотя и не был олигархом (ну, это я так думаю, а там кто его знает!).       Пользуясь связями Манова, я сделал для города фонтан с чудесными нимфами в мокрых хитонах, которые целомудренно облепляли их прекрасные тела. О, с каким наслаждением я высекал и шлифовал эти бесконечные складки! Честное слово, я не сомневался в том, что у меня получится. Мои руки будто бы помнили, как держать резец и работать с камнем. И я испытывал сильнейший душевный оргазм от ощущения объёма и формы под своими пальцами.       Манов наверное забыл как я выгляжу, столько времени пропадал я тогда в мастерской. Он иногда заходил проведать меня и деликатно помахивал мне с безопасного расстояния рукой, потому что я весь был в мраморной пыли — даже волосы казались издалека седыми. Да и респиратор, я думаю, не вызывал желания целоваться. Но после того как фонтан был установлен в скверике возле театра и торжественно открыт, я немного притормозил.       Я начал подолгу бродить по набережной, глядеть расфокусированным взглядом на Волгу и как будто выращивать что-то в себе. Я, как беременная женщина, прислушивался к своему нутру и волновался, пытаясь представить, что же у меня родится. Ответ как всегда пришёл из неоткуда. Мне как будто камнем в голову бросили: я вспомнил, что хотел узнать, кто такой Манов и почему он имеет власть даровать бессмертие. А то, что он точно это может, мне периодически напоминала тупая боль в сердце и маленький шрам — дырка от пули, которой не было.       «Махамритьюмджая-мантра» вбил я в строку поиска Гугла. И зачитался. И вот тогда я понял, зачем мне навыки скульптора и та мастерская. Я должен изваять Васиштху — вот что я почувствовал.       Если с позой и общими очертаниями фигуры я определился практически сразу (благо, протоМанов на многих рисунках сидел с прямой спиной в позе лотоса или спустив одну ногу с помоста, на котором восседал), то лицо я долго не мог себе представить. Это ведь был уже не тот аристократ с портрета во фраке и атласном жилете, и не заморский посол с фрески в Соборе. В итоге как-то само собой получилось, что скульптура вышла с лицом того Манова, которого я знал лично и которого обнимал, целовал и гладил, вылепливая в темноте пальцами его профиль, скулы и линию челюсти. Короче, мои руки сами воспроизвели лицо Манова, волшебным образом извлекая его из камня.       И вот я закончил работу. Накрыл скульптуру тканью и стал думать, что делать с ней дальше.       Статуя не была гигантской и вполне могла бы разместиться даже в просторном помещении. Но в этом мире, где всё настолько непрочно, что памятники сносят и превращают в обломки и пыль по минутной прихоти толпы, чьи настроения меняются как облака в небе, было боязно выставлять её на всеобщее обозрение, на суд непосвящённых. И я придумал! Пусть эта скульптура будет вечно стоять на границе двух миров!       Для осуществления моего плана скульптуру нужно было доставить в ту башню Нижегородского кремля, где фирма «Ритуальные услуги» давно устроила увлекательный исторический квест, при прохождении которого регулярно пропадали одни и появлялись другие люди (хотя никто этого, разумеется, не замечал, ведь непосвящённые мирно заканчивали игру и возвращались в свои дома). Пришлось обратиться за помощью к Константину — античному красавчику, к которому я совершенно иррационально не переставал ревновать Манова. Тот организовал транспортировку, основная сложность которой была в том, что по итогу статуя должна была исчезнуть. Но Костя намухлевал что-то с документами и по ним выходило, что мы доставили в Кремль то, что там и так уже было. Замотанную в ткань скульптуру оставили возле старой плиты, которая отмечала точку перехода. По моему замыслу она должна была отныне охранять границу между мирами. В торжественной обстановке, которая усугублялась тем, что всё происходило ночью и втайне, я взял в руку виджру и знаком позволил Косте снять покрывало со статуи.       До этого момента я не позволял Манову увидеть, над чем работаю. Приятно было удивить его сейчас. Манов, забывшись, приблизился к своему каменному двойнику и медленно обошёл его кругом, разглядывая, словно 3D отражение в зеркале.       — Если хочешь, — волнуясь, сказал я, — Можем построить маленькое святилище и поставить статую там.       Манов задумчиво глянул на меня и покачал головой.       — Нет. Это прошлое. Ни к чему его возвращать. Пусть станет частью вечности и знаком воплощения и развоплощения иллюзии, в которой все мы живём.       Манов забрал у меня виджру, с божественно бесстрастным выражением лица направил её на статую и произнёс нужные слова на санскрите. Статуя радиоактивно засветилась и стала прозрачной как голограмма. Отныне её мог увидеть только посвящённый, который собирается пересечь границу между мирами.       На этом моё увлечение скульптурой закончилось. Я снова пропах масляными красками и стесал пальцы пастелью. Что делать с огромной мастерской, я думал недолго. Позвал рабочих, и те возвели мне второй этаж с красивой лестницей, ведущей наверх. Там я обустроил себе спальню, где регулярно стал оставаться Манов. Похоже, обжиться в Нижнем мне удалось несколько лучше, чем ему, и на моей территории ему было уютней.