Между строк

События минувшей ночи, вопреки всем опасениям Уилла, не обрушили мир в тартарары, не заставили Землю сойти с привычной орбиты и врезаться в Солнце. Утро наступило на удивление обыденно, хоть и выдалось не по-субботнему ранним. Солнце еще не взошло, но полоски серого света настойчиво пробивались сквозь неплотно закрытые жалюзи, освещая комнату призрачным серебристым светом. Под боком у Уилла, свернувшись калачиком и тихонько посапывая, уютно расположился Ганнибал. Его темные волосы, обычно тщательно уложенные, сейчас беспорядочно разметались по подушке, и этот вид казался Уиллу невероятно трогательным и беззащитным. Каким-то образом он ощутил, что их связь только укрепилась. До этого Уиллу казалось, что после этой ночи изменится абсолютно все. Что школьные коридоры больше никогда не будут прежними, что люди, словно почуявшие грех, станут относиться к ним с презрением или, наоборот, с нездоровым любопытством. Что он сам, Уилл Грэм, станет совершенно другим человеком, навсегда запятнанным всем произошедшим. Но, к его удивлению, ничего подобного не произошло. Мир остался на месте. Земля продолжала вращаться вокруг Солнца по своей привычной траектории. Небо не разверзлось, чтобы обрушиться на головы грешников. И он, Уилл, вопреки всем своим страхам и сомнениям, не чувствовал отвращения к себе. Наоборот, в нем зрела нежность. Поддавшись внезапному порыву, он нежно коснулся губами лба Ганнибала, а затем, опустившись ниже, легонько поцеловал его в губы, чтобы разбудить. Это движение было таким естественным, таким привычным, словно они делали это тысячи раз. И в то же время, это было удивительно – просто быть рядом, просто проснуться в одной постели, просто вместе встретить новый день. В этом простом моменте, в этой тихой утренней близости заключалось то самое неуловимое счастье, о котором он так долго мечтал, но не смел надеяться. Потому что теперь у него был Ганнибал, который был счастлив. И это стоило всех переживаний и волнений. Уилл был готов признаться самому себе, что размяк от переполняющей нежности. Лекции шли своим чередом, предсказуемо чередуя темы и даты, индивидуальные консультации, бывало, проходили с переменным успехом, а работа над диссертацией, наконец, неумолимо близилась к завершению. Но для Уилла, в этот период, жизнь текла совершенно по-другому руслу. Он превратился в сложный, но чуткий компас, чутко настроенный на магнетизм личности Ганнибала. Теперь все их мимолетные встречи, едва заметные взгляды и мимолетные касания — будь то случайное соприкосновение плечом в узком коридоре или легкое касание руки при передаче учебника — отзывались в нем, словно крошечные, но мощные сверхновые, взрывами ослепительного света. Его тело реагировало на малейшее присутствие Ганнибала, на его тень в дверном проеме, на едва уловимый запах, прежде, чем Уилл успевал осознать это или даже увидеть знакомый силуэт. Порой, его просто накрывало волной глупой, но нежной радости, ему хотелось беззаботно улыбаться, по-мальчишески смеяться и как можно чаще прижимать Ганнибала к себе, целовать его, жадно и неистово, не давая себе опомниться. Уилл, словно переживая второй пубертатный период, ощущал себя влюбленным подростком, которому впервые в жизни посчастливилось испытать это удивительное чувство — первые отношения, первая любовь. Он начал отмечать в памяти каждую глупую, но такую важную дату — день их первого поцелуя, месяц, минувший после их первого совместного сна в лондонской квартире. Алана Блум, наблюдая за Уиллом со стороны, из последних сил сдерживалась, чтобы не озвучивать свои предположения, никак не комментировать явно посвежевшее, сияющее, довольное жизнью лицо Уилла. Он лишь однажды, между прочим, обронил, что стал наконец-то лучше спать, что кошмары, терзавшие его по ночам, перестали мучить его. И это было чистой правдой. Перестав изводить себя волнением перед грядущим днем рождения Ганнибала, Уилл перестал просыпаться потным и измученным, а снотворное, некогда принимаемое в виде нескольких глотков виски перед сном, больше не требовалось. «Алкоголизм больше не грозил», — довольно думал Уилл, убирая пустую бутылку в дальний ящик комода, словно пряча от себя неприятное воспоминание. Даже преподаватели, с которыми он общался крайне редко, замечали его заметно посвежевший и отдохнувший вид, явно перешептываясь, обсуждая и строя догадки о причинах произошедших в его жизни перемен. Но Уилл, ныне безразличный к сплетням, никак не реагировал на заинтересованные взгляды, не испытывая даже малейшего, привычного раздражения от того, что вновь стал объектом обсуждения в их замкнутом, изолированном мирке. Существование в закрытом пансионе напоминало жизнь на подводной лодке, погруженной в морскую пучину – большую часть времени они видели одни и те же лица, изо дня в день общались с одними и теми же немногочисленными людьми, словно варились в одном, тесном и душном котле. Здесь, в этом маленьком, ограниченном мирке, сплетни множились и распространялись с невероятной скоростью, вращаясь вокруг каждого, как назойливые мухи. И причиной для пересудов могли стать совершенно незначительные мелочи – еле заметные синяки под глазами, вдруг сошедшие с лица, или непривычно хороший аппетит за обедом. Так что не стоило удивляться, что этот «мистер Грэм, который из Штатов», прибывший из далекой Америки, снова привлек к себе всеобщее внимание, не приложив к этому ровным счетом никаких усилий. Его жизнь, словно под микроскопом, рассматривалась и обсуждалась каждым обитателем пансиона, и ему оставалось только смириться с этим фактом. Он был новым объектом для обсуждения, новым героем для их скучных и однообразных будней, не сделав для этого абсолютно ничего. «Еще как сделав», шептал назойливый внутренний голос, который Уилл научился успешно игнорировать. Из них двоих именно Ганнибал держался лучше. Теперь он тщательно контролировал каждое свое слово, не позволяя себе больше ни колких, язвительных выпадов, которыми он так часто веселил и восхищал своих однокурсников, ни случайных проявлений нежности во взгляде или легкой улыбки, способных выдать их тайную связь. Ганнибал вел себя удивительно сдержанно и терпеливо, словно именно он был взрослым и ответственным в их отношениях, словно оберегал хрупкий и ценный секрет. Но в следующее, после их проведенной вдвоем ночи, воскресенье Уилл краем глаза заметил, что Ганнибал снова увлеченно рисует его. Он, как всегда, сосредоточенно вглядывался в альбом, склонившись над ним и слегка нахмурив брови. Периодически он поднимал глаза на Уилла, словно сравнивая сходство своей работы с оригиналом, стремясь запечатлеть каждую деталь, каждое мимолетное выражение лица. Наблюдать за ним в этот момент было невероятно волнующе и одновременно неловко, но любопытство, как всегда, взяло верх над осторожностью. Не выдержав, Уилл, с нарочитой небрежностью, потянулся через стол и ловко выудил альбом для набросков из рук Ганнибала. Тот, ничуть не сопротивляясь, позволил ему это сделать, внимательно наблюдая за его реакцией. Уилл пошуршал страницами альбома и замер, увидев самого себя. Он был изображен спящим на боку, с ладонью, подложенной под щеку, и растрепанной челкой, небрежно спадающей на лоб. Следующий рисунок изображал его смотрящим сверху вниз, с темным, почти хищным отпечатком желания на лице. А на последнем рисунке он увидел себя обнаженным по пояс, стоящим вполоборота к зрителю. Уилл смущенно ощутил, как краска заливает его лицо, начиная от кончиков ушей и заканчивая кончиками пальцев. Не в силах больше выносить этот пристальный взгляд, он быстро вернул альбом Ганнибалу, который все это время молча и внимательно изучал его реакцию, словно проводя сложный психологический эксперимент. — Вам не нравится? — Невинно спросил Ганнибал. Они снова перешли на формальный стиль общения, который целомудренно сохраняли даже в привычно пустой библиотеке. — Это прекрасно, — отозвался Уилл, делая большой глоток кофе из термоса, чтобы скрыть неловкость. — Но ты видишь меня лучше, чем я есть на самом деле. — Красота в глазах смотрящего, — пожал плечами Ганнибал. — Я нахожу вас дивным. Уилл усмехнулся подобранному слову, комплимент был очень в стиле Ганнибала. — Ты очень талантлив. Чем ты планируешь заняться после окончания школы? — Несколько неуклюже перевел тему Уилл. Ганнибал ответил не сразу, взвешивая слова на языке и вращая острозаточенный карандаш в пальцах. Графит сверкнул металлом в сером дневном свете и Уилла передернуло от ассоциаций с холодным оружием в руках Ганнибала. — Университет Джона Хопкинса сделал мне предложение о поступлении на медицинское отделение. Я всегда мечтал стать хирургом, — задумчиво произнес Ганнибал наконец. Это было неожиданно. Отрицать таланты Ганнибала и возможность стать по-настоящему выдающимся врачом было бессмысленно, но почему-то Уилл мысленно видел его в менее прикладной профессии. Он представил себе повзрослевшего Ганнибала в медицинской форме и по локоть в крови. Почему-то думать об этом было дискомфортно. — Ого, — выдавил он, понимая, что пауза затянулась. — Это очень здорово, благая цель. Уверен, что ты со всем справишься, — прозвучало довольно натянуто и Уилл постарался расслабленно улыбнуться. — Университет Джона Хопкинса очень далеко, — тихо сказал Ганнибал. — Это Балтимор, штат Мэрилэнд. Штаты. И Уилл понял, что он волнуется о будущем. О их будущем. От этого сердце сжалось. Ганнибал был трогательным, волнующимся о своих первых отношениях подростком, хоть и носил маску невозмутимости большую часть времени. Сам Уилл запрещал себе заглядывать так далеко — за окончание учебного года. Плана у него не было. Уилл понимал, что Ганнибал неизбежно выпустится и уедет, это просто должно было случиться. Время вообще отличало движение только в одном направлении. Возможно Ганнибал даже покинет Англию. На этом маленьком туманном острове ему было бы так тесно, так мало места, чтобы реализовать весь свой потенциал, возможно, именно в Америке он смог бы построить грандиозное будущее успешного хирурга. Но вот он, Уилл… Входил ли он в это размытое смутное будущее? Смог бы он помочь Ганнибалу, сделать его лучше, успешнее, огранить как алмаз, превратить в идеальное ювелирное изделие, сверкающее и притягательное? В глубине души Уилл прекрасно знал правильные ответы на эти вопросы. — А чем бы хотели заниматься вы? — Прервал его размышления Ганнибал, пытаясь поймать взгляд Уилла, который он старательно уводил в сторону. — У меня уже есть работа, Ганнибал. — Когда-то вы тоже заканчивали школу, — заметил Ганнибал. Когда-то, да. Довольно давно. Уилл попытался вспомнить себя в том возрасте: худой и молчаливый, обладающий каким-то странным, непонятным никому даром и тем самым пугающий — он был белой вороной в каждом классе из своих многочисленных школ. Наверняка и выпускной класс был для Уилла-подростка таким же. Мозг, казалось, старательно стер воспоминания о том периоде времени, оставив только тонкую канву примерных событий. — В юношестве я мечтал быть полицейским. Защищать слабых, помогать тем, кто нуждается, делать мир лучше и все такое. Но не прошел отбор при поступлении в полицейскую академию, не сложилось, — Уилл небрежно пожал плечами, как бы давая понять, что не сожалеет о прошлом. — Я выбрал изучение литературы, потому что мог довольно легко запомнить любой объем текста, который читал, это было просто. Пошел по пути наименьшего сопротивления. Ганнибал молча сверлил его темными глазами. — А сейчас? — Наконец спросил Ганнибал, не отрывая взгляда. — Чего вы хотите сейчас, мистер Грэм? Уилл сглотнул. Этот вопрос был намного сложнее, чем первый. Чего же он хотел сейчас? Было довольно много вещей, которые он смог бы назвать. Он хотел, чтобы Ганнибал остался. Он хотел уехать вместе с ним. Быть вместе. Но он знал, что это, скорее всего, невозможно. — Сейчас… — начал Уилл, запинаясь, — сейчас я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Ганнибал слегка наклонил голову вбок, словно не понимая, что он имеет в виду. — И этого достаточно? — Спросил Ганнибал тихо. — Просто моего счастья? — Да, — просто ответил Уилл, вернув его пристальный взгляд. В темных глазах отблеском отдались красные искры, словно они сидели у открытого огня, как тогда у камина в крошечной квартире Уилла. — Если ты будешь счастлив, то и я буду счастлив. Ганнибал молчал, они снова пытались читать мысли. Уилл знал, что он видит его насквозь и понимал, что Уилл лжет. И знал, что Уилл тоже об этом знает, но ничего не мог с этим поделать. Абстрактный ответ не удовлетворил его, как не удовлетворил бы и самого Уилла, будь он на месте Ганнибала сейчас. На мгновение фантазия подбросила Уиллу образ, в котором не он, а Ганнибал был преподавателем. Облаченный в строгий костюм и начищенные до блеска туфли, взрослый Ганнибал чопорно сделал маленький глоток чая из хрупкой фарфоровой чашечки и тонко по-змеиному улыбнулся Уиллу подростку в стоптанных кедах и с торчащими во все стороны вихрами темных волос. От этой мысленной улыбки взрослому Уиллу стало не по себе. — Что же, похоже, пока этого достаточно для нас обоих, — вздохнул Ганнибал, давая Уиллу право солгать, и зажмурился, словно пытаясь сбросить с себя наваждение, которое увидел на мгновение Уилл. *** Неожиданно, индивидуальные консультации с Ганнибалом стали настоящим испытанием для выдержки Уилла Грэма. Два месяца, гребаных шестьдесят дней прошло с дня рождения Ганнибала, за которые они практически не оставались наедине и ни разу не касались друг друга дольше, чем было бы положено студенту и профессору. Этого было так мало, так чертовски мало, что Уилл был готов взвыть от тоски и собственного бессилия. Все их индивидуальные консультации дважды в неделю и воскресные встречи в библиотеке Уилл мог бы воспроизвести в мельчайших подробностях в своем Дворце Памяти, как называл этот мысленный конструкт Ганнибал. Уиллу они больше напоминали кино, режиссер которого решил, что снимать исключительно крупные планы Ганнибала будет лучшим решением. Он скучал по Ганнибалу гораздо сильнее, чем мог представить себе, когда только зарождалось их общение. Не смотря на то, что Ганнибал выбрал тактику штурма взятием измором. Каждая консультация превращалась в тщательно продуманную игру в кошки-мышки, где Ганнибал, словно хищный зверь, медленно и методично загонял Уилла в угол. Он подбирался все ближе и ближе, осыпая его двусмысленными комплиментами, заглядывая прямо в глаза своим фирменным проницательным взглядом, невесомо касаясь его рук, когда передавал эссе или книги. Уилл пытался держаться, сохранять профессиональную дистанцию, обсуждать литературу, но все его усилия были тщетны. Он чувствовал, как его воля с каждой неделей тает под напором Ганнибала, как его тело остро реагирует на каждое крошечное прикосновение, на каждый обжигающий взгляд. Ему хотелось сбежать и спрятаться, почти как раньше. Еще больше хотелось прижать наглого мальчишку к столу и впиться жадным поцелуем в красивые гордые губы, укусить бледную шею, расцветить отметинами все гибкое стройное тело, а потом... Но ни того, ни другого он не мог. Поэтому Уилл был просто прикован к своему столу, словно бабочка пришпиленная булавкой, зачарованный, ожидающий следующего хода Ганнибала. И Ганнибал действовал. Он садился непростительно близко к Уиллу, касаясь его плечом, бедром и коленом, обжигая теплом сквозь двойную преграду из их одежды. Он касался Уилла, успевая погладить его запястья длинными пальцами. Он закидывал голову, обнажая белизну шеи из под расслабленно расстегнутого воротника официальной рубашки. И к удивлению самого Уилла, все эти мелочи и правда действовали на него, словно афродизиак. Он чувствовал, как его щеки заливает краска, как его дыхание становится прерывистым, как его сердце бешено колотится в груди. Ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять видимость спокойствия и не выдавать себя. Довольно безуспешно, надо сказать. «Мальчишка, какой же ты на самом деле мальчишка», говорил сам себе Уилл, впиваясь до побелевших костяшек пальцев в свой преподавательский стол. «И Ганнибал тоже!», шипел внутренний голос. В один из таких моментов, когда Ганнибал, слегка наклонившись, чтобы указать на цитату в книге, его волосы, мягкие, как шелк, случайно коснулись щеки Уилла. Легкое прикосновение отозвалось волной тепла по всему телу. Он ощутил нежный, знакомый аромат — искусное сочетание одеколона, запаха бумаги и еле уловимого аромата чернил. Обычный запах Ганнибала, запах, который Уилл так хорошо знал, запах, который он так часто сцеловывал с его шеи в собственной спальне, запах, ставший для него символом близости и страсти. И тут же, словно по мановению волшебной палочки, перед глазами Уилла начали всплывать отрывки из их совместной ночи. Он видел себя, запускающего пальцы в его густые, непослушные волосы, чувствовал их мягкость и шелковистость. Вспоминал, как вжимался в Ганнибала всем телом, стремясь слиться с ним воедино, как целовал его неистово, жадно, словно утоляя нестерпимую жажду. Каждый поцелуй был криком души, признанием в любви, отчаянием и надеждой одновременно. Волна воспоминаний захлестнула его, лишив способности здраво мыслить. Дыхание участилось, в висках застучало, и он понял, что больше не может притворяться, будто ничего не происходит. Уилл, не в силах больше выдерживать это внутреннее напряжение, медленно отложил книгу, которую бездумно держал в руках, на стол. Звук, казалось, прогремел в тишине комнаты, словно выстрел. Затем откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и попытался отдышаться, стараясь унять бурю, разыгравшуюся внутри. Ему было нужно время, чтобы прийти в себя, чтобы вернуть контроль над своими чувствами. Но как это сделать, когда Ганнибал был так близко, так соблазнительно близко? — Вам плохо? — Вежливо спросил Ганнибал, глядя на него с притворным беспокойством. — Нет, все в порядке, — ответил Уилл. — Просто немного устал. — Может быть, вам стоит отдохнуть? — Предложил Ганнибал с долей ехидства. — Я могу уйти, если вы хотите. Уилл посмотрел на Ганнибала. Он знал, что тот издевается над ним, что ему нравится видеть его таким беспомощным. — Нет, все в порядке, — повторил Уилл больше для самого себя. — Давай продолжим. Ганнибал усмехнулся и снова вернул книгу на стол, не забыв провести ладонью по груди Уилла пока тянулся за книгой, которую тот только что убрал. — Хорошо, — сказал Ганнибал. — Тогда давайте поговорим об этом отрывке. Что вы думаете о чувствах главного героя? Мне кажется, что… Уилл отчаянно пытался вернуть ускользающее внимание, заставить себя сосредоточиться на вымученных словах учебника, на строчках эссе, которые казались ему бессмысленным нагромождением фраз. Но тщетно. Все его мысли, словно заколдованные, неудержимо возвращались к Ганнибалу. Он чувствовал его присутствие каждой клеточкой своего тела, ощущал тепло, исходящее от него, словно от камина в зимнюю стужу, и улавливал тонкий, неповторимый аромат – смесь дорогого одеколона, кожи и чего-то неуловимо личного, принадлежащего только Ганнибалу. Ему отчаянно хотелось коснуться его, просто провести пальцами по гладкой коже щеки, почувствовать шелковистость волос. Он мечтал об объятиях, крепких и нежных одновременно, чтобы на мгновение забыть обо всем на свете. А еще… поцелуй. Мысль о поцелуе обжигала его изнутри, заставляя сердце биться быстрее. И тут же разум одергивал его, напоминая о непристойности этих желаний. Как бы он ни старался, мысли постоянно сворачивали в этом совершенно неподобающем направлении, и сосредоточиться на предмете их изучения становилось задачей, граничащей с невозможным. Он словно тонул в зыбучих песках искушения, не имея ни сил, ни желания бороться. Уилл ощущал себя грязным, запятнанным этими потаенными желаниями. Он казался себе карикатурным злодеем из дешевого романа, посягающим на чистоту и невинность, которые, казалось, окружали Ганнибала ореолом святости. В присутствии Ганнибала темное начало всегда брало верх над разумом, а мозг превращался в бесформенную массу, в расплавленную жаром моцареллу, не способную ни на одну связную мысль. Он терял над собой контроль, и это пугало его больше всего. Внезапно Ганнибал закрыл книгу и отложил ее в сторону, заставив Уилла вынырнуть из водоворота сознания и вздрогнуть. — Знаешь, Уилл, — протянул Ганнибал, отбрасывая привычную формальность, — мне кажется, что мы оба тратим время впустую. — Что ты имеешь в виду? — спросил Уилл. — Я думаю, что мы оба хотим одного и того же, — ответил Ганнибал, — разница лишь в том, что я не боюсь это признать, а вот ты боишься. Уилл молчал. — Я хочу тебя, Уилл, — сказал Ганнибал тихо, сбрасывая свою насмешливую непроницаемую маску. — Я хочу тебя так сильно, что это сводит меня с ума. Ты — первое о чем я думаю по утрам, и последнее — о чем мечтаю перед сном. Он помолчал, глядя на Уилла сверху вниз — пока он говорил о книге, он встал со своего стула рядом с креслом Уилла, чтобы было удобнее перелистывать страницы и подчеркивать карандашом нужные цитаты. И невинно касаться Уилла свободной ладонью в области предплечий и запястий, вызывая мурашки — Я очень соскучился по тебе, — Ганнибал прикрыл глаза, словно был не в силах выносить пристальный взгляд Уилла. Уилл сглотнул. Он больше не мог сопротивляться. — Я хочу тебя, Ганнибал, — прошептал Уилл, повторяя слова Ганнибала и окончательно капитулируя под его тараном. — Я очень соскучился по тебе. Ганнибал улыбнулся нежно и ласково и протянул руку, чтобы коснуться лица Уилла. Кончики его пальцев невесомо скользнули по щеке, спускаясь к подбородку. Он приподнял его голову, поглаживая щетину. Другой рукой он стянул очки с его переносицы и аккуратно водрузил на стол. — Тогда что нас останавливает? — Прошептал Ганнибал, и в этом шепоте звучало такое отчаянное желание, что у Уилла перехватило дыхание. Было так много «но», которые он мог бы перечислить: можно было начать с вечной песни про неэтичность и закончить банальным отсутствием подобающих средств. Делать это в школе было просто опасно, в конце концов, их могли увидеть, узнать, осудить. Они сами могли выдать себя, выйдя из кабинета взъерошенными, с опухшими от поцелуев губами. Но Уилл прижал руку Ганнибала к своей щеке, закрывая глаза. Он чувствовал тепло его ладони, запах, бархат кожи. Ему хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Просто тепло чужого присутствия. Просто безусловное принятие. — Ничего, — прошептал Уилл, — нас ничего не останавливает. Ганнибал усмехнулся и наклонился ниже, приближая лицо так, что дыхание зашевелило челку. Его губы коснулись губ Уилла, мягко, робко, словно спрашивая разрешения. Уилл ответил на поцелуй, вкладывая в него всю свою страсть, всю свою нежность, всю свою тоску после мучительных месяцев без взаимных касаний. Они слишком долго были разлучены, слишком долго томились без возможности прикоснуться друг к другу. И слишком много лет провели друг без друга, не имея возможности даже заглянуть в будущее, чтобы узнать какой «приз» они смогут в конце концов получить за все свои страдания и тяготы неприятия. — Тогда как ты смотришь на пасхальные каникулы? — Пробормотал Ганнибал куда-то Уиллу в подбородок. — Может быть, мы могли бы провернуть наш рождественский план еще раз? Меня не собирался никто забирать. Мириады возможностей тут же проскользили под плотно зажмуренными веками Уилла. Он и Ганнибал на прогулке в весеннем Лондоне. Он и Ганнибал спят целую неделю в одной постели. Он и Ганнибал только вдвоем. Он и Ганнибал. Ганнибал. Его можно будет целовать, целовать, целовать… — Нужно все обдумать, — со стоном выдохнул Уилл, когда Ганнибал спустился поцелуями ниже, лаская губами его шею. Ганнибал запомнил как остро Уилл реагировал на эти поцелуи в прошлый раз и снова использовал свое знание на практике. — Но я бы очень этого хотел. Иди сюда. Он потянул Ганнибала за бедра и тот с удовольствием забрался на колени Уилла, ловко умещаясь в узком преподавательском кресле. Уилл заскользил ладонями по его спине, стараясь не смять рубашку, и Ганнибал выгнулся кошкой на его руках, прижимаясь всем телом к груди Уилла. Тело к телу, так близко на сколько это только было возможно. — У тебя же нет больше консультаций сегодня? — Уточнил Ганнибал в самые губы Уилла. Его глаза снова помутнели от желания, щеки раскраснелись и челка небрежно спадала на глаза. Он был прекрасен. Юный, но проживший, казалось, целые вечности. Сильный и гибкий, но ласковый и невесомый, словно прикосновение бутона к коже щеки. Рядом с ним Уилл ощущал себя таким юным и таким влюбленным, каким никогда не был «до». Ганнибал менял его день ото дня, заставляя совершать то, что никогда в жизни Уилл не стал бы делать. Например, влюбляться в собственного ученика. Или целовать его в кабинете посреди консультации по литературе. Какой романтичный предмет, кто бы мог подумать. — Только ты, — Уилл не смог удержаться от мурлыканья в голосе и Ганнибала пробрала ощутимая дрожь. Он со стоном впился в Уилла губами, кусая до боли, словно желая съесть, проглотить его полностью. Его руки, обжигающие, как раскаленное солнце, ерошили кудри на затылке Уилла, впивались до боли в плечи, невесомо скользили по лицу. Жар Ганнибала поглотил Уилла без остатка. Он простонал в терзающие его губы, когда Ганнибал снова выгнулся так, что Уилл почувствовал его возбуждение своим животом. Он сам был возбужден так, как никогда в жизни не был до этого. Неправильность происходящего кружила голову не хуже нехватки кислорода. Не в силах противостоять желанию, он прикоснулся к выпуклости на брюках Ганнибала, ощутимо сжал, за что тут же получил болезненный укус в нижнюю губу и полный восторга стон. Ганнибал шире раздвинул ноги насколько это позволяло кресло, пытаясь стать еще ближе, и двинул бедрами, толкаясь в ладонь Уилла. Остановиться было просто невозможно, как невозможно остановить астероид, несущийся сквозь космос к Земле. Сила притяжения, уже захватившая его в свои объятия, не отпустила бы, как бы отчаянно он ни пытался вырваться. Инерция, накопленная за годы, несла его вперед, к неминуемому столкновению. Уилл ощущал себя этим астероидом – каменным, холодным, обреченным на разрушение. Он летел навстречу неизбежному, зная, что удар о твердь оставит глубокий шрам не только на поверхности, но и в самой его душе. В момент столкновения он наверняка пожалеет обо всех своих жизненных выборах, о каждой ошибке, о каждом упущенном шансе. Но… но сама мысль о встрече с Землей-Ганнибалом, об этом столкновении двух миров, завораживала и притягивала. Она стоила всего — боли, разрушения, сожалений. Встреча с ним сулила такое откровение, такое познание, что все остальное теряло смысл. Готовность к самопожертвованию затмевала любой страх. Однако столкновение с реальностью произошло гораздо раньше, чем Уилл ожидал. Оно было болезненнее, чем любая космическая радиация, и более опустошающим, чем падение в черную дыру. Этот удар обрушился на него внезапно, разметав все его надежды и ожидания, оставив лишь пепел и обломки. Реальность оказалась гораздо более жестокой и беспощадной, чем Уилл мог вообразить, даже в самых мрачных своих фантазиях. Этот новый виток событий грозил уничтожить все, что было для него ценно. Он мог уничтожить Ганнибала. Дверь кабинета скрипнула. В открытом проеме стоял Мэттью Браун.