Между строк

Ганнибал скользнул языком в рот Уилла и провел по нижнему ряду зубов, дразня. Его руки подрагивали от переизбытка ощущений. Уилл плавился под его горячим теплым телом на своих коленях, таял от ощущений и нежности, когда осколком сознания услышал скрип двери в собственный кабинет. В открытом проеме стоял Мэттью Браун. Время словно замерло. Уилл и Ганнибал, все еще находившиеся в объятиях друг друга, застыли. «Как олени, попавшие в свет фар», — ехидно высказался внутренний голос. На лице Мэттью отразился шок, переходящий в отвращение, сменяющееся ужасом. Он смотрел на них, не веря своим глазам, словно увидел нечто настолько мерзкое, что противоречило всем его представлениям о нормальности в мире. Это было больно. Его руки, плотно сжавшиеся в кулаки, мелко дрожали, как у ласкающего тело Уилла Ганнибала минутой раньше, отличие было лишь в причинах. Ненависть против любви. Две пары глаз — черные против бледно-голубых — и обе переполненные чувствами, словно в одном пространстве встретились обжигающий, смертоносный мороз и ревущее, всепоглощающее пламя. Никто и никогда раньше не смотрел на Уилла Грэма так. Уилл почувствовал, как под этими взглядами его сердце срывается в пропасть. Все, о чем он так много думал, чего так боялся, произошло так просто, в один миг, стоило лишь дать слабину и поддаться собственным порочным желаниям на долю мгновения. Все было кончено. Разрушено, уничтожено, испепелено. Он был во всем виноват, лишь он один, но теперь поплатиться за его грехи придется двоим. Их с Ганнибалом репутация, их жизнь, его карьера — все рушилось на глазах с появлением одного единственного школьника. И, казалось, Ганнибал сделал точно такой же вывод. Медленно, словно очнувшись от гипноза, он отстранился от Уилла и поднялся на ноги, распрямляя плечи в привычном непринужденном движении, будто не произошло ничего непредвиденного. Ничего, что он не мог бы ожидать и к чему бы не был готов. Его бледное в холодном электрическом свете лицо оставалось непроницаемым, он снова надел маску отчужденной насмешливости, которую Уилл так ненавидел. Краем сознания оказалось приятно ощущать, что эта маска предназначалась другому человеку, не ему. Он просто не выдержал бы еще больше отвращения к себе в это мгновение. Ганнибал окинул застывшую фигуру Мэттью с каким-то странным выражением в глазах — смесью презрения и любопытства. Так люди смотрели на мертвых птиц на лужайке собственного дома. Мэттью, все еще не в силах произнести ни слова, отступил назад под этим взглядом, словно боясь приблизиться к ним и в то же время не решаясь на бегство. Его взгляд дико перебегал с Ганнибала на Уилла и обратно, пытаясь зацепиться хоть за что-то нормальное, будто он пытался дать самому себе хоть какое-то разумное, адекватное объяснение произошедшего. Уилл медленно, очень медленно поднялся с кресла, в котором замер, вцепившись до боли в подлокотники. Все тело ощущалось ватным и каким-то ненастоящим, но он пытался вести себя с Мэттью так, как вел когда-то с больными озлобленными собаками в приюте, где помогал в школьные годы. Не делать резких движений. Не кричать. Не ругаться. Немая сцена, казалось, длилась вечность. Оцепенение, в которое попали все трое, разрушилось с первым словом, хрипло произнесенным Уиллом: — Мэттью… Тот отшатнулся от звука голоса, и, резко развернувшись на пятках, побежал прочь из кабинета в темноту пустых коридоров. Уилл не раздумывая рванул за ним. Погоня оказалась недолгой. Уилл нагнал Мэттью за первым же поворотом, в который влетел, оскальзываясь на вычищенном паркете и ударяясь плечом о стену. Он врезался в спину Мэттью, с силой вцепившись в его школьный свитер, и грубо затолкнул в первую попавшуюся дверь. Ей оказалась каморка для швабр и уборочных средств, тесная и темная. Мэттью явно споткнулся, и что-то из инвентаря рухнуло в давящей темноте. Потной ладонью Уилл нащупал на стене выключатель, неровная мерцающая лампочка осветила измученного, покрытого красными пятнами и испариной Мэттью, скорчившегося в углу среди швабр и ведер. Как можно дальше от Уилла. Словно он был опасен. — Мэттью, — выдавил Уилл, пытаясь отдышаться и совладать с голосом. — Мэттью, прости, мне так жаль. — Не подходите! — сквозь зубы процедил Мэттью, его голос дрожал от страха и гнева. Уилл тут же остановился. Сейчас ему нужно необходимо быть предельно осторожным, каждое его слово, каждое движение может только усугубить ситуацию, принести непоправимый вред всем троим. — Я понимаю, что ты шокирован, — сказал Уилл, стараясь добавить в интонации как можно больше успокаивающих нот, хотя его разум в этот миг метался в агонии ужаса. — Я понимаю, что тебе было очень неприятно это видеть. Но, пожалуйста, выслушай меня… — Зачем? — неожиданно всхлипнул Мэттью, закрывая лицо руками и оседая в своем углу на пол. — Зачем вы это сделали? Эмпатический дар, обычно помогавший Уиллу понимать других людей, обрушился на него сокрушительной, удушающей волной тоски, к которой он оказался не готов. Чужие эмоции, всегда ощущавшиеся им с особой остротой, в этот раз буквально сбили с ног. Боль, острая грусть, горькая обида, слепой гнев – в крошечной каморке, и без того наполненной запахом хлорки и пыли, стало совершенно нечем дышать от переполняющих ее чувств не справляющегося со своим смятением подростка. Уилла словно топило в море чужого горя, и он отчаянно пытался найти хоть какую-то опору, но лишь окончательно растерялся, когда понял, что Мэттью тихо плачет, безуспешно пытаясь сдержать рыдания, сотрясающие его плечи. — Сделал что? — переспросил он, не понимая, что происходит. — Вы прислали мне эту записку! Вы пригласили меня в свой кабинет после консультаций! Вы… — последние слова утонули в рыданиях, от которых у Уилла сжалось сердце. Тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием и всхлипами Мэттью, давила на плечи. Он медленно опустился на колени рядом с ним и нерешительно коснулся его руки, стараясь не напугать, но успокоить, помочь заземлиться. Как он сделал это с Ганнибалом в Лондоне, пережившим волну воспоминаний о своем мучительном прошлом. В одном из кулаков, которыми тот яростно тер глаза, действительно оказался скомканный клочок бумаги. С нежностью, совершенно несвойственной обстоятельствам, Уилл высвободил его из ослабевшей хватки Мэттью. Бумага была влажной от слез, измятой и затертой на сгибах, словно этот клочок множество раз складывали и разворачивали вновь, перечитывая, заучивая слова наизусть, думая о них снова и снова. Бережно, словно расправляя крылья раненой бабочки, Уилл разгладил ее на своем колене, готовясь к откровению. Которое стало неожиданным настолько, что воздух покинул легкие со свистом, а руки мелко задрожали, как у самого хранителя записки. «Мэттью, я был бы рад увидеть тебя в кабинете литературы сегодня, в 17:00. Мы бы могли поговорить о тебе и о нас». О, Боже… Второй раз за этот злополучный день у Уилла оборвалось сердце, рухнув куда-то в зияющую пропасть желудка. Его затошнило. Почерк был его, Уилла... Корявая, кривобокая буква «М», так узнаваемо похожая на его собственную, небрежно выведенную. Непослушные хвостики букв скакали вразнобой точь-в-точь, как в его обычных, наспех написанных заметках. Он, не веря своим глазам, вглядывался в каждую букву, в каждый завиток, словно пытаясь разглядеть в них обман, ошибку, хоть что-то, что могло бы объяснить весь этот кошмар, но не находил. Он неверяще вглядывался в записку, пока не понял, что всхлипы прекратились. С трудом оторвав взгляд от проклятой записки, Уилл поднял глаза на Мэттью. Тот перестал бороться со слезами и теперь просто сидел в углу, съежившись, обхватив руками колени и откинувшись затылком на холодную, шершавую стену. Мокрые дорожки слез мерцали в тусклом, дрожащем свете. — Я… я не писал этого, — прошептал Уилл, с трудом разжимая пересохшие губы. Голос его звучал хрипло и неуверенно, почти неслышно в затхлой тишине каморки. Мэттью в ответ лишь отчаянно замотал головой, словно пытаясь отбросить от себя слова, в которые не хотел верить. Он крепко зажмурился, от чего слезы брызнули с новой силой. — Мэттью, — Уилл, собравшись с духом, медленно потянулся к нему и осторожно, с опаской, положил руку на его предплечье, пытаясь привлечь к себе внимание и установить зрительный контакт, который так не любил сам, но который считал правильным и неизбежным в сложившейся ситуации. — Послушай меня. Поверь мне, пожалуйста. Я… я никогда, слышишь меня? Никогда не отправлял тебе ничего подобного. Никогда бы не стал так делать. — Я получил эту записку сегодня утром, — севшим, едва слышным голосом произнес Мэттью, словно признаваясь в чем-то постыдном. — Она… она была в моей тетради с сочинением, которую вы вернули мне после консультации. Я думал, вы специально оставили ее там… — И ты… ты решил, что это действительно от меня? — спросил Уилл, стараясь придать своему голосу как можно больше сочувствия и понимания. — Я… я надеялся на это, — прошептал Мэттью, и в его голосе отчетливо прозвучало разочарование. Внутренности Уилла болезненно скрутило. Осознание правды оглушило его, как удар под дых. Ганнибал все это время был прав. С самого начала, так задолго до того, как Уилл сам догадался об этом. Мэттью Браун, этот тихий и неловкий мальчик, с вечно опущенной головой и робким взглядом, был влюблен в него. И кто-то безжалостно, с изощренной жестокостью, разбил его сердце, зная, что Уилл будет в кабинете литературы не один, зная, что их с Ганнибалом увидят вместе. И что еще хуже — кто-то знал… Знал об их связи с Ганнибалом. Кто-то еще, помимо них двоих, знал о той тайне, которую они так тщательно оберегали. Кто-то хотел навредить им, причинить боль, и сделать это самым подлым, самым мерзким образом, воспользовавшись чужой наивностью и влюбленностью. Его подмывало тут же, сию же секунду, выскочить из этой проклятой каморки и броситься на поиски Ганнибала, чтобы предупредить его, защитить его. Но он сдержался, заставив себя сделать глубокий вдох. Сейчас, в эту самую минуту, ему нужно было успокоить этого сломленного ребенка, сидящего рядом с ним, которого он, совершенно не желая того, травмировал до глубины души. Уилл сделал еще один глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках и ногах, собрать разбегающиеся, как тараканы, мысли в единый клубок. Он не мог позволить себе совершить еще одну ошибку за этот и без того кошмарный вечер. От его дальнейших действий зависело слишком многое. Этот мальчик сейчас был важнее всего. Он не заслуживал этих переживаний, этого невольно разбитого сердца, этой боли, которую он испытал, став свидетелем преступления, совершаемого Уиллом. Ведь это действительно было преступлением — весь их роман с Ганнибалом был совершенно, отчаянно, бесконечно порочным, несмотря на формальность его совершеннолетия. — Мэттью, — сказал Уилл, вновь, с осторожностью, касаясь его руки, — Я знаю, что тебе сейчас очень больно. Я чувствую это. И я понимаю, что ты злишься на меня. Ты имеешь на это полное право. Но, пожалуйста… поверь мне, я никогда, ни при каких обстоятельствах, не хотел расстроить тебя, причинить тебе боль. Это последнее, чего я хотел. Мэттью молчал, уткнувшись лицом в колени, не желая смотреть на Уилла. — Я… я не знал, что ты… что ты испытываешь ко мне какие-то чувства, — продолжал Уилл, тщательно подбирая слова, боясь сказать что-то не то. — Если бы я знал… если бы я хотя бы подозревал об этом, я бы никогда не позволил этой ситуации произойти. Ты… ты не должен был этого увидеть. Тебе не стоило все это видеть. Мэттью, в ответ на его слова, лишь судорожно всхлипнул, и вдруг, словно ища утешения, вцепился пальцами в руку Уилла, бережно поглаживающую его в успокаивающем жесте. — Я знаю… я знаю, что это все нисколько не оправдывает меня, — тяжело вздохнул Уилл, ощущая непомерную тяжесть вины, и впервые признаваясь кому-то в том, что так сильно гложило его все это время. — Я знаю… что поступал неэтично по отношению к Ганнибалу. Это непрофессионально, неправильно… и очень, очень плохо. Я поступил отвратительно. И мне так жаль… Мне искренне жаль, что ты стал свидетелем этому… Я чувствую твою боль, как свою собственную, — это признание далось ему с огромным трудом, словно было вырвано из самого сердца. Отчаяние Мэттью проникало в него, обволакивало, смешивалось с его собственным чувством вины. Хотелось точно так же, как и Мэттью, уткнуться лицом в колени и расплакаться от тяжести всего произошедшего. Хотелось исчезнуть, раствориться в этой темноте, лишь бы не чувствовать этого всепоглощающего стыда. — Я просто… я хочу, чтобы ты знал, что я честен с тобой, — продолжил Уилл, собрав последние силы. — Я ценю тебя, Мэттью. Я ценю тебя как ученика и как личность. Ты очень талантливый и умный парень, и я всегда буду рад тебе помочь, поддержать тебя. Но… но я никогда не был в тебя влюблен. Уилл замолчал, затаив дыхание, ожидая реакции Мэттью. Тишина в каморке давила на него, словно груз. Мэттью медленно поднял голову. Его лицо было искажено болью и отчаянием. Он смотрел на Уилла, заплаканными, покрасневшими глазами и в них плескалась такая безнадежность, что у Уилла заныли все кости, словно он горел заживо. — Почему? — наконец выдавил Мэттью. — Почему он, а не я? — Я не знаю, Мэттью, — прошептал Уилл. — Я… я не знаю, почему мы любим тех, кого любим. Иногда… иногда это просто происходит. Не за что-то… а вопреки. Это просто… случается. «И я, к сожалению, ничего не могу с этим поделать», — не договорил он. «Можешь», — возразил внутренний голос, отвечающий за остатки разумности в его сознании. Мэттью покачал головой. — Это несправедливо, — прошептал Мэттью. — Это так несправедливо. Уилл, не в силах вынести его страдания, сжал ладонь Мэттью чуть сильнее, пытаясь передать ему хоть частицу своего сочувствия. Он чувствовал его боль, словно она была его собственной, ощущал его отчаяние, как физическую рану. Ему отчаянно хотелось обнять его, утешить, прошептать слова надежды, сказать, что все непременно будет хорошо… Но он знал, что это будет наглой, бесстыдной ложью. Ничего уже не будет хорошо. Ни для Мэттью, ни для него, ни для Ганнибала. — Я знаю, — сказал Уилл, и в его голосе звучала искренняя печаль. — Я знаю, что это несправедливо. Но… но жизнь вообще несправедлива, Мэттью. Жестока и непредсказуема. И нам… нам остается только учиться с этим жить, как бы тяжело это ни было. Нам приходится как-то находить в себе силы, чтобы двигаться дальше. Мэттью ничего не ответил. Он просто сидел, а слезы по прежнему струились по его лицу. Уилл понимал, что ему нужно уйти. Он сделал все, что мог в этой ужасной ситуации. Он был предельно честен с Мэттью, он выслушал его, он проявил к нему искреннее сочувствие. Но сейчас, ему нужно было дать Мэттью время, чтобы пережить свою боль в одиночестве, переварить произошедшее. И он знал, что никак не сможет повлиять на его будущие решения, как бы сильно ему этого ни хотелось. — Я… я оставлю тебя сейчас, — сказал Уилл, медленно поднимаясь с колен, чувствуя, как затекли ноги. — Но… я буду рядом, если тебе вдруг понадобится моя помощь. Если ты захочешь поговорить, просто дай мне знать. Я всегда выслушаю тебя. Уилл, собравшись с духом, повернулся и направился к двери. Он оглянулся на Мэттью в последний раз. Тот все еще сидел в углу, не двигаясь, и слезы серебрились в тусклом свете мерцающей лампочки. Уилл почувствовал, как его сердце разрывается от жалости и вины, но он понимал, что должен уйти. Он больше ничем не мог ему помочь. Он вышел из каморки и тихо прикрыл за собой дверь, оставив Мэттью в заточении его собственного горя. Он знал, что оставил его в тяжелом, практически невменяемом состоянии, но он также понимал, что это было лучшее, что он мог сделать в данной ситуации. Но облегчения не наступило. Ему предстоял еще один непростой разговор. Ему предстояло столкнуться с последствиями своего выбора и всех своих решений. Его ждал еще один ребенок, которого он искалечил.

***

Уилл шел по длинному, гулкому коридору, ощущая себя совершенно опустошенным. Он понимал, с внезапной, обжигающей ясностью, что его отношения с Ганнибалом были чудовищной, фатальной ошибкой с самого начала. Непростительной глупостью. Это было так неправильно, так опасно, так безрассудно… А они оба вели себя, как наивные, влюбленные подростки, игнорируя все предупреждающие знаки. Но для Ганнибала такое поведение было... нормальным, ведь он и был всего лишь подростком. Вся тяжесть вины лежала исключительно на плечах Уилла. И теперь, когда все тайное стало явным, когда последствия его легкомыслия обрушились на них всей своей тяжестью, эта очевидность обернулась для Уилла тошнотворной горечью во рту. Он открыл дверь в свой кабинет и почти растерялся, обнаружив там Ганнибала, стоящего у окна и задумчиво смотрящего в темнеющее небо. Разговор должен был состояться в любом случае, но его слабая, безвольная часть мечтала о том, что он произойдет не так скоро, что у него будет отсрочка хоть на какое-то время. — Ты выглядишь ужасно, — Ганнибал повернулся к нему и Уилл увидел, что он тоже бледнее обычного, с темными тенями под глазами, выдающими его собственное волнение. — И чувствую себя так же, — отозвался Уилл, с трудом заставляя себя смотреть в эти пронзительные глаза, и опустился на самый краешек исписанной парты, словно боясь занять слишком много места. Ему смертельно, отчаянно не хотелось начинать этот разговор. Он так устал. Боже… как же он устал. — Мы должны поговорить. — Мы говорим, — бледно усмехнулся Ганнибал, но тут же взял себя в руки, заметив выражение лица Уилла. — О чем? — Нам нужно расстаться. Три слова. Это были самые тяжелые, самые мучительные три слова в английском языке, которые когда-либо приходилось произносить Уиллу Грэму. Он чувствовал, как дрожит его голос, как сжимается сердце, как его словно выталкивают из этого тела, оставляя лишь пустую оболочку. Ганнибал уставился на него, не моргая, с выражением нескрываемого, оглушительного шока на лице. Впервые за все время их знакомства Уилл смог застать его врасплох и удивить настолько. — Что? — переспросил Ганнибал, словно не расслышал сказанное, словно надеялся, что ему показалось. — Что… что ты имеешь в виду, Уилл? Уилл закрыл глаза и тяжело вздохнул, собираясь с силами. Он знал, что это будет тяжело. Он понимал, что сейчас ему придется выдержать всю бурю эмоций Ганнибала, и он совершенно не был к этому готов. Но пути назад не было. Он должен был сделать это. — Нам нужно расстаться, — медленно, с расстановкой, повторил Уилл. Ганнибал хотел было что-то возразить, протестуя, но Уилл, собрав все свои силы, предостерегающе поднял ладонь, заставляя его замолчать — — Я всегда… всегда считал, что это огромная ошибка. С самого начала. Я… я нарушил все мыслимые и немыслимые этические нормы, я совратил своего собственного студента, — Уилл говорил жестко, безжалостно, но в первую очередь по отношению к самому себе. — Мне нет прощения. И ничто на свете не сможет оправдать моей вины перед тобой, Ганнибал. Я поступил отвратительно. — Ты ни в чем передо мной не виноват, — скороговоркой ввернул Ганнибал, когда Уилл сделал глубокий вдох. Он словно отчаянно пытался защитить Уилла, оградить его от самобичевания. — Виноват, — отрезал Уилл, не дав Ганнибалу возможности продолжить. — Я виноват в том, что не смог уберечь тебя. Виноват в том, что не смог объяснить, что все это неправильно, что мы оба совершаем огромную ошибку. И теперь… теперь под угрозой не только моя карьера, моя репутация, но и твое будущее, твоя жизнь. Я не могу этого допустить. Я не позволю этому случиться. Ганнибал шагнул ближе необычно деревянной походкой. Его лицо выражало смятение, растерянность и гнев. Больше всего он был похож в этот миг на загнанного в угол зверя, готового броситься в отчаянную атаку. — Кто тебе это сказал? — тихо спросил Ганнибал. — Кто… кто посмел внушить тебе эту чушь, Уилл? Браун? Это он тебе все наплел? Уилл закрыл глаза, чтобы не отводить взгляд. Он не хотел говорить Ганнибалу о Мэттью, о его разбитом сердце, о той проклятой записке, которую он, Уилл, не писал, но которая, тем не менее, разрушила весь их хрупкий карточный домик, который они так долго и терпеливо выстраивали, рискуя всем на свете. — Это… это неважно, Ганнибал, — ответил Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее. — Важно лишь то, что кто-то знает. Кто-то знает о нас, о нашей связи, и этот кто-то готов пойти на все, абсолютно на все, чтобы нам навредить. Этот человек хочет уничтожить нас, Ганнибал. И я… я не дам ему повода этого сделать. Внезапно, пылающие жаром ладони коснулись его лица, заставляя вновь открыть глаза. Ганнибал, тихо, как кошка, подошел вплотную к нему. Его мелко трясло от сдерживаемой ярости. Уилл впервые видел его в таком состоянии. Ганнибал походил сейчас не на человека, а на раскаленный добела металл. Обжигающий, опасный. Смертоносный. — Это все неважно, Уилл. Мы… мы сможем справиться с этим. Вместе. Ведь так? Никто… никто не сможет остановить нас, Уилл. Мы сильные. Мы можем все преодолеть. Вместе, — его голос предательски дрожал, выдавая его страх, и он сделал глубокий, судорожный вдох, словно решаясь на что-то невероятно важное. — Я люблю тебя, — раздельно, почти по слогам, произнес Ганнибал. Измученное за этот долгий день сердце Уилла забилось быстро-быстро, до боли в ставшей тесной грудной клетке. Ганнибал впервые сказал это вслух. Возможно, вообще впервые в своей жизни открылся кому-то, доверив свои самые сокровенные чувства. И Уилл ненавидел себя за то, что должен был сделать именно в это мгновение. — Нет, — он осторожно убрал руки Ганнибала, и те безвольно повисли вдоль тела. — Нет, Ганнибал, это не любовь, как ты ее себе представляешь. Это не то, что ты заслуживаешь. Ты просто запутавшийся, одинокий ребенок, который повстречал очень, очень плохого человека. Человека, который знал, как воспользоваться твоей уязвимостью, и поэтому ты принял его внимание, его… симпатию, за что-то гораздо большее, чем оно было на самом деле. Ты увидел во мне то, чего во мне нет, Ганнибал. Взрослые… Мы, взрослые, иногда бываем такими… такими сломанными, такими пустыми внутри. Нам кажется, что молодость, чистота, неопытность — это то, что может заполнить нашу пустоту, вернуть нас к жизни. Нам кажется, что мы можем чему-то научить вас, направить, защитить, но на самом деле… на самом деле, мы просто используем вас, чтобы почувствовать себя хоть немного значимыми. Это нарциссизм. Ужасное, эгоистичное желание быть нужным, важным, любимым. Когда ты молод, когда ты смотришь на мир с восхищением и надеждой, ты склонен идеализировать тех, кто старше тебя, кто кажется тебе более мудрым и опытным. И взрослые, такие как я, пользуются этим. Мы наслаждаемся твоим восхищением, твоим обожанием, твоей верой в нас. Это как наркотик, Ганнибал. Это заставляет нас чувствовать себя лучше, чем мы есть на самом деле. Это подпитывает наше эго, дает нам силы. Но это все иллюзия. Это фальшь. И я… я был слишком слаб, чтобы сопротивляться этому искушению. Прости меня, если сможешь, — Уилл тяжело сглотнул, переводя дыхание. Он сказал это. Он признался Ганнибалу во всем. Все часы бесконечных ночных раздумий, рефлексии и анализа его поступков вылились в этот разрушительный монолог. Уилл был безжалостен к самому себе, он не пытался оправдываться и не пытался казаться лучше, чем был на самом деле. Он обнажил свою собственную правду, грязную и уродливую, и теперь не надеялся, что Ганнибал сможет его понять. Но Ганнибал должен был узнать ее. — Это… это не самый глубокий совет, который я могу тебе дать, но… просто живи дальше. Заканчивай школу, отправляйся в Америку, поступай в университет, о котором мечтаешь, становись лучшим хирургом, каким только сможешь. У тебя все обязательно получится. У тебя есть талант, есть ум, есть сила. И ты заслуживаешь гораздо большего, чем я когда-либо смог бы тебе дать. — Ты несешь какой-то бред, — прошептал Ганнибал, и в его голосе послышалась дрожь. — Ты… ты даешь мне все, что мне нужно, Уилл. Ты делаешь меня счастливым. — Но этого мне недостаточно, — Уилл умышленно извратил свои собственные слова, сказанные несколькими месяцами ранее в тихое воскресное утро после их первого поцелуя в день рождения Ганнибала. И теперь Ганнибал выглядел так, словно Уилл ударил его наотмашь. Он выглядел так, словно в эту самую секунду был готов выпотрошить Уилла, разорвать его на куски, стереть с лица земли за эту чудовищную, невыносимую боль. — Ты только что разбил чашку, Уилл, — хрипло, с трудом проговорил Ганнибал, наконец, нарушая мучительное молчание. — Ты… ты можешь видеть, как чашка падает со стола, как она разбивается на тысячи осколков. Но… ты никогда не увидишь, как эти осколки соберутся вновь, как они подпрыгнут обратно на стол и вновь станут целой чашкой. Никогда, Уилл. Ты это понимаешь? Уилл, сдавшись, опустил глаза, не в силах выдержать прицел этого двуствольного взгляда, полного боли и гнева, который он так отчаянно надеялся никогда не увидеть направленным на себя. Он знал… Он прекрасно знал, что Ганнибал прав. Он знал, что только что разрушил что-то прекрасное, хрупкое и ценное, что-то, что уже никогда не сможет быть прежним. — Может быть, — сказал Уилл, ненавидя себя больше всего на свете, зажмуриваясь, лишь бы не видеть лица Ганнибала. — Может быть… нам и не нужно пытаться склеить ее, Ганнибал. Может быть, нам лучше просто… собрать осколки, чтобы не пораниться, и пойти разными путями. Может быть, так будет лучше для нас обоих. — Но… но я хочу быть с тобой, — предпринял последнюю, отчаянную, слабую попытку Ганнибал, словно тонущий, хватающийся за последнюю соломинку. — И это невозможно, — устало вздохнул Уилл. — Это слишком опасно, Ганнибал. Кто-то знает о нас и этот кто-то хочет нам навредить. Я не могу рисковать тобой. — И ты думаешь, что, бросив, ты причинишь мне большую безопасность? — спросил Ганнибал, намеренно искажая слова. Его глаза влажно мерцали, как у кошки. — Ты ошибаешься, Уилл. Ты делаешь меня уязвимым. Ты делаешь меня слабым. Ты лишаешь меня всего. Пришлось вцепиться в столешницу, лишь бы не дать своим рукам поддаться отчаянному желанию вцепиться и обнять Ганнибала изо всех сил. Вплавить в собственное тело и никогда не отпускать его. Проглотить целиком, лишь бы не оставлять одного никогда на свете. Внутренний зверь впился стальной хваткой куда-то в грудь Уилла, и в глазах потемнело от этого невыносимо скручивающего чувства. Это… это нужно было закончить. Прямо здесь и сейчас. Иначе он просто не выдержит, иначе он сломается, разобьется сам на тысячу осколков. Собрав остатки воли в кулак, он поднялся с парты, на которой сидел, и сделал шаг навстречу Ганнибалу. Тот стоял, сгорбившись, сжавшись от боли, и Уилл вновь оказался с ним одного роста, как когда-то давно, в самом начале их знакомства, полгода назад. Уилл, со всей нежностью, на которую только был способен, мягко обхватил его лицо дрожащими руками, повторяя движение самого Ганнибала несколькими минутами ранее, и прижался к его лбу в долгом, бесконечно долгом, невесомом поцелуе. — Так надень броню. И, не оборачиваясь, он вышел из класса, оставив позади себя еще одно разбитое, искореженное сердце. Вместе со своим собственным, разорванным на части.