Между строк

Потолок. Бесконечные часы тянулись мучительно медленно, Уилл тупо смотрел на выбеленный потолок своей спальни, пока редкие лучи восходящего солнца не начали пробиваться сквозь щели неплотно задернутых штор. Сна не было ни в одном глазу. Он словно был проклят на вечную бессонницу. Он ворочался с боку на бок на ставшим жестким, неудобным матрасе, пытаясь сбежать от собственных мыслей, комкал простыни, словно вымещая на них свой гнев и отчаяние, проклинал свою жизнь, свое малодушие, свой глупый, необдуманный выбор, свою болезненную импульсивность. Он вновь и вновь, как заезженную пластинку, прокручивал в измученной голове последние слова Ганнибала, его растерянный, удивленный взгляд, его невыносимую, пронзительную боль. «Ты только что разбил чашку, Уилл…» Эти слова преследовали его, как навязчивый кошмар, как злой дух, говорящий насмешливым, полным разочарования голосом Ганнибала. Полумрак комнаты, словно живой, смотрел на него глазами Ганнибала, полными слез и невысказанного упрека. И Уилл, как никогда отчетливо, знал, что Ганнибал прав. Он своими собственными руками разрушил что-то ценное, хрупкое, что-то, что, возможно, могло бы стать прекрасным, что могло бы принести им обоим долгожданное счастье. Но… он не мог поступить иначе. Он должен был защитить Ганнибала, оградить его от опасности, даже если это означало разбить ему сердце и обречь на страдания. Он должен был причинить ему добро ради его же блага. Внутренняя борьба шла с переменным успехом, не давая ни минуты покоя и забытия. Светлая часть его души отчаянно пыталась убедить его, что он поступил правильно, что это был единственный выход, но темная, изъеденная сомнениями часть его сознания, словно змея, постоянно задавала мучительные вопросы, на которые у него не было ответов и которые словно яд разъедали его изнутри: что, если он ошибался? Что, если Ганнибал был достаточно силен, чтобы справиться с надвигающейся опасностью? Что, если он, в своем малодушии, зря все разрушил, уничтожил шанс на счастье? Эти мысли терзали его, словно стая голодных псов, вцепившихся в добычу, рвущих ее на части. Он чувствовал себя виноватым, опустошенным и жалким. Он был сломлен, раздавлен бременем ответственности и непомерной вины. Но хуже всего… Колоссально, невыносимо хуже всего было осознание того, что он совершил, в какую нравственную бездну он рухнул. Он был не просто учителем, который по ошибке влюбился в своего ученика, что уже само по себе было предосудительно. Он был… насильником. Хищником. Монстром, скрывающимся под маской благопристойности. Он подсознательно воспользовался своей властью, своим положением, своей привлекательностью, чтобы манипулировать Ганнибалом, чтобы получить то, что он хотел, чтобы удовлетворить свои эгоистичные потребности. Он заставлял себя думать, что Ганнибал — это зрелая личность, равный ему по интеллекту и эмоциональному развитию, что их отношения были равноправными и осознанными с обеих сторон. Но это была трусливая ложь, самообман, попытка оправдать свои грязные поступки. Ганнибал был всего лишь мальчиком… Запутавшимся, одиноким мальчиком, который отчаянно искал любви, понимания и поддержки. Мальчиком-сиротой, фактически лишенным семьи, подвергшимся растлению со стороны собственного опекуна, человека, который должен был защищать его. А Уилл, вместо того, чтобы помочь ему, оградить от боли, направить на верный путь, бессовестно воспользовался его уязвимостью, его доверчивостью, его потребностью в любви. Он поступил, как последний подонок. Неосознанный груминг. Эта мысль пронзила Уилла, как молния. Он ощутил омерзительную тошноту, подкатившую к горлу, и всепоглощающее, невыносимое отвращение к самому себе. Он, всегда считавший себя порядочным человеком, оказался таким же мерзким, как те отвратительные преступники, о которых он читал в книгах, как те мерзкие маньяки, которых он наивно пытался понять, изучая их мотивы, смотря ночами передачи по телевизору в одиночестве, пока его отец беспробудно пропадал в очередном грязном баре, топя свои горести в алкоголе. Это стало несмываемым, позорным пятном, клеймом, от которого ему уже никогда не отмыться. До конца своих дней. Уилл был виноват… Он был бесконечно, невыразимо виноват перед Ганнибалом. «И не забудь о Мэттью», — услужливо напомнил внутренний голос, обладающий интонациями Аланы. Да… О Мэттью действительно нельзя было забывать. Он, в своем эгоизме, травмировал и его тоже. Задел невинного, впечатлительного ребенка, в погоне за собственными низменными желаниями. Теперь он должен понести полную, заслуженную ответственность за все свои грязные, отвратительные действия. Невозможно… Просто нельзя сделать вид, что ничего не произошло, что все это было лишь недоразумением, невинной ошибкой. Он должен признать свою вину, покаяться, понести заслуженное наказание. Уилл принял окончательное решение, несмотря на всю свою трусость. Он, с трудом поднявшись с кровати, словно сломленный старик, подошел к старому письменному столу, достал чистый лист бумаги и, дрожащей рукой, начал писать заявление об увольнении. Он должен, набравшись храбрости, пойти к директору школы и рассказать ему все… Абсолютно все, не утаивая ни единой детали. Он должен признаться во всех своих мерзких грехах, объяснить, что произошло на самом деле, и безропотно принять все последствия, какими бы ужасными они ни были. Он должен немедленно уйти из школы, чтобы больше не причинить вреда ни одному ребенку. Никогда больше не работать с детьми. А лучше вообще с людьми. Впереди его ждали позор, всеобщее осуждение и презрение в лучшем случае. Он станет изгоем, объектом насмешек и пересудов, предателем в глазах тех, кто когда-то ему доверял. О худшем варианте развития событий, о реальной перспективе тюремного заключения за совращение несовершеннолетнего, Уилл отчаянно старался не думать, отгонял от себя эти страшные мысли, как назойливых мух. Впрочем… Даже тюремное заключение, со всей его жестокостью и унижениями, показалось ему в какой-то момент приемлемым вариантом, едва ли не благословением, если бы это дало ему шанс снять хоть малую часть непомерной тяжести вины, давящей на его измученные, задеревеневшие плечи, словно неподъемный груз. Да, это будет трудно… Чертовски, невыносимо трудно. Он должен будет выдержать порицание коллег, гнев родителей, презрение учеников. Господи… Он представил себе лишь на мгновение выражение лица Аланы, когда она узнает обо всем, когда до нее дойдет, каким подлым, лживым человеком он оказался, и в ужасе закрыл лицо руками, с силой давя на веки до появления пляшущих разноцветных пятен, словно пытаясь выжечь из памяти ее разочарованный взгляд. Но… другого выхода просто не было. Он не заслуживал прощения, не заслуживал сочувствия. Он должен был сделать это. Он должен был покаяться, искупить свою вину и принять свою судьбу, какой бы горькой она ни оказалась. Видимо, задремавший в неудобном кресле у письменного стола, измученный бессонницей и терзаниями совести, Уилл подскочил от резкого, оглушительного стука в дверь. Он был совершенно дезориентирован, и не был уверен в том, что звук ему не приснился в полудреме, что это не плод его воспаленного воображения, но тут, словно в подтверждение его опасений, в дверь отчаянно забарабанили с новой, утроенной силой. — Уилл! Уилл, открой же, ради Бога! — голос Аланы, доносившийся из-за двери, звучал истерически, словно она находилась на грани нервного срыва. Сердце Уилла бешено заколотилось в груди. Неужели она уже узнала? Неужели Мэттью, не выдержав, уже все рассказал преподавателям? — Сейчас… Сейчас, Алана, — пробормотал он, пытаясь хоть немного собраться с мыслями, унять дрожь в коленях и придать себе хоть какое-то подобие нормального вида. Он, с трудом опираясь на письменный стол, поднялся на затекшие от неудобной позы ноги, чувствуя, как его тело словно налилось свинцом, и неуверенно подошел к двери, как был, в трусах и старой, выцветшей футболке. Стоило ему с дрожью в руках щелкнуть замком, как тут же дверь с силой распахнулась, словно отброшенная ураганом, и Уилл, чудом сохранив равновесие, сумел отскочить в сторону, чтобы не получить болезненный удар в лицо. На пороге стояла бледная, как смерть, Алана, ее расширившиеся от ужаса глаза, казалось, не видели ничего вокруг, даже Уилла, стоявшего перед ней в полуголом виде. — Алана, что случилось? — спросил Уилл, чувствуя, как у него холодеет в животе. Алана, не обращая внимания на его растерянность, ввалилась в его полупустую спальню и на трясущихся ногах сделала два неуверенных шага по направлению к зашторенному окну, словно пытаясь найти в бледном рассвете хоть какое-то спасение. Затем, резко обернувшись к Уиллу, она, казалось, впервые заметила его присутствие. Ее губы дрожали, она нервно заламывала руки, и выглядела совершенно потерянной, растерянной, удивительно несобранной и беззащитной для привычной, всегда уверенной в себе Аланы. — Мэттью Браун, — прошептала она одними губами, словно боясь произнести это имя вслух, — Мэттью… Уилл… Он… Он мертв. Уилл замер на месте, не в силах пошевелиться. Его мозг, словно отказавший механизм, наотрез отказывался воспринимать услышанное, обработать эту ужасную информацию, поверить в реальность происходящего. Он словно оглох, онемел. — Что? — прохрипел он, не слыша звука собственного голоса, чувствуя лишь, как его пересохшие губы и непослушный язык двигаются сами собой. — Мэттью Браун мертв, Уилл, — повторила Алана, и в ее голосе, несмотря на все ее попытки сдержаться, отчетливо дрожали слезы. Она нервно всхлипнула, словно захлебываясь от ужаса. — Его… Его нашли утром в школьном саду. Он… Он покончил с собой. Мир вокруг Уилла внезапно поплыл, и комната, словно потерявшая равновесие, накренилась под опасным углом. Он почувствовал, как ноги, ставшие вмиг ватными, предательски подкашиваются, и, чтобы не рухнуть на пол, он судорожно схватился за спинку кресла, вцепившись в нее до побелевших костяшек. — Нет… нет, нет, нет, — прошептал он одними губами, отрицая реальность, как мантру повторяя это слово, словно надеясь, что оно сможет изменить произошедшее. — Этого… Этого просто не может быть. Это… Это какая-то чудовищная ошибка. — Это правда, Уилл, — сказала Алана, и ее голос, полный боли и сочувствия, резал по живому. — Его… Его нашли утром. Охранник нашел. Он… Он упал с крыши оранжереи. Говорят, там иногда ученики курят… Но Уилл уже перестал слышать ее слова. Его сознание словно выключилось, погрузившись в непроглядную тьму. В его оглушенной голове пульсировала только одна мысль, словно набатный колокол, разрывающий тишину: «Это моя вина… Это все моя вина… Это я убил его…» Это он убил Мэттью. Своей трусостью, своей жалкой ложью, своим чудовищным эгоизмом, своей болезненной неспособностью сдержать свои отвратительные, животные порывы. Он цинично, хладнокровно разбил ему сердце, и тот, не выдержав страшной боли, не смог этого пережить. Вчера… Оставляя Мэттью в одиночестве, в отчаянии, в этой проклятой каморке, он не сделал достаточно для того, чтобы его успокоить, чтобы убедить его, что все еще может быть хорошо. Он был слишком занят собственными переживаниями, чтобы заметить, насколько глубока была рана, которую он нанес Мэттью. Он был не просто учителем, совратившим несовершеннолетнего. Он был убийцей. Он отнял у юного, полного надежд человека самое ценное – жизнь. Уилл ощутил, как его тело сковывает ледяной, всепоглощающий ужас. Он не мог пошевелиться, не мог произнести ни слова, не мог даже думать, словно его мозг отказался функционировать. Он просто стоял окаменевший от горя и вины, глядя в пустоту невидящим взглядом. Алана, встревоженная его состоянием, что-то взволнованно говорила, пыталась его утешить, но ее слова, доносившиеся издалека, не достигали его сознания, оставаясь за пределами досягаемости и понимания. Он находился в другом мире, в страшном, кошмарном мире боли, отчаяния и невыносимой вины. Вокруг Уилла образовался плотный, непроницаемый вакуум, состоящий из бесконечной, всепоглощающей тоски. В дверь, словно издеваясь, снова отчаянно забарабанили, вырывая его из оцепенения, и Уилл, словно сквозь толщу воды, услышал этот настойчивый звук лишь краем своего оглушенного сознания. В следующее мгновение дверь, не выдержав, с грохотом распахнулась, и в комнату, словно вихрь, ворвался бледный, взволнованный до предела директор школы. — Уилл, Алана, — отрывисто гаркнул директор Пембрук, окинув их обоих взволнованным взглядом, — нам нужно срочно собраться на совещание. Мы должны сообщить эту ужасную новость родителям, ученикам, всему персоналу. Скоро здесь будет полиция, коронеры… Он внезапно замолчал на полуслове, наконец-то заметив шоковое состояние окаменевшего Уилла, его отрешенный, невидящий взгляд. — Что… Что с ним? — обеспокоенно спросил директор, нахмурив брови. — Кажется, Уилл в глубоком шоке, — ответила Алана, стараясь говорить как можно мягче, — Ему… Ему сейчас нужен покой, отдых. — Сейчас нет времени на это все, — резко возразил директор, отмахнувшись от нее, словно от назойливой мухи. — Мы должны что-то делать, немедленно принимать какие-то меры, чтобы не допустить паники, — он размашисто зашагал по крошечной спальне Уилла, обходя его по дуге, которая неизменно задевала замершую Алану и угол письменного стола. — Я… Я уже принял решение. Мы переносим пасхальные каникулы. Ученики разъедутся по домам на две недели раньше, чем планировалось. Завтра родители начнут забирать их по домам. А сейчас… Сейчас нам нужно что-то сказать остальным. Идемте! Алана, словно очнувшись от ступора, быстро кивнула в знак согласия и что-то ответила директору успокаивающим голосом. Его внезапная, жесткая решительность, как пощечина, помогла ей немного прийти в себя, взять ситуацию под контроль. Директор, нахмурившись, снова посмотрел на застывшего Уилла, оценивая его состояние. — Ты как, Уилл? — спросил он, стараясь смягчить тон. Губы Уилла, словно повинуясь чужой воле, дернулись и пробормотали что-то нечленораздельное, но все это было совершенно неважно. Важно, единственное, что было по-настоящему важно — лишь то, что он, Уилл Грэм, убил человека. Пусть и косвенно, пусть и не физически, но он был виновен в его смерти. — Сэр, — выдавил Уилл, прикладывая титанические усилия, чтобы заставить рот произносить то, что ему нужно, — можно мне увидеть… его? Он едва не сорвался, чуть не выпалил это ужасное, кощунственное слово – «тело». Он едва не назвал Мэттью, этого робкого, скромного, несчастного ребенка, о котором не смог позаботиться в самый ответственный миг, того Мэттью, который так искренне и радостно улыбался, когда Уилл принял от него подарок на Рождество, бездушным «трупом». Алана изумленно уставилась на него широко раскрытыми глазами и что-то быстро, взволнованно заговорила, похоже, пытаясь отговорить его от этой безумной затеи, но Уилл сконцентрировал все остатки своего внимания только на осунувшемся, резко постаревшем за это кошмарное утро лице директора Пэмбрука, пристально вглядывающегося в Уилла. — Да… Да, Уилл, — наконец, после долгой, мучительной паузы, вздохнул он, с усталым видом оглаживая свои аккуратные, обычно тщательно ухоженные, но теперь встопорщенные усы. — Мальчик… Он в саду, там, где его нашли. Полиция скоро будет на месте, дождись их там и можешь… Он замолчал на полуслове, и его всегда стальной, непоколебимый голос предательски дрогнул, выдавая его собственное потрясение, и Уилл так и не узнал, на что именно получил разрешение, но, не дожидаясь продолжения, благодарно кивнул вслед директору, поспешно выходящему из комнаты. Ему нужно было увидеть Мэттью. Ему необходимо было это увидеть, чтобы убедиться в реальности происходящего, чтобы принять на себя всю тяжесть своей вины, чтобы достойно понести заслуженное наказание. Это стало его навязчивой идеей, его единственной целью.

***

Уилл, выйдя из здания, тут же ощутил на себе всю леденящую прелесть холодного, влажного апрельского утра. Резкий, пронизывающий ветер обжег его обнаженные руки, немилосердно укусил за шею и живот, пробирая до костей. Он, в своем отчаянном порыве, удосужился наспех надеть только старые, вылинявшие джинсы и стоптанные кроссовки, забыв о верхней одежде, и для ледяного, промозглого апрельского утра этого было явно недостаточно. Уилл невольно поежился от холода, но, нахмурившись, тут же заставил себя идти дальше, словно наказывая себя за промедление. Он заслужил страдать, он заслужил чувствовать этот пронизывающий холод, эту физическую боль, ведь они были лишь ничтожной, жалкой частью той невыносимой душевной боли, которую он причинил Мэттью. Закусив губу до крови, Уилл обогнул жилой корпус школы и, стараясь не поднимать глаз, шел дальше по направлению к саду, усилием воли заставляя себя не смотреть наверх, на плоскую крышу оранжереи. Он знал, что именно там, наверху, все и закончилось. Там в одиночестве, терзаемый болью и отчаянием, Мэттью принял страшное решение, поняв, что больше не сможет этого выносить. Всего этого. Жизни. В саду, несмотря на ранний час, уже вовсю работали полицейские, сдержанно переговариваясь между собой. Они тщательно оцепили место происшествия яркой, бросающейся в глаза издали желтой лентой, не позволяя никому подойти слишком близко к месту трагедии. Впрочем, никого, кроме скорбящего Уилла и немногочисленных полицейских, здесь пока и не было – ученики, ничего не подозревая, только начинали вставать на завтрак, а учителя в это время, наверняка, собрались на экстренное совещание. Кто-то из полицейских уже успел забраться на крышу оранжереи и методично осматривал место, откуда спрыгнул Мэттью, пытаясь найти хоть какие-то улики, хоть какие-то ответы на все бесконечные «почему?». Уилл, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, краем глаза заметил их, похожих на черных воронов, зловеще угнездившихся на площадке плоской крыши. Приблизившись к ограничительной ленте, Уилл нервно огляделся по сторонам, оценивая обстановку. К его огромному удивлению, на него пока никто не обращал особого внимания, и он, наблюдая за суетливой, напряженной работой полицейских, ощутил себя преступником, вором, укравшим чужую жизнь. Ему вдруг показалось, что он находится здесь не как скорбящий учитель, потрясенный смертью своего ученика, а как виновник трагедии, который, втираясь в доверие к представителям правопорядка, пытается выведать у них, что им уже известно, и замести возможные улики, указывающие на его причастность к случившемуся. Но ему было совершенно все равно. Ему было плевать на полицию, на расследование, на то, что они могли подумать или заподозрить. Ему было наплевать на возможные, уже почти неотвратимые последствия, которые неминуемо должны были обрушиться на него в самое ближайшее время. Ему нужно было только одно, у него осталась лишь одна, безумная, нестерпимая потребность: увидеть Мэттью Брауна в последний раз. Собравшись с духом, он подошел к одному из полицейских, стоявшему рядом с телом, частично прикрытым белой, поблескивающей от росы простыней. Уилл заставил себя поднять глаза и посмотрел прямо в его равнодушное, невыразительное лицо. — Я… Я учитель, — с трудом выговорил Уилл, чувствуя, как его голос предательски дрожит. — Я хочу попрощаться с Мэттью. Мне нужно его увидеть… Полицейский, нахмурившись, посмотрел на него с плохо скрываемым подозрением, словно оценивая его намерения. — Вам нельзя здесь находиться, сэр, — отрезал он, стараясь говорить как можно вежливее, но в его голосе звучала неприкрытая неприязнь. — Это место преступления. Пожалуйста, отойдите. — Я… Я знаю, — сдавленно пробормотал Уилл, не отводя от него своего молящего взгляда, — но… Но я должен его увидеть… Хотя бы на мгновение. Пожалуйста… Умоляю вас… Полицейский, на мгновение заколебавшись, смягчился. Он видел, что Уилл действительно очень расстроен, потрясен, что его переполняет искреннее горе, и, видимо, решил сделать для него небольшое исключение из правил. — Ладно, — неохотно сказал он, вздохнув, — но только на одну минуту. И не трогайте ничего. Ваша фамилия? — Грэм… Уилл Грэм, — торопливо ответил Уилл. Полицейский молча сделал короткую, небрежную заметку в своем блокноте и приподнял ограничительную ленту, пропуская Уилла за ограждение, затем молча перебрался за ним следом, внимательно наблюдая за каждым его движением. Уилл замер, как вкопанный, не решаясь сделать следующий шаг. На холодной, влажной от обильной росы траве, прямо перед ним, лежал Мэттью. Его лицо было мертвенно-бледным (какая ирония) и удивительно безмятежным, словно он просто уснул посреди сада, устав от долгих занятий, а его тело, из уважения, пока еще не успели полностью накрыть простыней или запаковать в пластиковый мешок, и Уилл мог видеть его лицо и руки. Но… Уилл точно знал, что он больше никогда не проснется, что его душа, если души существовали в принципе, уже покинула этот мир. Внутри все сжалось от невыносимой тоски. Уилл почувствовал, как его, словно огромная волна, переполняют эмоции: острая, режущая боль, всепоглощающая вина, жгучее раскаяние. Ему отчаянно хотелось закричать во все горло, зарыдать, как маленький ребенок, выплеснуть все, но он, словно лишенный голоса, не мог издать ни единого звука. Он просто стоял и молча смотрел на бездыханное тело Мэттью, не в силах отвести взгляд. — Вам пора, сэр, — окликнул его полицейский. Его непоколебимый тон явно давал понять, что время, отведенное для прощания, истекло. Уилл, словно очнувшись оцепенения, судорожно кивнул в знак согласия, быстро опустился на дрожащие колени на холодную, мокрую траву и, склонившись над неподвижным телом, прошептал одними губами, стараясь не расплакаться: — Мне… Мне очень жаль, Мэттью. Прости… Прости меня за все… Руки мальчика были неестественно раскинуты в разные стороны, словно прыгая, он пытался изобразить летящую птицу. И именно в ближайшей к Уиллу, скрюченной руке, он вдруг с ужасом заметил скомканный в плотный комок, грязный клочок бумаги. Мгновенно по спине Уилла пробежал ледяной озноб, не связанный с пронизывающим ветром. Он оставил записку, написанную его почерком на полу рядом с Мэттью, когда уходил вчера из кладовки. Он оставил полицейским все, чтобы его могли тут же схватить и арестовать. Мысли испуганными тараканами в панике разбежались в его голове. Признаться во всем самому? С чистосердечным раскаянием рассказать, как он, своими грязными руками, стал причиной самоубийства невинного ребенка? Или… Сбежать? Уйти прямо сейчас, пока записку еще не вытащили из окоченевших пальцев и не сверили его почерк с почерками всех учителей в школе! Уилл, борясь с паникой, судорожно сглотнул, и попытался принять какое-то решение, пока еще не поздно. — Сэр… — робко окликнул он полицейского, все еще терпеливо державшего в руках ограничительную ленту и уже начинавшего заметно терять терпение, — Сэр, вы… Вы видели записку в его руке? — Какую записку? — раздраженно спросил полицейский, но все же сделал несколько шагов в сторону Уилла. — Вот тут, в руке у Мэттью, кажется, зажата какая-то бумажка, — стараясь сохранять спокойствие в голосе, терпеливо пояснил Уилл, указывая на скомканный клочок бумаги. — Думаю… Думаю, мне лучше не прикасаться к ней, чтобы не испортить отпечатки пальцев. Она… Она, наверное, является важной уликой. Коп, кряхтя и морщась от холода, с трудом опустился на колени рядом с застывшим Уиллом, натянул тонкие латексные перчатки и осторожно, словно боясь причинить боль, палец за пальцем, с видимым усилием разжал судорожно сжатый кулак Мэттью, явив на свет злополучный грязный клочок бумаги. — Тело еще толком не осматривали, — доверительно, словно делясь секретом, сообщил он Уиллу, стараясь аккуратно разгладить записку двумя пальцами, чтобы не повредить улику. — Начали с места преступления, там хоть что-то можно найти, за что зацепиться. Обычно, у школьников к этому времени, как раз перед экзаменами, совсем крыша едет, суицидов тьма просто, уже привыкли. Уилл, с трудом подавив гнев, ничего не ответил на это циничное, равнодушное высказывание, и старался не выдать лицом того отвращения, которое испытал по отношению к этому черствому, равнодушному человеку. Они вдвоем, словно заговорщики, склонились над запиской, и Уилл, с замиранием сердца, тут же узнал неровный, торопливый почерк Мэттью. Он был неровным, дрожащим, словно писавший находился в состоянии крайнего возбуждения. Полицейский, откашлявшись, и стараясь говорить как можно громче и внятнее, начал медленно, вслух читать содержимое записки: — «Я больше не могу так…» Уилл затаил дыхание. Он знал, что сейчас все решится. Если Мэттью написал в этой проклятой записке о нем, то его, без лишних разговоров, арестуют прямо здесь, в саду, рядом с телом его ученика, и отвезут в тюрьму, где он и закончит свои жалкие дни. Полицейский, не обращая внимания на его состояние, продолжал читать: — «…Я больше не могу так жить. Мне так одиноко…» Уилл, не в силах сдержать облегчения, медленно, чуть слышно выдохнул. Это не о нем. Это просто предсмертная записка отчаявшегося подростка, доведенного до крайности, крик о помощи, на который никто не откликнулся. «Просто», конечно, не было. Полицейский, слегка нахмурившись, дочитал записку до конца, не пропуская ни слова. В ней не было ни единого упоминания об Уилле, ни намека на их отношения. Только боль, одиночество, отчаяние, безысходность. Полицейский, словно стряхнув с себя наваждение, медленно покачал головой. — Бедный парень, — вполне искренне сказал он, на этот раз без цинизма и равнодушия. — Жаль его, конечно. Уилл ничего не ответил. Он не знал, что сказать. Он чувствовал облегчение и вину. Облегчение от того, что его имя, его грязные поступки не связаны напрямую с этим чудовищным делом, от того, что его тайна пока не раскрыта. Но вместе с этим облегчением, его сердце разрывала острая, всепоглощающая вина… Вина за то, что он, тем не менее, все равно причастен к этой трагедии, что он, пусть и косвенно, подтолкнул Мэттью к самоубийству. Полицейский, закончив читать, аккуратно, стараясь не повредить, сложил записку и, достав из кармана небольшой пластиковый пакет, положил ее внутрь, тщательно запечатав. — Это все равно нужно будет отправить на экспертизу, на анализ, — деловито сказал он. — Но, скорее всего, это просто самоубийство… Никакого криминала. Все как по нотам, типичная картина в период весеннего обострения. Уилл, чувствуя себя совершенно опустошенным безвольно кивнул в ответ. — Спасибо, — с трудом выдавил он из себя слова благодарности. — За… За то, что позволили попрощаться. Это… Это было очень важно для меня. Полицейский снова приподнял ограничительную ленту, освобождая ему проход. — Всего… Всего хорошего, сэр, — сказал он на этот раз мягче, словно проникся к Уиллу симпатией за то, что тот помог найти ему важную улику и не проявил чрезмерной инициативы на месте преступления. Уилл механически вышел за пределы сада, оказавшись на свободе. Он шел, спотыкаясь, не зная, куда ему идти, куда податься, что делать дальше. Он просто хотел убраться как можно дальше от этого ужасного места. Ему просто хотелось, наконец, проснуться после необычайно реалистичного сна. В его воспаленной голове пульсировали обрывочные мысли, не давая ему сосредоточиться на чем-то одном. Он должен… Он должен немедленно принять какое-то решение, пока еще не поздно, пока его окончательно не захлестнула волна отчаяния и безумия. Он должен… Но что именно он должен сделать?

***

Ганнибал натолкнулся на него практически случайно. Он выглядел привычно собранным и спокойным, хоть на его бледном лице и остался отпечаток явно бессонной ночи и тяжелого утра. Они молча уставились друг на друга, вглядываясь, ища знакомые когда-то давно черты. Пауза затянулась. — Что ты здесь делаешь? — спросил наконец Ганнибал. Уилл ничего не ответил. Он просто молча смотрел на Ганнибала, не в силах произнести ни слова. Сил не осталось абсолютно ни на что, он чувствовал себя полностью выпотрошенным. Ганнибал, обеспокоенный его состоянием, сделал к нему легкий шаг и, неожиданно, нежно прижал тыльную сторону своей ладони к кончику заледеневшего носа Уилла. Прикосновение показалось обжигающим из-за разницы температур. — Ты совсем замерз, Уилл, — тихо, с нескрываемой заботой в голосе, пробормотал Ганнибал и, не дожидаясь его ответа, заботливо взял Уилла под локоть, поддерживая его, помогая ему не упасть. — Пойдем в школу, тебе нужно согреться. Уилл, не имея сил ни на сопротивление, ни на возражения, покорно согласился и позволил Ганнибалу увести себя. Они, словно призраки, молча шли по пустым, гулким коридорам школы, идущим вглубь здания. Все вокруг казалось каким-то нереальным, пустынным и другим. В самом воздухе явственно витала тяжелая атмосфера всеобщего траура и скорби. Не было привычно шумных, галдящих учеников, снующих из класса в класс, не было торопливых преподавателей, спешащих по своим делам со стопками книг и тетрадей в руках. Школа, словно по мановению волшебной палочки, превратилась в заброшенный, опустевший замок. Не сговариваясь, словно повинуясь некоему негласному соглашению, они, все так же молча пришли в спальню Уилла. Ганнибал, ощутив себя здесь как дома, тут же деловито влез в его ящик комода и нашел там начатую бутылку виски, плеснул янтарной жидкости на два пальца в первый попавшийся под руку стакан и протянул его Уиллу. Тот, не чувствуя ни вкуса, ни запаха, ни жжения алкоголя, машинально отхлебнул, до дна осушая стакан, стянул с себя промокшие от росы джинсы и грязную футболку, не глядя на Ганнибала, достал из шкафа старый, растянутый свитер и теплые домашние брюки и быстро переоделся. От холода, который он почти перестал ощущать на улице, в теплой спальне его внезапно начало нещадно колотить. Они, не произнеся ни слова, сели вдвоем на кровать Уилла бок о бок, и Уилл, стараясь хоть немного согреться, плотно завернулся в плед, оставив снаружи только свое бледное, осунувшееся лицо. Ганнибал, искоса наблюдавший за ним все это время, едва заметно хмыкнул, словно Уилл только что совершил что-то забавное. Между ними снова воцарилась долгая, мучительная тишина, раньше никогда не тяготившая Уилла, но теперь мучительно действующая на нервы. Уилл чувствовал себя опустошенным. Он не знал, что делать дальше, что говорить, как себя вести в этой ужасной ситуации. Он просто сидел и смотрел в никуда, бессмысленно уставившись в стену, но все же тайно был благодарен Ганнибалу за его молчаливое присутствие рядом, за его необъяснимую поддержку. Но, конечно же, вслух произносить это он не собирался, опасаясь, что Ганнибал неправильно истолкует его слова. Ганнибал, нахмурившись, некоторое время молчал, словно обдумывая что-то, откинувшись головой на стену, затем резко выпрямился и, внимательно посмотрев Уиллу в глаза, тихо, но отчетливо произнес: — Что произошло, Уилл? Уилл тяжело вздохнул и начал рассказ, алкоголь на пустой желудок развязал язык, но, к сожалению, не придал сил, ни физических, ни душевных. Он рассказывал отрешенно, монотонно, не выражая никаких эмоций, как будто речь шла не о нем, а о совершенно другом человеке, начал рассказывать о том, как догнал Мэттью, о проклятой записке, о том, как он, своей глупостью, стал причиной трагедии, о своей невыносимой вине. Он признался в том, что он, по сути, стал причиной смерти этого юного, невинного мальчика, разрушил его жизнь. Он говорил долго, сбивчиво, бессвязно, а Ганнибал, не перебивая и не задавая лишних вопросов, молча, внимательно слушал его, как внимательный ученик, внимающий словам своего учителя. Которыми они и являлись, на самом деле. В какой-то момент Уилл повернулся к Ганнибалу, чтобы убедиться, что тот еще слушает и не потерял интереса к его жалкому рассказу, и успел мельком уловить на его утонченном лице едва заметную тень недоумения, холодного любопытства и чего-то еще, чего он, в своем нынешнем состоянии, просто не в силах был сформулировать. Когда Уилл, обессиленный, наконец закончил свою исповедь, Ганнибал, помолчав какое-то время, словно стараясь тщательно переварить услышанное, о чем-то задумался, будто забыв о его присутствии. Его взгляд был направлен куда-то в пустоту, в пространство, за пределы этой комнаты, и Уилл, тревожно поежившись, не мог понять, что творится у него в голове, о чем он сейчас думает, что за мысли роятся в его сознании. Наконец, словно очнувшись, Ганнибал повернулся к Уиллу и, глядя ему прямо в глаза, тихо, но отчетливо, словно провозглашая истину, произнес: — Все к лучшему, Уилл. Наша тайна теперь в безопасности. Полная, всепоглощающая растерянность. Вот как Уилл мог бы лучше всего описать свое нынешнее состояние. Голова нещадно раскалывалась после бессонной ночи, ужасных новостей и выпитого натощак алкоголя, и на долю секунды ему даже показалось, что он ослышался, неправильно понял слова Ганнибала. Но… Ганнибал, словно испытывая его терпение, продолжал молча смотреть на него, не отводя своих черных, обжигающих глаз. Непроницаемый. Упакованный в броню безразличия, как и советовал Уилл в порыве отчаяния. Он никак не ожидал такой реакции, такой чудовищной бесчувственности от человека, которого считал близким. Он, наивный, думал, что Ганнибал хотя бы выразит какое-то сочувствие, хотя бы минимальное удивление, но вместо этого, словно в насмешку, он услышал от него слова, полные цинизма, жестокости и равнодушия. — Что ты несешь? — хрипло выдохнул Уилл. — Ты так боялся, что кто-то о нас узнает, — отозвался Ганнибал прохладно. — Теперь же бояться нечего. Ни один смертный не способен вечно хранить секрет. Если молчат его губы, говорят кончики пальцев. Теперь такой проблемы больше нет. Уилл, задыхаясь от возмущения и гнева, беспомощно смотрел на Ганнибала, беззвучно открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба, и просто не мог поверить своим собственным ушам. Неужели… Неужели он, действительно, искренне рад тому, что произошла ужасная трагедия, что погиб ни в чем не повинный человек? Неужели он, черт возьми, просто не понимает, что кто-то, нет, не какой-то абстрактный «кто-то», а одноклассник, его одноклассник, погиб? Ганнибал легко поднялся на ноги. Его совершенно не тронула их словесная перепалка и возмущение Уилла. — Еще виски? Уилл, с отвращением поморщившись, яростно замотал головой в знак отказа, и Ганнибал, нисколько не обидевшись, просто отошел к окну, быстрым движением руки плотно задернул шторы, стараясь, чтобы даже слабый луч света не проникал сквозь узкие щели, вернулся к оцепеневшему Уиллу и, глядя на него сверху вниз, произнес, не допуская возражений: — Тебе нужно поспать. Это прозвучало совсем не как заботливая просьба, не как искреннее участливое предложение, а скорее как холодный, безапелляционный приказ, который невозможно было оспорить. Комната, укутавшаяся в сумрак, неожиданно показалась Уиллу слишком тесной, слишком маленькой для них двоих, для всех их недосказанных слов, для всех их чудовищных тайн, для всей той лжи, которая разрасталась между ними, словно ядовитый плющ, медленно разрушая их отношения. Уилл, испытывая необъяснимый страх, словно загнанный зверь, отполз в своем спасительном коконе из пледа к самой стене, подальше от ледяного взгляда Ганнибала, и, не разворачиваясь из него, безвольно упал на скомканную подушку. Голова тут же показалось невыносимо тяжелой, словно налитой свинцом, и сознание, погружаясь в густой туман, медленно начало отключаться. Ганнибал, как всегда бесшумно, наклонился и мягко прижался губами ко лбу Уилла, отчего по всему его телу пробежали мурашки. Словно его касался не любимый человек, а какой-то странный, чуждый, потусторонний монстр. Уилл закрыл глаза. Последнее, что он отчетливо почувствовал, проваливаясь в тяжелый, беспокойный сон, были теплые, почти обжигающие пальцы Ганнибала, аккуратно убирающие его спутанную челку со лба. Затем его окончательно проглотили темнота и тишина.