Между строк

Голова гудела, словно ее сжали тисками. Тело ощущалось чужим и было ватным, тяжелым, налитым свинцом. Уилл лежал на кровати, завернутый в плед, и никак не мог понять, где он находится, что с ним случилось и почему ему так плохо. А затем, словно прорвав плотину, воспоминания лавиной обрушились на его измученное даже после сна сознание, сметая все обрывки хороших эмоций на своем пути и не оставляя после себя ничего кроме тоски. Он, снова содрогаясь в ознобе, вспомнил все до мельчайших деталей: их последний, украденный тайком поцелуй с Ганнибалом, прерванный с появлением Мэттью. Выражение ужаса на лице, когда тот осознал, что это Ганнибала целует Уилла. Неконтролируемую, душераздирающую истерику Мэттью и записку, бережно сложенную в несколько раз, промокшую от слез и написанную почерком Уилла. Тяжелый, мучительный разговор с Ганнибалом и его бледное лицо, на котором жили только глаза, сверкая гневом... Смерть Мэттью. Труп Мэттью. Его безжизненное лицо с умиротворенным выражением. Цинизм Ганнибала, его ледяное равнодушие, страшные, пугающие слова, которые ужаснули Уилла до глубины души, пошатнули и без того потерянное равновесие еще больше, чем он когда-либо мог себе представить. Невыносимая боль, словно острый нож, с новой силой вонзилась в сердце, и Уилл невольно согнулся пополам, съежившись под пледом, словно его ударили в живот, лишив воздуха. В попытке взять себя в руки, Уилл поднялся с кровати и, пошатываясь, подошел к зашторенному окну. На улице, словно в насмешку, уже стемнело, и он с ужасом осознал, что проспал почти весь день, пытался сбежать от реальности в беспамятство. За окном, будто оплакивая Мэттью, безутешно лил дождь, и холодные, серые капли слезами медленно стекали по стеклу. Интересно, в какой момент ушел Ганнибал? Его мучительно терзало чувство голода, но у него совершенно не было сил, чтобы отправиться в шумную столовую на поиски хоть какой-то еды. Уилл повалился грудой измученного сознания в кресло, подобрал под себя оледеневшие ноги. Наверное, он все-таки простыл, пока бродил сегодня утром по саду — озноб не отпускал его даже после целого дня беспробудного сна, словно ледяные иглы вонзались в его тело. Уилл, не двигаясь, долго сидел в кресле, погруженный в свои мрачные мысли, пока переполняющие его невысказанные чувства не стали предательски вырываться наружу в неконтролируемом дрожании рук и губ. Чтобы хоть чем-то занять тело, Уилл включил настольную лампу и придвинул к себе стопку тетрадей. Он принялся механически проверять сочинения, класс за классом, стараясь автоматически подчеркивать ошибки, оставляя сухие комментарии на полях, но почти не вникая в смысл написанного. Монотонная работа, как ни странно, немного успокаивала, принося временное облегчение, пока Уилл, словно получив второй удар под дых за вечер, внезапно не наткнулся на знакомую тетрадь Мэттью. К горлу Уилла подступил тугой, болезненный ком, когда он, преодолевая душевную боль, нервно пролистал исписанные страницы тетради. Это было больно, чертовски больно. Уилл отложил тетрадь в сторону и, не в силах больше сдерживаться, закрыл лицо дрожащими руками, пытаясь унять впервые за все время нахлынувшие слезы. Нестерпимо, до безумия хотелось выпить, утопить в алкоголе все свои кошмары, забыться, стереть из памяти эти страшные, терзающие воспоминания. Голова, разрываясь от невыносимой боли, пухла от чувства голода, от переполняющих его мрачных мыслей, от нечеловеческой усталости. Рука, словно повинуясь неведомой силе, снова потянулась к тетради Мэттью, и Уилл, с трудом подавив рвущиеся наружу слезы, принялся вновь перечитывать его наивные, такие примитивные, трогательные сочинения, часто цитирующие его, Уилла, лекции. Он сидел, дрожа в кресле, и пытался сосредоточиться на записях, но мысленно постоянно возвращался к одному и тому же воспоминанию: к рыдающему от отчаяния, одинокому мальчику, забившемуся в темную кладовку. Ставшему уже на следующее утро бездыханным трупом, сжимавшим в своей окоченевшей руке предсмертную записку. Записка… Образ скомканного, истерзанного клочка бумаги, найденного в пальцах Мэттью, вновь и вновь вставал перед его глазами, словно страшный, не отпускающий кошмар. Он помнил каждое слово, написанное дрожащим почерком, перед глазами плыли строчки полные отчаяния, боли и смертельного одиночества, и теперь он знал, что уже никогда, никогда не сможет забыть эти роковые слова. И вдруг его словно осенило. Почерк… Почерк в предсмертной записке был очень похож на почерк Мэттью, очень похож… Но… Что-то было категорически не так. Превозмогая нарастающее волнение, Уилл, словно детектив, принялся кропотливо сравнивать почерк в тетради с тем, что он запомнил из записки. Он, не отрываясь, внимательно изучал каждую букву, каждый росчерк, каждый завиток, снова и снова проводя дрожащими пальцами по шероховатым страницам в тех местах, где ручка сильнее всего продавливала бумагу, оставляя едва заметные рельефы на страницах, как будто пытался почувствовать скрытый смысл, разгадать тайну. И чем больше он смотрел, чем больше вглядывался в знакомые буквы, тем больше убеждался в том, что его, казалось бы, безумные подозрения, не были лишены оснований. Почерк в предсмертной записке, действительно, был очень похож на почерк Мэттью, но буквы, словно кто-то нарочно, чуть-чуть, но заметно, делал грубее, угловатее, словно специально менял свою манеру письма. Словно кто-то очень старался повторить стиль письма Мэттью, но у него, по каким-то причинам, получалось не совсем так. Словно этот кто-то, в обычной жизни, писал гораздо лучше, аккуратнее, разборчивее, чем Мэттью, и ему, чтобы создать видимость естественности, приходилось специально, намеренно стараться писать небрежнее, чтобы почерк казался более хаотичным. Тошнота подкралась совершенно неожиданно, Уилл бросился в тесную ванную, где его, корчащегося от спазмов, вырвало горькой, обжигающей желчью. Обессиленный, Уилл, с дрожащими руками, вцепился в холодный край раковины, стараясь не потерять сознание, и посмотрел в глаза своему поблекшему отражению. Он выглядел отвратительно: болезненно-бледный, измученный, помятый, потный после недавнего приступа рвоты, до ужаса напуганный. Что… Что, если записку, эту фальшивую предсмертную записку, написал тот же человек, тот же монстр, который долгое время переписывался с Мэттью от его, Уилла, имени? Тот… Тот, кто жестоко обманывал его, заманивал в тщательно расставленную ловушку, а потом… Хладнокровно убил, подстроив все под несчастный случай? Уилл почувствовал, как его охватывает ужас. Эта мысль казалась настолько безумной и неправдоподнобной, что он, поначалу, отчаянно не хотел в нее верить. Но чем больше он думал, тем больше понимал, что это вполне возможно. Кто-то… Кто-то, очень умело и жестоко, хотел подставить его, выставить виновным в глазах общественности. Кто-то… Кто-то очень расчетливо хотел сделать так, чтобы все выглядело как самоубийство, чтобы никто даже не подумал о насильственной смерти. Кто-то… Кто-то хотел тщательно замести следы, избежать заслуженного наказания и остаться безнаказанным. Уилла затошнило снова и он скорчился над раковиной, после чего включил холодную воду и прополоскал рот, пытаясь избавиться от вкуса горечи, плеснул ледяной воды в лицо, чтобы прийти в себя. Затем, не выдержав, вычистил зубы и напился воды прямо из под крана. Нужно было действовать, немедленно что-то предпринять, пока еще не поздно. Оставаться в собственной спальне дольше казалось просто невозможным, стены давили, заставляя задыхаться в нарастающем приступе паники. Ему просто нужно было взять себя в руки и все обдумать. Просто нужно выйти отсюда. Уилл наспех обулся, не с первой попытки завязав непослушные шнурки дрожащими руками, и как был в пижамных штанах и свитере, который носил исключительно дома в Лондоне, вышел в коридор. Коридор был таким же пустынным и гулким, как и днем. В воздухе тягуче витала зловещая тишина, нарушаемая лишь тихим, монотонным шорохом дождя за окном. Уилл бесцельно брел, не разбирая дороги, по бесконечным коридорам, пока издалека не услышал приглушенный гул голосов и тихое позвякивание посуды. В столовой начался ужин, догадался Уилл, бросив мимолетный взгляд на большие часы, висевшие в холле. До конца трапезы, судя по всему, оставалось еще около сорока минут. И внезапно в его воспаленном мозгу созрел спонтанный, отчаянный план. Уилл рванул в студенческое крыло, где располагались спальни учеников. Задыхаясь от быстрого бега и волнения, он, словно споткнувшись, замер перед длинным, темным коридором, полным одинаковых дверей, ведущих в комнаты учеников. Какая именно из них вела в спальню Мэттью, он точно не знал, да и вряд ли бы смог безошибочно определить ее на глаз, но возвращаться в учительскую, чтобы сверить номер комнаты, у него уже просто не было времени. Поэтому Уилл вздохнул и, наугад, толкнул первую попавшуюся дверь. Маленькая захламленная спальня никак не выдавала имен ее жильцов, и Уилл, с досадой поморщившись, быстро вышел. Спустя четыре двери, когда отчаяние начало ощущаться камнем на шее, Уилл понял, что на этот раз удача, кажется, улыбнулась ему. В небольшой, явно рассчитанной на двоих человек, аккуратно убранной по меркам мальчишек спальне он, с облегчением, увидел несколько фотографий на прикроватной тумбочке. На одном из снимков Мэттью, счастливо улыбаясь, стоял в обнимку со своими родителями, на другом он, прищурившись от солнца, крепко обнимал за шею крупную собаку. Уилл напряженно замер в дверях. Сейчас он варварски нарушал личное пространство учеников, возможно, вообще делал что-то незаконное — он не был уверен до конца. Но пути назад уже не было, и Уилл, переборов страх и сомнения, сделал решительный шаг в небольшую спальню, быстро прикрыв за собой дверь, опасаясь, что кто-то может его увидеть. Вещи Мэттью небрежно валялись на кровати так, словно он был тут только что, и просто вышел, чтобы поужинать, и вот-вот вернется обратно. На прикроватной тумбочке, помимо трогательных фотографий, лежали аккуратно сложенные книги по биологии и несколько тех самых романов, которые рекомендовал к прочтению сам Уилл. На письменном столе Мэттью в левой половине комнаты царил беспорядок: разбросанные тетради, изгрызенные ручки с пожеванными колпачками, сломанные карандаши без стирательной резинки. В углу стола, как будто намекая на то, что Мэттью был здесь недавно, одиноко стояла кружка с недопитым чаем, на самом дне которой, в остывшей жидкости, плавали остатки заварки. Уилл начал осторожно перебирать немногочисленные вещи Мэттью, натянув длинные рукава своего старого свитера так, чтобы они полностью скрыли его дрожащие пальцы, надеясь, что таким образом, он не оставит следов своего несанкционированного присутствия. Он отчаянно искал хоть что-то, что могло бы подтвердить его чудовищные подозрения. Что-то, что, несомненно, указывало бы на то, что Мэттью был жестоко убит, а не покончил жизнь самоубийством. Это было самоутешением, попыткой переложить тяжесть вины на абстрактного таинственного злодея и Уилл это прекрасно осознавал, но уцепился за свою гипотезу, как за спасательный круг. Если он сможет найти хоть что-то, что указало бы на насильственную смерть, то он, Уилл, еще сможет с этим жить. Если же нет... Об этом не хотелось думать. Уилл тщательно перелистал все тетради, просматривая конспекты, домашние задания, пытаясь найти хоть какой-то намек на надвигающуюся трагедию. Но, к его великому разочарованию, ничего необычного в этих тетрадях он не обнаружил. Он заглянул даже в книги, но там тоже не было ничего, что могло бы ему помочь: ни закладок, ни записок, ни каракулей на полях. Возможно, Мэттью уничтожал все послания, которые получал, или хранил их в каком-то другом месте, которое Уилл пока не обнаружил. Уилл начал отчаиваться после бесплодных поисков в тумбочке. Он уже собирался уйти, как вдруг его взгляд упал на матрас, лежавший на кровати. Простыня сбилась и задралась у изголовья, словно его частенько приподнимали и не удосуживались вернуть постель в надлежайщий вид. Уилл, вспомнив себя в школьные годы, про себя усмехнулся — он, точно так же, в те далекие годы, тщательно прятал те немногие порнографические журналы, которые ему посчастливилось достать. Осторожно, чтобы ничем не потревожить лежащие на постели вещи, Уилл приподнял край матраса, и… О, чудо! Он увидел там спрятанный блокнот. Дневник Мэттью. Уилл затаил дыхание. Он был уверен, что если его подозрения и не вызваны стремительно прогрессирующей паранойей, то именно там содержится ключ ко всей правде. Он уселся на полу прямо там, где стоял, и открыл дневник. Его руки, казалось, больше не подчинялись его воле, и неистово дрожали, как в лихорадке. Уилл начал читать. Первые страницы, датированные августом прошлого года, когда Мэттью, видимо, только приобрел этот невзрачный дневник, были заполнены обыденными записями о повседневной жизни: о школьных занятиях, об одноклассниках, о семье. Ничего необычного. Но затем он наткнулся на записи, которые привлекли его внимание и заставили сердце ускорить свой ритм. Записи о том, что Мэттью влюблен. Уилл сверился с маленькой датой, скромно проставленной в самом уголке страницы — сентябрь прошлого года. Мэттью писал: «Я, кажется, влюбился. Понимаю, это так глупо, так нелепо, ведь я почти не знаю его по-настоящему. Но он… Он такой умный, такой добрый, такой понимающий. Он видит во мне то, чего не видят остальные, то, что тщательно скрыто от чужих глаз. Я чувствую всем своим существом, что он – единственный человек, который, по-настоящему, сможет понять меня». Уилл сглотнул подступивший к горлу ком, почувствовав себя самым настоящим сталкером, безжалостно распотрошившим самые сокровенные тайны чужой души. Он перелистнул исписанную страницу. «Мне приснился очень эротический сон, и это было так неловко, так стыдно, что я, наверное, больше никогда не смогу смотреть ему прямо в глаза. Надеюсь, сосед по комнате ничего не заметил, иначе я просто умру со стыда. Но… Но мне так сильно хотелось бы поцеловать У., ощутить вкус его губ, почувствовать его запах…» Уилл почувствовал как краснеет и поспешно пропустил этот непристойный абзац. Следующие записи, в основном, повествовали тоже о нем, Уилле. Он узнавал себя по своим собственным словам из лекций и по своей привычке рассеянно сидеть на столе, по взглядам, бросаемым поверх очков и по частым упоминаниям голубых глаз. Все эти мелочи, из которых он состоял, оказались для кого-то важными и ценными. В канун Рождества, когда они, вместе с Ганнибалом, надумали отправиться в Лондон, Мэттью, буквально сияя от счастья сквозь строчки, восторженно писал в своем дневнике: «Я все-таки решился и отдал ему свой подарок! Думал, что не смогу этого сделать после той записки, которую я отправил ему в сентябре, но я все-таки смог! И он его принял, он улыбался мне! Я был так счастлив, что даже Г. не испортил моего настроения: мы встретились, когда я зашел за вещами и он сказал что-то в духе «я вижу, что ты задумал, не надейся, что сможешь заинтересовать У., он даже не взглянет в твою сторону», на что я ответил что-то про то, что зато я еду домой на каникулы, а он остается в школе один. Его даже перекосило от злости, ха-ха…» Г., о котором так резко и нелестно отзывался в дневнике Мэттью, по всей видимости оказался Ганнибалом. Уилл поднял глаза от дневника и с любопытством оглядел вторую половину комнаты, на которую сначала даже не обратил внимания, поглощенный мыслями о Мэттью. Она, с виду, находилась в идеальном, строгом порядке: ни личных вещей, ни разбросанных книг, ни каких-то других признаков жизни, только альбом для рисования на комоде, который Уилл уже видел несколько раз на собственной прикроватной тумбочке в Лондоне и в руках самого Ганнибала. Ганнибал и Мэттью, выходит, были соседями по комнате, жили под одной крышей. Он никогда об этом не упоминал. Вообще не говорил о соседе, словно его никогда не существовало. Уилл, с трудом подавив нарастающее волнение, вернулся к чтению дневника, вновь погружаясь в чужие тайны. Он, лихорадочно пролистав несколько страниц, повествующих о радостных рождественских каникулах, о долгожданных встречах с лучшими друзьями, о теплых отношениях с любящими родителями. В январе, когда Мэттью, вновь, вернулся в школу, он, словно безумный, восторгался тем, что видел Уилла в его подаренным на Рождество шарфе. Уилл мысленно прокрутил фильм из воспоминаний в обратной последовательности. Он действительно носил его, кутаясь в уродливый пестрый шарф в самые промозглые дни, чем вызывал раздражение и насмешки Ганнибала, которые он списывал на презрение к дурновкусию. И снова ошибка, которую он совершил, не предал важности этому подарку и не просчитал, как будет выглядеть со стороны простая попытка спастись от холода. Уилл вернулся к дневнику. Исписанные страницы были полны надежды, кричали о влюбленности и растущем день ото дня увлечении. Мэттью записался на консультации, чтобы чаще проводить время с Уиллом, как и говорил Ганнибал, когда-то давно. В феврале все изменилось. Запись, датированная четырнадцатым февраля, гласила: «Я получил от него записку! Он написал, что чувствует что-то ко мне. Я не могу поверить, что это происходит на самом деле. Я так счастлив!» О Господи… Уилл похолодел от ужаса. Тот, кто затеял эту жестокую игру, запланировал все так давно, водя наивного Мэттью за нос на протяжении нескольких месяцев. Затем, словно подтверждая его догадку, последовала череда других, не менее восторженных и полных надежды записей. Мэттью писал о том, как они обмениваются записками, как У. оставляет их в тетради, а он кладет свои в стопку старых книг на столе Уилла, после их утомительных, но таких дорогих ему, консультаций. Записки, которые он, Уилл, не находил, потому что после консультации с Мэттью у него были встречи с другими студентами, завершающиеся долгожданным свиданимем с Ганнибалом, и все его мысли были сосредоточены только на том, что он снова увидит его. В точности как Мэттью мечтал снова увидеть Уилла, пока тот мечтал о другом. Уилл перелистнул несколько исписанных страниц, пока, наконец, не наткнулся на запись, датированную самым началом апреля, незадолго до трагической смерти Мэттью: «Он пригласил меня на свидание! Я не могу поверить! Я так волнуюсь! Я не знаю, что надеть, что сказать…» Уилл замер. Проклятая записка, которую показал ему Мэттью в чулане для швабр, вот о чем, оказывается, шла речь, вот в чем был главный смысл всей этой дьявольской затеи. Он ощущал себя так, словно только что нашел подходящую деталь в пазле, который собирал, не зная общей картинки. «Он сказал, чтобы я пришел в класс литературы после его последней консультации. Там никого не будет, и мы сможем поговорить наедине. Г. позеленеет от зависти, когда узнает…» Последняя запись, сделанная в дневнике гласила: «Сегодня вечером, наконец, свидание. Я так сильно боюсь, что просто не могу дышать, но, в то же время, я так взволнован, что готов взлететь до самых небес. Я очень надеюсь, что он тоже, всем сердцем, чувствует то же, что и я…» Дверь неожиданно открылась, из коридора в спальню ворвался шум и гул голосов возвращавшихся с позднего ужина студентов. Уилл, слишком увлекшись чтением, даже не услышал этот предупреждающий и теперь испуганно вздрогнул, застигнутый на месте преступления. В спальню обычной легкой походкой зашел Ганнибал. Он явно не ждал гостей, потому что на секунду инстинктивно отпрянул к стене, в защитной реакции. Но, моментально узнав Уилла, принял обычный невозмутимый, безупречно спокойный вид. В одной руке он осторожно держал чашку с чаем, в другой небрежно — «Очерки» Мишеля де Монтеня. — Уилл, — произнес он ровным, почти безразличным тоном, словно встретил его не в собственной спальне, куда Уилла, разумеется, не приглашали, а в коридоре школы. — Что ты здесь делаешь? Уилл поспешно захлопнул дневник, который все еще держал в руках, и попытался спрятать его за спиной, чувствуя себя по-ребячески пристыженным. Но было уже слишком поздно, Ганнибал успел заметить дневник в руках Уилла. — Я… — начал было Уилл, но тут же осекся, понимая, что его объяснения, какими бы они ни были, все равно будут звучать глупо, нелепо и неправдоподобно. Ганнибал окинул его быстрым, оценивающим взглядом и его губ коснулась чуть заметная усмешка. Он стал похож на кота, заметившего мышь на своей территории. — Понятно, — спокойно, без удивления сказал Ганнибал. Он успел хорошо изучить Уилла, чтобы понять его мотивы без слов. — Ты решил провести собственное расследование. Ганнибал выдвинул свой стул, аккуратно стоящий у стола, сел, элегантно закинув ногу на ногу, и долгим взглядом уставился на Уилла, словно пытаясь проникнуть ему в самый мозг. Он практически не моргал. «Как ящерица», — подумалось Уиллу. — И что же? — поинтересовался Ганнибал, первым нарушая воцарившуюся тишину. — Нашел что-нибудь интересное? — Ты… Ты знал, что Мэттью, в последнее время, получал какие-то записки? Записки, написанные, якобы, мной? — Уилл решил сразу перейти к вопросам, которые все равно пришлось бы задать, оттягивать момент было бессмысленно. Ганнибал медленно отпил чай, не сводя глаз с Уилла, и наклонился чуть вперед, словно готовясь к продолжительному допросу. — Нет, — наконец ответил Ганнибал ровным тоном, не выражающим никаких эмоций. — Мы никогда не были сколько-нибудь близки и уж тем более не дружили, поэтому я, увы, ничего не знал о его личной жизни, о его проблемах, — он, помолчав мгновение, вновь, никуда не торопясь, отпил из своей кружки, словно не желая прерывать тягостную паузу. — И уж тем более я не знал о том, что ты писал ему. — Я ничего не писал! — возмущенно возразил Уилл и тут же одернул себя, понижая голос, чтобы не создавать лишнего шума. — Кто-то подбрасывал ему записки, написанные «моим» почерком, на протяжении нескольких месяцев, — Уилл изобразил кавычки пальцами, — Мэттью пришел в тот вечер в мой кабинет, потому что думал, что я позвал его на свидание. — Весьма наивно, — прохладно заметил Ганнибал и улыбнулся. От этой улыбки по спине побежали мурашки. — А Мэттью… Мэттью говорил тебе что-то о своих… планах? Ты видел его тем вечером, перед нашей с тобой... консультацией? Или после, незадолго до его гибели? — Я провел еще какое-то время в твоем кабинете, Уилл, после того как-ты ушел — ответил Ганнибал снова абсолютно безэмоционально, но Уилл заметил как побелели костяшки его пальцев, сжимающих чашку, и как в черных глазах промелькнула боль, вызванная воспоминаниями об их с Уиллом разговоре в тот вечер. — Когда я вернулся в спальню, Мэттью тут не было. Я решил, что он у кого-то из друзей и лег спать. В тот вечер я больше никого не видел. Мозг тут же достроил в воображении образ покинутого, опустошенного Ганнибала, одиноко сидящего в классе литературы в темноте еще несколько часов после ухода Уилла. Сердце заныло, ему так отчаянно хотелось утешить Ганнибала, обнять и согреть, но Уилл приказал себе не выказывать жалости. Ганнибал этого не принял бы, как и всегда, когда ему пытались посочувствовать. Жалость его унижала. — А что насчет записок? — спросил Уилл, стараясь, чтобы его голос звучал так же ровно и спокойно, как у Ганнибала. — Ты не знаешь, кто мог писать их? — Мэттью думал, что переписывается с тобой, — ответил он, небрежно пожимая плечами. Они снова замолчали. Диалог, окончательно исчерпав себя, зашел в тупик, новых вопросов Уилл придумать не смог, и, понимая, что причин оставаться наедине с Ганнибалом у него нет, он с трудом поднялся на ноги, ощущая как они затекли. Нужно было уходить отсюда пока они оба не сделали что-то... непоправимое. — Я пойду, — с трудом выдавил Уилл, стараясь не смотреть Ганнибалу в глаза. — Так скоро? — спросил Ганнибал, с легкой усмешкой в голосе. — Разве тебе не интересно, узнать чуть больше о несчастном Мэттью из… первых, так сказать, уст? Уилл помедлил у двери. Он понимал, что Ганнибал пытается его спровоцировать, вызвать бурную эмоциональную реакцию. Или просто хотел задержаться с ним рядом чуть дольше. — Я, кажется, узнал достаточно, — осторожно ответил Уилл. — Я знаю, что Мэттью, был действительно хорошим человеком, который… который абсолютно не заслужил такой ужасной смерти. — Смерть — это неотъемлемая часть жизни, Уилл, — легко сказал Ганнибал. — Все мы, рано или поздно, но неизбежно умрем. — Не все умирают так, как Мэттью. «От рук убийцы», — не договорил он. Незачем было рассказывать Ганнибалу о своих подозрениях о насильственной смерти его соседа по комнате. Ганнибал, словно почувствовав его мысли, ничего не ответил. Он просто смотрел на Уилла своими холодными, пронзительными глазами, расслаблено откинувшись на спинку стула. Уилл почувствовал, как по его спине снова пробегают мурашки. В небольшой, тесной комнате внезапно сгустилось тягостное ощущение надвигающейся, неотвратимой... опасности. — Я… Я пойду, Ганнибал, — повторил Уилл, больше не в силах выносить эту тягостную атмосферу. — Мне нужно отдохнуть. Он, с трудом переставляя ноги, старался изо всех сил держать спину прямо, идти как можно более ровно, но каждый, казалось бы, простой шаг, давался ему с неимоверным трудом. — Подожди, Уилл, — неожиданно окликнул его Ганнибал, и его голос прозвучал как-то особенно мягко, даже ласково. — У меня есть для тебя кое-что. Уилл, словно завороженный, остановился как вкопанный и, медленно повернувшись, непонимающе посмотрел на Ганнибала. — Что? — едва слышно спросил он. Ганнибал взял со стола книгу, с которой он вошел в спальню совсем недавно, поднялся с грациозностью пантеры, и, протягивая ее Уиллу, ласково, как-то по-отечески, сказал: — Это для тебя. Я думаю, тебе понравится. Уилл посмотрел на протянутый ему томик. Книга оказалась на французском, Уилл просто узнал ее издание, которое когда-то давно читал на английском языке. — Я не читаю по-французски, — растерянно, выдавил Уилл, понимая, что он, в данный момент, выглядит просто смешно. — Ты, при желании, всегда можешь научиться, Уилл, — лукаво ответил Ганнибал. — Знание иностранных языков… Это, безусловно, очень полезный навык, который пригодится тебе в жизни. Уилл взял книгу, ощущая тепло пальцев Ганнибала на обложке. Он чувствовал, как его руки опять предательски дрожат. — Спасибо, Ганнибал, большое спасибо… Я, наверное… Я, обязательно, — поправился он, — прочитаю ее, непременно, найду время. — Я, со своей стороны, надеюсь, что ты, непременно, оценишь ее по достоинству, — с видимым удовлетворением произнес Ганнибал. — Это одно из моих самых любимых произведений. Уилл кивнул. Он больше не мог, физически не мог здесь оставаться, ему во что бы то ни стало нужно было уйти, убраться отсюда как можно быстрее. — До свидания, — сказал Уилл. — Я… Я увижу тебя завтра. — До свидания, Уилл, — мягко, едва слышно ответил Ганнибал. — Я буду с нетерпением ждать нашей встречи. Уилл вышел в коридор, ощущая себя птицей, нашедшей выход из клетки. Он шел размеренно, чеканя шаг, пока не покинул студенческое крыло. А потом побежал. Уилл мчался по коридору, запоздавшие ученики, удивленно, с любопытством оглядывались на него, но он, совершенно не обращая на них внимания, не останавливался, не замедлял бег, пока, наконец, не добрался до своей, казавшейся такой безопасной, спальни. Словно загнанный зверь, он влетел в комнату, с грохотом захлопнул за собой дверь и, обессиленный, прислонился к ней спиной, чувствуя, как его сердце, бешено колотясь в груди, готово вот-вот вырваться наружу. Уилл швырнул книгу на кровать, словно она была отравлена. Она упала корешком вниз и раскрылась, страницы с шорохом перевернулись. Мысли, озвученые голосом Ганнибала, переполняли Уилла. Этот безумный поток, не поддающийся контролю, было просто невозможно остановить, и Уилл, чувствуя, что его голова сейчас просто расколется на части, с силой зажмурился и обхватил голову руками. На изнанке век тут же всплыло лицо Ганнибала и его фирменный, двуствольный взгляд, которым он одаривал Мэттью Брауна, прожигал насквозь. Его надменное выражение лица, обращенное к Мэттью. Его ревность, которая позабавила Уилла, когда он впервые заметил намек на нее. «Мэттью думал, что переписывается с тобой». Пальцы впились в волосы и оттянули их до боли, но в этот момент на физическую боль было плевать. «Вы уверены, что он действительно хочет сдавать экзамен? Или он просто хочет привлечь ваше внимание?» Колени дрожали и Уилл сполз спиной по двери, садясь на пол. «Мы не были близки и не дружили, я ничего не слышал о его личной жизни». Хотелось кричать до боли в легких, до сорванного горла, до полного изнеможения и беспамятства. «Все к лучшему, Уилл. Наша тайна теперь в безопасности». Ганнибал явно знал больше, чем рассказал Уиллу. Ганнибал врал ему.