Котёнок

      Мартин не может прийти в себя. Не может осознать, жив ли он и, если жив, стоит ли этому радоваться. Его глаза всё ещё крепко зажмурены и он слышит странный, отвратительный всхлип, с ужасом осознавая, что это именно его дыхание сорвалось подобным унизительным образом. Он дрожит всем телом в чужой хватке, но не пытается сопротивляться — он окончательно теперь тот пойманный кролик, который замирает в зубах хищника. И плевать, насколько это больно для него, как для полноценного, взрослого мужчины — не о самооценке и самоуважении сейчас волноваться.       Он чувствует боль от врывающихся в его тело клыков так же отчётливо, как ощущал мгновение назад удушье от лёгших на его горло пальцев — фантомно, выдумано паникующим мозгом, но от того не менее остро. Хотя вампир тогда не сжал своей руки и не перекрывал ему кислорода так же, как ещё не вкусился в его шею. Но мозг Мартина прорисовывает картину наперёд и его тяжело за это осудить — у него были причины.       Во-первых, потому что монстр, стряхнув на землю кровь и ошмётки с правой руки, наклоняется к Мартину ближе, продолжая удерживать его за заднюю часть шеи. Потому что наклоняется к его лицу так близко, что человек всё-таки прощается с жизнью и даже радуется где-то в глубине сознания, что отделался так просто и, видимо, разозлив тварь достаточно сильно, он сделал себе одолжение, избавив от обещанного наказания.       Во-вторых, потому что ощущает на своём теле влажный, горячий язык. Тот скользит по коже медленно, но жадно. Он чертовски мокрый — единственное, что выхватывает паникующее сознание человека из общей картины. Мокрый… Слишком мокрый. Люди, если применяют где-то язык, обычно сглатывают, но даже если и нет, то так много слюны у них во рту обычно не водится… У Мартина уходит достаточно приличное количество ударов сердца на то, чтобы понять, где именно вообще по его коже ведут языком — чтобы понять, что не по шее. И ещё столько же, чтобы понять, зачем вообще монстру облизывать его лицо — в щёку навряд ли особо приятно вкусываться.       Мартин осознаёт, что у него, вообще-то, пробит висок. И что кровь с ощущением лёгкого стягивания кожи и неприятным зудом уже добралась до почти подбородка, катясь вниз. По этой дорожке демон сейчас и проследил языком. И понимает это Мартин именно тогда, когда тварь добирается до раны. Тогда же до мужчины доходит и ответ на вопрос о излишней влаге на его языке — когда рану схватывает нестерпимым жжением, вырывающим изо рта тихое, невнятое шипение.       Рану продолжает, судя по ощущениям, выворачивать наружу мясом ещё с несколько секунд. Мелкая ссадинка — что такое в сравнении со всеми гноящимися ужасами, какие он уже успел на скорую руку залатать самому себе теми же нитками, какими штопал носки за время «новой жизни»? Но жжёт её так, что хоть на стену лезь — была бы возможность. Заражённый, что чуть не оттяпал ему кусок со спины, и близко не познакомил его с ядом, выходит. Для этого осознания не понадобилось даже полноценного укуса со стороны настоящего вампира. Мимолётного прикосновения к открытой ране хватило с головой. Хватило и на это осознание. И на новую волну паники, ведь теперь Мартин с удвоенной яркостью вспомнил, как именно «знающие» люди описывали друг другу укус подобной твари. И на то, чтобы просто не заметить тот момент, когда от него отстранились — он позорно вскрикнул, когда из прямостоящей позиции вдруг оказался закинут одним сильным толчком на плечо и перевёрнут вниз ужасно болящей головой.       Мартин предпринимает всего одну попытку за всю эту дорогу. Где-то, наверное, примерно к середине пути — когда достаточно приходит в себя уже даже для того, чтобы сквозь весь свой страх, боль в ушибленной голове и прокушенной спине, обиду на судьбу и злость на себя… Удивиться немного тому, как далеко успел убежать за такое короткое время погони — он точно поставил какой-нибудь рекорд сегодня. Он подумал об этом всего на мгновение. И вернулся мыслями в реальность. В ту, где он висит вниз головой, перекинутый животом через плечо самого дьявола. И где не имеет ни малейшего представления о том, что с ним будет дальше. Набирает в лёгкие столько воздуха, сколько может в этой тряске — вампир идёт достаточно быстро. И, всё-таки, выдыхает эту свою попытку:       — Спусти меня. Пожалуйста. Я сам пойду, — да. Звучало жалко. Да. Не «почти» даже, а самая настоящая мольба. Но вот так вот шататься из стороны в сторону, пока тебя тащат, как мешок картошки или трофейную тушу с охоты… Не попробовать оказалось выше его сил. Но, впрочем, сама попытка оказалась ожидаемо провальной — вампир его не то не услышал, не то сделал вид, что не слышит. Но переспрашивать Мартин не стал.       Больше Мартин не открывал рта. Ни когда они прошли оставленную с нараспашку открытыми дверцами машину. Ни когда дошли до домика, тоже ожидаемо оставшегося на своём месте. Ни когда поднялись на веранду. Мартин набрал было воздуха и смелости в грудь для новой попытки, когда они зашли внутрь и вампир, всё так же с ним на плече, принялся наступать на задники своих кроссовок, разуваясь. Но вовремя заткнулся и проглотил этот воздух глубже в лёгкие вместо того, чтобы выпустить наружу новым жалким поскуливанием. Самому пригодится. А вампир сейчас всё равно не ощущался кем-то, кто готов разговаривать и идти на компромисс. Да и злить его ещё сильнее у Мартина не было никакого желания.       Его, всё такого же расслабленного до состояния тряпочки, донесли на плече до лестницы. Вверх по ней — в спальню. И уже там поставили на ноги.       Они стояли друг напротив друга лицом к лицу. Глаза у вампира уже не были такими страшными, как тогда, когда Мартин смотрел в них в последний раз. Вновь небесно-голубые, ясные. Белки снова правильно белые — без красной сетки по ним. Зрачок снова по-человечески круглый, разве что чуть более мелкий, чем нужно — обычный для этого уродца. Но смотрел он… Холодно. И молчал. Кажется, Мартин как-то слышал уже угрозу, что с ним не будут говорить, если он сделает что-то, чего не должен, или не сделает того, что должен — этот разговор был, по ощущениям, добрую сотню лет назад и сейчас мужчина даже не вспомнил бы уже, про что именно он был. Важно было другое — сейчас он особенно остро осознал, насколько это страшно. Смотреть в чужие ледяные глаза. И не иметь ни малейшей догадки, что с ним планируют сделать дальше.       — Я… Мне жаль… — вновь осторожно попробовал Мартин. Во рту так сухо, что отодрать язык от нёба, к которому тот прилип, оказалось физически неприятно. Снова… Провал. Вампир только зло усмехнулся и, протянув к человеку руки, придержал пальцами той, что всё ещё была вся в крови, пускай и засохшей уже, ворот ветровки Мартина. Второй дёрнул за молнию, расстегивая. Стянул куртку с чужих плеч, буквально вытряхивая мужчину из неё. Резко и жёстко. Мартин пошатнулся на месте, сжимаясь всем телом. Демон потянулся к краю его футболки. И Мартин, поняв примерно, по какой такой иерархии «раздевания» двинулся вампир, не смог удержать себя на месте. Он шарахнулся, но успел отстраниться всего на половину шага где-то — его поймали за грудки футболки раньше, чем он успел его доделать. И поставили обратно.       — Я, правда, жалею. Прости… Прости, пожалуйста… — тихо взмолился Мартин. Подобный способ поведения не казался ему чем-то, что в состоянии ему помочь. Но, за неимением других, он продолжал. Продолжал унижаться. И, трясясь, уповать на то, что у монстра перед ним всё-таки осталась хоть крупица чего-нибудь человеческого внутри. Положительного ли, или отрицательного… Не важно. Мартин был готов работать с чем угодно. С жалостью, надавив на неё. Или на гордыню и чувство собственного превосходства — тем же. И да, пускай ещё вчера, быть может, он бы плюнул себе в лицо за такое — взять и самостоятельно втоптать себя в грязь. Унижаться, падать в ноги, умолять… Тешить чужое эго полным убийством своего собственного. Но сейчас было слишком страшно. Потому что он лучше сам «возьмёт и втопчет себя в грязь», если это поможет ему избежать того, чтобы его «взяли и втоптали этим в грязь». Вампир ведь уже, кажется, не единоразово давал понять, в какой роли видит Мартина в дальнейшей его жизни.       Футболку вновь потянули вверх за край. Мартин, движимый уже без каких-либо планов или мыслей, голой паникой, оттолкнул чужие руки. И на этом их борьба с вампиром была окончена. Потому что мужчине аккуратно заломали руку. Толкнули ближе к кровати, заставив сделать в её направлении пару шагов. И наклонили, с прекрасно понятым Мартином безмолвным требованием упереться свободной ладонью в изножье. Вторую руку, так же без боли, как заломали, выправили вперёд, в нормальное её положение. И опустили рядом — туда же, к деревянной перегородке, в которую Мартин послушно вцепился задеревеневшими пальцами.       Глубокий вдох. Выдох. Еще один вдох. У него кружилась голова. Его трясло. Он молился Богу и Дьяволу. Он обещал судьбе, что если она как-нибудь спасёт его сейчас от самого страшного, убережёт хотя бы частично, он будет впредь аккуратнее со своей жизнью. Он клялся, что больше никогда не сделает ни единого необдуманного поступка.       Вампир куда-то отошёл, но Мартин и не думал поднимать головы или пытаться оглянуться на него — послушно стоял так, как его поставили. И пытался проглотить ком в горле. Пытался удержаться на подгибающихся коленях. И заставить себя дышать поглубже. Уговаривал, что всё хорошо. Он всё ещё в одежде. Да, поза пугала его до желания сдохнуть на месте, словив тромб в сердце. Или, хотя бы, отключиться. Но, быть может, обойдётся? Может, ёбаный извращенец просто хочет его выпороть? Может, он за ремнём ушёл?       «Или кочергой. Которой он сломает тебе позвоночник и каждое имеющееся ребро. А потом сунет в зад. Хотя да, точно, он ведь пидор. С чего бы ему делать это кочергой?» — напомнил голос… Чего? Мартин уж очень надеялся, что не логики. Очень надеялся, что он просто себя накручивает. Вот накрутит сейчас. И грохнется в обморок. И не очнётся, потому что вампир разозлится и добьёт его беспамятного.       Сзади послышался оглушительный грохот — что-то упало. И Мартин, крупно дёрнувшись, попытался выпрямиться. Приподняться, обернуться, узнать, что это было. Но его легонько толкнули в спину, заставляя опуститься обратно.       — Пожалуйста, я не… — он не договорил, судорожно втягивая носом воздух, когда вампир схватил ворот его футболки со стороны спины в обе руки. И, кажется, не прикладывая усилий от слова совсем, разорвал вдоль позвоночника, позволяя той, держась на рукавах, съехать по рукам человека до самых запястий, где Мартин держался за изножье кровати.       Он с силой зажмурился и прикусил язык. Если его участь неизбежна, то он должен хотя бы не разрыдаться в процессе, Господи. Вдруг он выживет? Как он будет смотреть на себя в зеркало? Но Мартин всё равно вскрикнул, когда вампир приступил — его спину и плечи, преимущественно с той стороны, где был укус заражённого, обожгло холодной водой.       «Не водой» — догадался Мартин, когда до носа донёсся отчётливый запах антисептика, а рану чуть обожгло. Ладно… Не спирт. Не йод. Жжение терпимое — и в треть не близко к тому, какая реакция была у его тела на яд, стекающий с чужого языка. Мартин вдохнул поглубже. Вздрогнул от нового грохота — глухого и лёгкого, судя по всему, та самая бутылка из-под антисептика. А потом вновь сжался, покрываясь мурашками от холода, когда на него полилась вторая банка.       — Что ты собираешься делать? — прошептал сиплым от страха голосом Мартин, чуть оборачиваясь, когда вампир позади притих. А потом рану вновь обожгло холодом — на этот раз от нанесённого на неё спрея. Затем ощущение мягкой ткани. Вампир принялся накладывать повязку. Всё так же молча. И Мартин понимал, что радоваться или расслабляться рано. Слишком рано… Вообще рано! По сути, то, что его лечат, скорее даже плохой знак, чем хороший! Это значит, что его смерть быстрой уж точно не будет — никто не собирается рисковать даже возможностью этого. Но Мартин… Всё равно против воли начинает дышать чуть глубже. Чувствует в ногах чуть большую твердость. Комок в горле всё-таки удаётся проглотить в желудок. Клыкастый к этому моменту заканчивает и отстраняется. Судя по шагам — идёт к двери. И Мартин, приподнявшись да обернувшись, успевает увидеть только его спину. И захлопнувшуюся за ней дверь.       Мартин собирает себя медленно и постепенно. Точнее… Своё сознание — тело у него в относительном порядке. Но у него уходит немало времени на то, чтобы хотя бы съехать вдоль изножья кровати на пол и отдышаться. Сначала начать трястись сильнее, чем было — как всегда случается, когда переживешь что-то страшное. Слабость накатывает на него с двойной силой и он ёжится, ошалело ощупывая повязку на своём плече. Затем — постепенно прекратить трястись. Понемногу выровнять дыхание. Успокоить загнанное сердце и вернуть ему адекватный темп работы. Он поднимается с пола, наверное, только через час. Первая половина у него уходит на то, чтобы успокоиться. Вторая — на ожидание того, когда вампир вернётся и продолжит «начатое». Объяснит, наконец, в чём будет наказание. Ожидание оказывается болезненно тяжёлым. После, когда Мартин понимает, что тот, кажется, возвращаться не планирует, он, всё-таки, поднимается. Оглядывается. И подходит к контейнеру-аптечке возле шкафа.       «Упала с грохотом взрыва ракеты…» — с невесёлым смешком думает Мартин и принимается складывать всё, что вывалилось, обратно. Закрывает крышкой. Ставит на место — уже ведь видел, откуда вампир приносил этот контейнер.       Постояв немного и попялившись на лужу у кровати, Мартин берёт в руки остатки разорванной футболки. Наклоняется, чуть морщась от боли в покусанной спине, и принимается вытирать лужу. Он не думает, что это облегчит его участь или заставит «хозяина» сменить гнев на милость. Ему, скорее, самому это нужно — хоть чем-то занять себя физически. Сделать что-то, чтобы время пошло хоть немного быстрее. Потому что это ожидание его убивает.       Но лужа заканчивается в пару заходов до ванной и обратно. А ожидание… Нет.