Столетие унижений

— Вы приплываете всë чаще. По склонам гор стелется вечерний туман, утекает к подножию водопадом. Густой и мягкий, и белый как молоко или как благовонный дым в зажжëной курильнице. Пекин почти лежит, оперевшись на перила балкона. Он не оборачивается на звуки шагов, блуждая взглядом по застывшим во времени пейзажам. Горы — священная обитель духов, куда он позволил войти чужаку. — Я много времени провожу в море. Питаю любовь к кораблям, — Лондон пожимает плечами. Естественное увлечение для столицы Британской Империи — грозной владычицы морей. — И откуда только это желание убежать от себя самого. — Не от. Мои стремления всегда направлены к чему-то. Лондон подходит к перилам, но останавливается чуть поодаль, за спиной. Его не интересуют горные виды. Пекин качает головой. — Голодный дух ищет того, чего ему же в себе не хватает. — Эгуй ненасытен и от того зол и несчастен. — Радость целостности — та радость, к которой не нужно ничего добавлять. Она лишь в отсутствии печали. Опиумный дым поднимается к небу и растворяется в водопадах тумана. Сегодня это уже четвëртая трубка. Плохое число. — Или скажете, всë дело только в чае? — Не скажу. Здесь много вещей для меня привлекательных. Как дракона влекут сокровища и блестящие камни, его влечëт всë ценное для имперской короны. Как дракон, всë, что его влечëт Лондон стремится присвоить. На пользу Империи. — Не сомневался, что вы высоко оцените красоту Поднебесной. В традиционном костюме Пекина не хватает нескольких нижних слоëв и расползающаяся в движении ткань обнажает плавный изгиб шеи, острые углы ключиц. За последние несколько лет Пекин сильно осунулся. Но каким-то образом сохранят странную притягательность. Восток, огромный и никем не прирученный, манит своим богатством, лежащим словно на раскрытой ладони. Восток перед ним, открытый и беззащитный. Достаточно лишь протянуть руку. Англичанину почти кажется, что Пекин делает всë это намерено: то подаëтся телом близко-близко, раскладывается полуодетый на перилах балкона, то возвращается к монотонно-ритуальной высокомерности. Это была бы весьма опасная игра с драконьим огнëм. — Жаль, что так мало людей могут к ней прикоснуться, пока Цин остаëтся закрытой. — Чтобы прикоснуться к красота не обязательно плыть на другой конец света. Красота есть во всем, но не всем дано еë видеть. Этот танец, кажется, продолжается также бесконечно как и бесплодно, и с каждым шагом Лондон лишь раздражается больше. В сиреневом мареве проявляются тусклые жемчужины звëзд. Слуги зажигают огни и возвращаются в тень у дверей. Ещë чуть позже, Пекин теряет суть разговора в опиумном дыме и начинает рассказывать о горных духах и о ветре, поющем на северных склонах и о хуннах, поедающих сырую плоть не отдавая себе отчëт зачем и не интересуясь, слушает ли Лондон. Прошлое сплетается с мифом пока не превращается в несвязную чушь на старом северном диалекте. Лондон не слушает, жестом отдавая приказ слугам у дверей, чтобы те ушли. Шум привлекает Пекин и он оборачивается, но смотрит то ли на Лондон, то ли сквозь, то ли в никуда. Взгляд вялый и тягучий, похожий на молочную пенку. — Привозите... побольше своей... как вы еë? — Курительной смеси. Боюсь, через один Кантон это будет сложно. Слова заканчивают четыре приближающихся удара шагов. — Да... я помню, — Пекин растекается по перилам ещë больше, делая долгую, блаженную затяжку, когда чужая тень ложиться на него, и дым внезапно обжигает и душит. Четыре — плохое число. Пекин закашливается, вцепившись в перила, трубка выпадает из его рук и быстро теряется в уличной темноте. Созание охватывает пронзительная темнота, а тело перестаëт быть его, ватное и бесчувственное. Оно шатается и почти теряет равновесие. Лондон жëстко удерживает Пекин от падения с балкона, схватив за затрещавший и рвущийся воротник, а затем дëрнув на себя. Тело омывает вечерней прохладой, а затем теплом. Пекин едва ли осознаëт, что случилось, но ноги плохо держат, поэтому он слепо цепляется за любую опору. Лондон молчит, но и не отпускает, и с каждой секундой его руки всë больше напоминают обволакивающий цепкий капкан. — Где… где слуги? — язык не хочет шевелится, приходится его заставлять (зачем?) Какая-то мысль, лапкая и тревожная, пытается отравить тëплый, сладкий молочный туман, делая его вкус горьким как дым. — Вы приказали им уйти. — И… мы одни? — Верно. Что-то происходит, но вспышки никак не могут обратиться в мысли, а те в слова. Пекин чувствует касание к своим волосам и рябь дыхания, оседающую на них. Его обдаëт холодными мурашками, а после чужое тепло превращается в жар. — Я… Мне нужно… мне… Пекин пытается выбраться из обволакивающего удушья. Тщетно, будто вся ян вытекла из его тела, оставив беспомощное существо, неспособное на проявление силы. Его начинает укачивать или нести на волнах или над волнами и над облаками. Он отрывается от земли. — Конечно нужно, — в этом голосе звучит что-то низкое, но спокойное и уверенное. Юшенг не знает, что происходит, жаркая сила тянет его куда-то, но они, кажется, не уходят далеко; по-восточному низкий диван принимает их, позволив разметать в стороны маленькие подушки. Он ощущает под собой мягкую пропасть, его зрение скрадывают клубящиеся тени, а тело утягивает на дно безбрежного шëлкового моря, пока он извивается в распадающейся попытке сбежать. Сухие цепкие руки и холодные прикосновения губ догоняют куда бы он не метнулся. На его грудь опускается сковывающая тяжесть, вдавливая глубже и не давая дышать. Он чувствует как зубы стягивают кожу, как она проминается и покрывается трещинами под пальцами и с его губ срывается что-то бесформенное. Не от боли, ведь боли не существует в мире молочного тумана и сладких грëз. вопреки себе, Юшенг застонал, пока эти руки, бесконечное множество рук, блуждали по нему с жестокой свободой, даже когда вес, прижимавший его, сдвинулся, и горячее дыхание возле уха пообещало гибель. Пальцы давят ему на язык и горло изнутри, а ладонь снаружи. Красные печати ложатся на шею, на рвано вздрагивающую грудь, рëбра, хотя Юшенг не понимает зачем — он ведь не какая-то вещь. (зачем? зачем? зачем?) Холодная рука раздвигает его трясущиеся ноги и скользит внутрь, дальше, даже когда прерывистый шëпот на незнакомом англичанину языке умоляет его о чëм-то. Обмягший и дрожжащий, унесëнный от своего тела белыми и сизыми шëлковыми вуалями, окутывающеми, поднимающеми и связывающеми его, Юшенг продолжает бессмысленно биться в паутине пока первый пик не ошеломляет его своей внезапностью. Он чувствет, что места в нëм самом становится совсем мало и чтобы вместить чужое, всë, что есть у него самого, выжимается, вынимается и выбрасывается в пучины волн обволакивающего, душащего шëлка. Тайные штрихи, настолько точные, тщательные и всеобъемлющие что слезы текут из уголков его глаз, переписывают линии тела. Но это не больно, ведь боли не существует в этом мире раскачивающихся облаков дыхания и ряби тепла. А затем его подталкивают к следующей высоте. в конце, умирая, он умолял о большем.

***

Пекин встречает его ледяным взглядом красных от сухости глаз и треморной дрожью рук, спрятанных за спиной. Он стоит на возвышении нескольких ступеней, одетый в длинный чаншань, уходящий воротником под самое горло. Волосы собраны в косу и по большей части спрятаны под низкой круглой шапкой. Едва ли эта подчëркнутая официальность производит на Лондон впечатление. Неприятные известия из Цин оторвали его от дел в почти-британской-Индии и он не намерен ждать соблюдения церемоний. — Я слышал, с подписанием последних соглашений возникли некие проблемы? — Поражает скорость с которой вы прибежали их решать, — хрипота в его голосе царапает слух, губы сжаты в плотную линию и то и дело норовят расползтись в остром оскале. Лондон с трудом удерживается от того чтобы закатить глаза. Какой идиот позволил Пекину протрезветь? Британии следует лучше подбирать людей для вербовки. — Вас смутили какие-то отдельные пункты? Мы всегда открыты к обсуждению, нам важно, чтобы договор устраивал обе стороны. Лондон поднимается ближе, теперь они почти на одно высоте. Пекин реагирует острым, странно-болезненным выражением неприязни, но не сдвигается с места. — Обсуждать нам нечего. Тем более с вами. — Прошу простить, если чем-то вас оскорбил. Это было не намеренно, — говорит он с формальным, сухим сожалением и протягивает руку, чтобы прикоснуться к плечу Пекина. Тот пытается отбить еë, но настолько слабо, что англичанин легко игнорирует этот жест. — Может быть, по нашему обыкновению, продолжим разговор в более приятной обстановке, без лишнего давления? Холодная ладонь ощущается Пекином как пощëчина. Между ней и его телом — только проклятый шëлк и белые перчатки англичанина. Пекин судорожно вдыхает. Его высокомерная маска рябит тонкими капиллярами трещин. Крошится, на мгновение поднимая из глубины ужас осознания, сменяющийся огненной вспышкой ярости во взгляде. После их последней встречи, Пекин обнаружил, что едва способен сделать взмах своим церемониальным мечом. Чтобы скинуть чужую руку, не прибегая к унизительной помощи, ему приходится отступить на шаг. — Англичане, кажется, забыли на чьей земле они ведут дела, — цедит он, почти по-змеиному, — Ваш аппетит давно вышел за рамки обозначенных нами границ. Открытия портов не будет. Вам уже позволили больше, чем вы заслужили. — Боюсь в нынешней обстановке это приведëт к росту наших издержек, а это и к росту цен. В том, числе, на курительные смеси. Губы Пекина дрожат против его воли. Нервная судорога пробегает по лицу. — Смотрите, чтобы и единственный порт для англичан не закрылся! Из каждого угла вы лезете подобно крысам, — как-то ломко, на грани с истеричной злобой говорит он, — Не помню, когда я последний раз провëл день, чтобы мне с утра не подсунули под руку трубку... — Не вы ли недавно просили меня увеличить поставку курительной смеси к императорскому двору? Может быть, мне стоит их прекратить? Взгляд Пекина тяжело падает на его собственные трясущиеся руки, прежде чем он смотрит в глаза англичанину. — Лучше бы вам это сделать. Отныне за ввоз опиума в страну мы вводим смертную казнь. Лондон тоже смотрит на чужие руки, холодно усмехаясь уголками губ. Оба они понимают, эта дрожь — не злость или страх. Это ломка. в отличие от восточных, западные драконы жестокие и коварные порождения пламени. Однажды присвоив они не выпустят добычу из когтей.