Столетие унижений

— Хорошо, что твой Император запросил переговоры. Мне действительно не хотелось применять грубую силу. Но эта провокация не оставила нам выбора. Лондон свеж и бодр, фривольно расслабленный шейный платок выдаëт его приподнятое расположение духа. Изначально прямое вмешательство действительно не входило в план. Но Лондон не сожалеет. Победить протравленную опиумом устаревшую цинскую армию для английских кораблей оказалось неприлично легко. Именно то, что ему нужно было после ещë не забытого поражения в Штатах. — Мы уже признали поражение, — Пекин сидит напротив, озлобленный и разбитый, с иссохшим, заострившимся лицом, — выведите войска. Жалкая попытка требовать. Лондон усмехается. — "Войска" — громкое слово для четырёх тысяч человек, — замечает он. Пекин отворачивается, резко как от удара. Ему нечего ответить. Глубинное потрясение собственным поражением просачивается сквозь истончившуюся гордость и травит, и жалит. — Но, в любом случае, — продолжает англичанин, — боюсь это невозможно. Товар, который вы сожгли... мы всë ещë ждëм компенсацию. И извинений. Лицо Пекина искажается, застывает в нервной, болезненной злобе. — Платить за опиум мы не будет. Это унизительно. Это означало бы открытое признание своего бессилия. Несостоятельности, как бы незаконности, борьбы с опиумом (она разрывает его, будто внутри тысячи рук, стенающих и жаждущих, тянущихся вдоль органов, склизских и холодных от чего его вечно знобит). Это, то чего ждëт от него Лондон. — Будете. Так или иначе, — его уверенность вызывает тошноту, — Твои люди уже согласились на прошлых переговорах. — Стоило британским кораблям показаться близь столицы. — У нас, в Англии, принято соблюдать условия подписанного договора. Цин не считает это согласием. Пекин впрочем рад, что посол ценой обмана смог отвести варваров на юг, от столицы (тогда, идя под лунным светом, серебряным как иний на стекле речной глади, он увидел плывущий возле берега маленький плот со шкатулкой. в насмешку шкатулка оказалась пустой). Сунь-цзы в "Искусстве войны" писал: "Избегание столкновения с большими силами свидетельствует не о трусости, а о мудрости, ибо принесение себя в жертву никогда и нигде не является преимуществом." — И не принято законы, — Пекин скалится лисьими клыками, но слишком смазанно и неровно. — За подобные их подлые преступления... Он хочет продолжить, Лондон обрывает. — Избавь меня. На твоëм месте я бы проявил больше уважения к тому, на чьей территории ты находишься. Впервые. Дипломатическая встреча двух столиц проходит на борту английского корабля. В водах Империи Цин. Но де-юре судно — часть территории государства его флага. Впрочем, едва ли англичанин имеет в виду только это. Они находятся на военном судне, перекрывшем великий канал в самом сердце Империи Цин. На военном судне всего пару лет назад опасно приблизившемся к самой столице. Пекин бледнеет, от чего ярче горят расшитые пëстрым узором одежды. Взгляд: липкий, цепкий точно душит его (душат руки когда ногтями царапают горло и щекочат, когда ползут по позвоночнику к голове, растворяя пальцы в блаженной вибрации). — Старые условия прекращения посредничества, открытия для английских судов новых портов, передачи Гонконга мы принимаем. Но Поднебесная не будет платить за опиум. Лондон находит белезну чужого лица красивой на фоне роскоши разбитого высокомерия. Ему нравятся контрасты. — Хорошо, — англичанин соглашается слишком легко, — Мы включим эту сумму в общую компенсацию наших военных расходов, — улыбка становится маниакальной, он забирает из папки у служащего лист с расчëтами и всучивает его Пекину. — Серебром. — Откуда... — во взгляде бегущем по цифрам смфония неверия, негодования и неуловимого отчаяния, — Это неоправдано много. — Много? — голос сквозит ледяным безразличием. — Повысьте налоги. Определять размер контрибуции — честное право победителя Заплатить означало бы разорение. Лондон очевидно это понимает. И здесь отказом платить он воспользуется. Контрибуция, в отличии от платы за конфискованный опиум, — действительно честное право победителя. Лондон изначально поставил его перед выбором, которого нет. Пекин слегка мутит, вероятно, от того, что речные волны всë это время раскачивают судно. В горле свербит кашель (в рëбрах когда руки изгибаются хлëсткими волнами, разбиваются, разлетаются брызгами и ошмëтками ногтей). Он опускает лист и поднимает на Лондон взгляд. — Если мы отдельно заплатим за опиум, это позволит снизить общую сумму компенсации? Скажешь, это стратегия, а не страх? Сунь-цзы в "Искусстве войны" писал: "Избегание столкновения с большими силами свидетельствует не о трусости, а о мудрости, ибо принесение себя в жертву никогда и нигде не является преимуществом." — Думаю, мы сможем пойти навстречу. И в качестве проявления своей щедрости, я готов уже сейчас удволетвориться твоими непубличными извинениями. Пекин издаëт нервный смешно и кривовато цепляет на лицо горделивую маску (потрескавшуюся как когда его тело под утро скручивается клубком-комом-жгутом на низком диване в курильне). — Я приношу извинения за то, что мои люди, действуя сообразно с правом, справедливостью и долгом, отъяли и уничтожили незаконным обманом ввезëнный англичанами опиум. Надеется выйти из ситуации сохранив хотя бы достоинство. Лондон находит это смешным — будто бы оно ещё осталось. — Не понимаю о каком обмане ты говоришь. Мои люди всегда просто хотели вести честный бизнес. Англичанин встаëт, в несколько ударов-шагов приближаясь к Пекину, наклоняется к самому уху. Его дыхание ритмично царапает шею. Пекин не отстраняется — некуда, замирает. От чужой близости его бьëт лихорадочная дрожь, от звука сухого шëпота горло давит тошнотой. — А ты на него покусился. И за это я мог бы сказать извиняться на коленях, лично тебе, передо мной и всеми людьми, которым ты доставил неприятности. И ты бы извинялся. В животе скручивается холодный узел. Пекин не признаëт, но понимает — это не далеко от правды. Англичане кажутся всесильными и всесилие проявляют в безнаказанности. Собственное же бессилие прибивает его к земле (в земляной сырости руки, ползающие по нему скользкие как черви костлявыми пальцами рвут и кусками, лëгкими невесомыми, утягивают вглубь, к облакам и молочному мареву). — Попробуем ещë раз. — Лондон отстраняется, но продолжает стоять напротив, глядя сверху вниз. Следит за тем как дëргается чужой кадык. — От лица Империи Цин, которую представляю, я приношу извинения за несправедливые действия своих людей в отношении англичан. Стук. Английский служащий опускает на стол шкатулка красного дерева. — Хочешь сказать что-то ещë? — Лондон небрежно подталкивает еë к Пекину. Он выглядит уставшим и посеревшим, безвольные пальцы ложаться на крышку, трепетно обводят узоры на дереве. — Теперь вам нужно больше? — Недавнее усиление ограничений меня расстроило. Сейчас у тебя есть шанс это исправить. Резко, будто ужаснувшись, Пекин отталкивает шкатулку, та недалеко скользит по столу. — Вы не будете продавать у нас свою отраву! Лондон неприязненно морщится. Не накачивать же Пекин насильно. Насильно означает бесплатно. Того хуже — за свой счëт. — Отраву, конечно, не будем. Мы гуманные люди и уважаем своих партнеров. — его пальцы слегка стучат по крышке, Пекин не может не следить за этим движением. Жадно. — Я говорю о том, что должен защитить своих людей от твоих нападок. Англичан и работающих на них цинцев мы изымем из-под действия вашего права. Руки. Пальцы. Волны. Проклятая качка. — Мы готовы пойти на это условие. Однако же только при том, что англичане прекратят торговлю опиумом. — Как мы и договорились, — он подталкивает шкатулку назад к Пекину. Это становится похоже на странную игру. Медленно, с каким-то непонятным волнением Пекин откидывает крышку. — Видишь, — плотный брикет курительной смеси. — я не требую ничего ужасного. Я защищаю интересы своей страны. Пекин не хотел забирать этот свëрток (не хотел, не хотел, не хотел, не хотел). Он почти помнит, как швырнул шкатулку в лицо англичанину (как разорвал соглашения, как армия Цин уничтожила английские корабли, как она заставила варваров ответить за дерзость неподчинения). В оглушающей тишине одиночества эти картины становятся настоящими. Он обещает себе, что это не проигрыш и сглатывает вязкую слюну, пока поспешно, чтобы не чувствовать вины, забивает опиум в чашку. Он говорит себе, что может пойти на уступки сейчас, что ничего страшного не случилось, и подрагивая от вожделения подносит огонь к трубке. Угли тлеют розовыми мотыльками, дым укутывает вуалью грëз. В конце концов, кто знает, как всë изменится через год? Два? Десять?.. "Война – это путь обмана" — писал Сунь-цзы. Пекин говорит себе, что найдëт способ обхитрить западных варваров с их железными кораблями и странными пушками, и туман превращает мысли в мягкую вату и тепло вибрирует волнами ударов сердца и руки не скребут, не царапают, рвут, а щекочат. Найдëт. Только чуть позже. Сейчас ему... ему просто нужно собраться с мыслями. Разве есть в этом что-то плохое?

***

— Итак, теперь ты объяснишь, почему позволил себе напасть на мои мирные суда и конфисковать мой товар? Вопрос останавливает Пекин в центре комнаты тусклым и истончившимся призраком. — Это были пираты. Ты не можешь запретить мне карать преступников на моей же земле, — проговартвает Пекин, глядя на Лондон с прорезающимся из мутных глубин разума подобием вызова. Он снова в нелюбимом Лондоном чаншане похожем на красивый, но всë же мешок. Белëсые тени рук в постоянном мельтишении скребут то ворот, то рукава, то ладони норовя высвободется из оков шëлка. Пекин ощущает ткань влажно, противно липнущей к телу. Озноб острым лезвием проходится по чувствительной коже, выступает лëгкой испариной на лбу. Его трясëт. — Могу, если ты не забыл, — судя по тону слова собеседника позабавили Лондон. — Эти люди под английской проекцией. А пиратство — серьëзное обвинение с твоей стороны. — Их груз запрещëн к провозу, — пальцы нервно сминают ткань. Лондон смотрит на него чуть выгнув бровь и вместо ответа нарочито медленно достаëт из внутреннего кармана бархатный свëрток, разворачивая его на столе. Пекину хочется выть, но он молчит, только делает несколько рваных шагов ближе раньше, чем успевает их осознать. Телу невыносимо жарко и нестерпимо холодно, а все кости выламывает наружу и от этого ощущения нет спасения (иного, кроме того, что дарует лекарственный яд в руках англичанина). — Опиум? — уточняет Лондон как бы между делом, — Не похоже, чтобы ты слишком поддерживал такие запреты. Англичанин взглядом зовëт его подойти и Пекин отзывается с оскорблëнно мученическим выражением лица (слишком поспешно для мученика), останавливаясь перед столом в странном ожидании. Тянет руку, когда Лондон подаëт ему трубку, но англичанин одëргивает еë в последний момент, оставляя Пекин ни с чем. — Но теперь из-за упрямства твоего правительства нам пришлось подвергнуть обстрелу Кантон. Как он кстати? Когда мы виделись в последний раз несчастный едва мог встать с кровати в нашем госпитале. — Идëт на поправку, — Пекин не знает правда ли это. Первое, что он увидел, выкупив город у англичан — ненависть в глазах Гуанчжоу. Ничего, пусть так. Пекин должен сохранить над ним контроль. Едва ли в стране сейчас найдëтся кто-то, не питающий ненависти к столице. Юг захватила христианская секта, на севере полыхают восстания. И даже на их усмирение сил стстолицы уже не хватает. — Не вынуждай меня из-за очередного недоразумения начинать новое вмешательство, — "в следующий раз под обстрелом окажешься ты", — Тебе, вижу, и так не просто. Не хотелось бы усугубить ситуацию. Восставшие южане всë ближе подбираются к столице и обещают полное открытие рынка, запрещая лишь торговлю опиумом. Иностранцы объявили о нейтралитете, но все понимают к кому клонятся их симпатии. — Недоразумений больше не случиться. Лондон наверняка уже провëл встречу с Нанкином. Проклятый предатель веками не мог смириться с потерей главенства, очевидно, Нанкин готов на многое, чтобы его вернуть, раз уже съякшался с бандитами, изменниками и сектантами. Пекин должен пойти ещë дальше. Пекин должен дать западу что-то, что отвратит его от идеи помощи секте. То, чего ждëт Лондон от этой встречи, то, ради чего англичане вновь вторгаются в Поднебесную. — Мы снимаем запрет на торговлю опиумом. когда в прошлую войну англичане привели свои корабли к нанкину, тот, забывшись в ненависти, кричал: "мы сотни лет не знали такого позора!" кричал: "ты принëс нам эту войну! ты, который клялся нас защищать, жертвуешь нами ради себя!" он кричал ещё и ещë, пока стража выводила его из зала и снова, когда вокруг уже никого не было.

они предали его. они все его предали.

— Чтож, рад, что ты сам перешëл к делу. — Лондон ловко вертит трубку в руках, заставляя Пекин дëргаться каждый раз, когда содержимое чашки норовит просыпаться (он бы собрал, кинулся тут же, бережно кропотливо, каждую крупицу пылинку, со стола, с пола, с чужой одежды). — Английские компании получат особое право свободно завозить и вывозить любые товары. И работников. — Да, — отвечает он твëрдо, но язык прилипает к нëбу. Пекин прикрывает глаза, успокаивая себя. Согласие сейчас не означает, что Цин выполнит эти требования. У них просто нет выбора пока что. "Война – это путь обмана, использования уловок и хитростей... поэтому сначала будь как невинная девушка – и противник откроет у себя дверь." Удволетворëнно приподняв уголки губ Лондон снова протягивает Пекину трубку и снова одëргивает, стоит тому потянуться за ней. Ещë одна странная игра. — Но думаю, такие вещи лучше обсуждать за столом переговоров. Займи своë место. Лондон не даëт больше никаких указаний, но напротив него пустует ещë один стул. Очевидно, в словах англичанина таится подвох. В комнате они одни, без хоть каких-либо секретарей, переводчиков, нет даже бумаг — так договоры не заключаются. Но Пекин пока не видит, где именно ждëт ловушка. Он подходит к стулу, отодвигает, намереваясь сесть. — Куда же ты? — останавливает его англичанин, удивлëнно вскинув брови. — Мне казалось, тебе всегда было не слишком приятно садится за один стол с варваром, — Уильям не злопамятный человек. Но память у него хорошая. — Так что не мучай себя. Займи своë место. Взгляд и лëгкий наклон головы указывают на пол, у ног англичанина. Юшенг будто в статую превращается, застывая на месте, пока внутри у него что-то крошится. Лондон эти душевные метания не слишком интересуют, он прокашливается, на что Пекин вздрагивает всем телом и подаëтся вперëд тяжëлым, неровным порывом. На колени опускается медленно-медленно, смотрит неотрывно и нечитаемо Лондону прямо в глаза. Только брови хмурит то ли несчастно, то ли неприязненно. Может даже просяще. Лондон тоже смотрит. Внимательно, оценивая. Лицо у Юшенга как у мраморной скульптуры: траурное и изящное. Не опухшее как бывает у зависимых людей, а просто больное — глаза сухие, красные от лопнувших капиляров, под ними синие тени. Выцветший шëлк его одежд остатками гордости разметался у ног англичанина. Весь он будто герой с картины Фюсли, только на странный азиатский манер. Лондон в очередной раз протягивает Пекину трубку, тот снова попадается на уловку — пальцы находят пустоту. — Нет. Ты разочаровал меня. Теперь для тебя всë не будет так просто. Теперь мою благосклонность нужно заслужить. Пекин проглатывает своë отвращение. — Чего ты хочешь? — Много чего. — Лондон оглаживает его скулу большим пальцем, задевая уголок губ. — Жаль дать ты способен не много. Англичанин легонько хлопает себя по внутренней стороне бедра. нет... нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет проклятые варвары. животные. Истерики не случается. Юшенг тянется к штанам англичанина, без лишних эмоций расстëгивает, только пальцы у него дрожжат по сумашедшему, когда касаются ещë мягкого члена. В конце концов, это даже логично — он должен показать свою лояльность. Рука Уильяма ложится ему на голову, зарывается в волосы. Будто ведëт по телу холодным лезвием, срезая кожу — с новой силой бьëт озноб, выламывает суставы. В прошлый раз Юшенг был под опием, когда эти руки легли на его тело, будто он уже был их собственностью. Пекин верил — будь он тогда в здравом уме, не позволил бы англичанину себя коснуться, не позволил бы вжать в мягкую россыпь подушек, не позволил бы чужой руке развести свои ноги. Теперь его разум чист. Теперь он понимает позволил бы, едва ли он когда-либо был в силах не позволить. Осознание повергает его в горькую и жгучую бессильную злобу. "Война — это путь обмана". Он оказался слишком высокомерен, чтобы заметить как за его спиной занесли клинок и слишком слаб чтобы его отразить. Он не смог защитить себя. Не смог защитить Империю. Страна в его руках разваливается, утопает в крови и опиумном дыме. Он слаб. Но это не самое страшное. Самое страшное, что это даже не отвратительно. От англичанина пахнет мылом, а от его одежды лëгким парфюмом. Он терпеливо ждëт пока Юшенг уймëт свою дрожь и пройдëт языком от основания до самого кончика полу твëрдого члена, пока губы обхватят головку и опустятся дальше. Нет слов, насмешливых и жестоких, нет холодных приказов. Ничего кроме шëпота тяжелеющего дыхания. Самое страшное, что Лондон сейчас почти его не касается. Руки англичанина, расплетают косу и перебирают длинные чëрные пряди (уже это ощущается слишком-слишком-слишком на болезненно, остро чувствительной коже, как пламя, и Юшенг тихо поскуливает на члене, хотя едва ли это заставит англичанина прекратить), придерживают в жесте, который можно спутать с заботой. Нет жëсткой хватки у него на затылке, нет болезненных, резких толчков, раздирающих горло. Юшенг сам встал на колени. Теперь — сам задаëт темп, быстрый, но рваный. Сам определяет глубину, помогая себе рукой, второй цепляется за одежду англичанина. Тот спокойно позволяет смять идеально выглаженые офицерские брюки. И думает Юшенг в этот момент не о том, во что ввергает Империю, а о том, как бы взять поглубже, провести языком по стволу, обвести им же головку так, чтобы поскорее закончить (чтобы его оставили наконец наедине с опиумным забытьëм). Челюсть начинает саднить, горло неприятно першит, даже при том что до конца он не принимает. Слюна и естественная смазка стекают по подбородку. Юшенг теряется во времени, забываясь в одной единственной мысли о том, чтобы доставить удовольствие. Дыхание Уильяма учищается, пока он не выдыхает особенно тяжело. Рука впервые давит Юшенгу на затылок, не давая отстраниться, пока семя брызгает ему на язык. — Глотай, — Уильям ловит Юшенга за подбородок, голос спокойный и твëрдый. Он глотает, подняв на англичанина ненавидящий, но ожидающий взгляд. — Молодец, — сдержано хвалит Лондон, проводя большим пальцем под нижней губой. Отпускает, вытирая руку о шëлк, и, дав Юшенгу наконец отдышаться, протягивает ему трубку. Пекин поспешно выхватывает еë из рук англичанина, боясь нового обмана. — Посмотри на меня, — тут же следует новый приказ, следом ещë, — Улыбнись. Покажи мне свою благодарность. Пекин складывает губы в улыбку, они липкиие и влажные. На языке отпечатался вкус семени. Лондон смотрит и, кажется, принимает эту попытку. Бледный, картинно измученный, так фальшиво благодарный Юшенг в его ногах выглядит правильно. Почти. Лондон уходит. Пекин остаëтся, переползает на стул, устало сжав голову руками. Он чувствует на себе грязь, но не может соскрести это липкое ощущение с кожи. Он чувствует себя разбитым и противно, до слëз жалким. Но он, разумеется, не плачет. Он поджигает трубку. Это повторилось снова. И повториться ещë. Раз за разом. Если он не сделает хоть что-то. И он сделает, правда сделает. Но не сейчас. Сейчас его ласкают мягкие облака молочного тумана и уносят в сладкие грëзы саблазнительного самообмана. Пару часов он не будет думать ни о своей слабости, ни о поражениях, ни о том, как встал перед англичанином на колени. Только о счастье, которое это принесло.