Столетие унижений

— …вот этот вкусный кусочек между Индией и Китаем, — палец ведëт по карте, разложенной на столе в одной из императорских спален. — Я уже придумал ему название… Индокитай! Лаконично, изящно, ёмко. А ты что думаешь? Лондон до зубного скрежета сдержано потирает переносицу рядом с пенсне. — О названии, а не об этом! Париж смотрит на него, улыбаясь совершенно нахально, надушенный чем-то цветочно-сладким и напудренный так, будто только выпорхнул из бального зала Версаля. К праздничному виду не хватает только бутылочки праздничного вина в руках — она уже на столе. Конечно, он то приплыл всего несколько дней назад. Это Лондон вечно носится как ужаленный с одного конца света на другой. — Думаю, что оно отражает величину воображения автора. Француз фыркает. — Мне кажется, или ты обижаешься? О, только не говори, что ты обижаешься! Это было бы так по-детски. Я в отличии от Вашингтона или Петербурга помогаю тебе, а не просто пользуюсь плодами чужой работы. Лондон тактично не говорит о том, что обошёлся бы и без французской помощи, как и о том, что цель нахождения здесь у Парижа далека от дружеской. Чем дольше продолжается эта бессмысленная борьба, тем больше падальщиков слетается на восток — на запах крови и маков. Присягни Цин, как Индия, Королеве Виктории всë было бы проще. Но павлин, увы, — глупая птица, гордо распускающая хвост на пепелище своей Империи. Это не вина Лондона. И портить отношения с союзниками из-за такой мелочи было бы нецелесообразно. Своё он всё равно получит. — Как точно сказано. Ещë одна моя победа и половина Китая окажется в руках русского императора. — Наша победа. И она стоит того, чтобы за неë выпить! Лондон отвечает сухой усмешкой на неискреннюю торжественность. Встречаясь взглядами, оба они думают о том, что другой совершенно невыносим. Переглядки прерывает стук в дверь. Париж, отвлекаясь, воодушевлено хлопая в ладоши зовëт стучавших войти. Двое англичан из экипажа служащих лично у Лондона, вводят пленённого цинца. Пекин. Переодет в неброскую одежду слуги — пытался бежать, но узнать его не сложно — такой же бледный и дёрганый как в их последнюю встречу. Он не сопротивляется, вскидывает голову и Лондон замечает темнеющий на скуле синяк. — Вы сделали? — Нет, сэр. Как вы приказали, «только задержать, пальцем не трогать». Значит, так на нëм отразился захват летнего дворца… Жаль, что на лице. — А император? Семья? — Не нашли. Те, кого удалось допросить, говорят, их Император отбыл в тот же день, как мы разбили их конницу у Тунчжао. Париж сокрушённо вздыхает: — Сбежал значит… Лондон с досадой цедит несколько ругательств себе под нос, но быстро возвращает спокойствие. — Благодарю за службу, господа. Прекращайте поиск и возвращайтесь к выносу архива. Этот человек сегодня же ответит за пытки и убийства, учинëнные над нашими товарищами. Нас беспокоить только по самым значимым находкам. Приговором по комнате разносится стук закрытой двери — маска на лице француза сменяется заострённым весельем. Он переводит взгляд на пленника, хранящего отрешённое, траурное молчание, будто игнорируя и их и своë присутствие в комнате. Париж не может позволить себя игнорировать. — Должно быть, чувствуешь себя ужасно глупо, будучи вот так выкинутым на произвол судьбы. И почему они бросили тебя? Решили откупиться? — голос его похож на мурчание, слова — на впивающиеся в тело коготки, — Оставили нам на растерзание? — Париж крадучись подбирается ближе. Пекин не отвечает, нервно поджимая губы. Запах цветов рядом для него — тошнотворно густой и плотный. Длинные пальцы вцепляются в подбородок, вертят. Глаза, синие, осматривают мягко, чуть сощурившись. — Красивый. Жаль, я не добрался до него первым. Я бы лучше следил за этим лицом. Лондон пожимает плечами: — Дело не в красоте. Поворот ключа — он запирает дверь изнутри, удостоверившись что Пекин это увидел. Ключ в ящике стола. Париж отслеживает беспокойное движение кадыка, то, как Пекин смотрит на Лондон — неотрывно и ожидающе, мелкие, будто судорожные, подёргиванья тела, и усмехается: — Конечно, красота для тебя слишком возвышенное понятие. Но "воображения" после истории со Штатами тебе стало не занимать. Лондон игнорирует передразнивание, отстукивает закаменевшие удары слов — ему хватает одного упоминания: — Раз подобные Филадельфии и Нью-Йорку только и думают, как укусить кормящую руку, кормить приходится меньше. Чтобы не хватило сил кусаться. Эта серьёзность только веселит Париж: — Ты ведёшь себя так, будто мы всё ещё воюем, а не управляем. Даже не знаю твой подход восхитительно смешон или до смешного восхитителен. — Он эффективен. — Посмотрим. — Полагаю, мы здесь для обсуждения условий моей сдачи, — неожиданно обсуждаемы решает подать голос. Париж удивлённо вскидывает брови, будто не ожидал, что пленный умеет говорить. Хихикает в кулачок. — Мы да. Ты нет. — Время обсуждений с тобой кончилось, — холодно подтверждает англичанин. — Какой в них смысл, если каждое новое соглашение ты либо отказываешься признавать, либо нарушаешь? Стоило мне счесть, что мы поняли друг друга, как Цин отказалась признать Тянь-Цзиньский договор. И это повторяется уже в пятый раз. Так дела не ведутся и мне надоело объяснять это. — Ладно, хватит пока нравоучений. Есть вопросы важней. — Француз обращается к Пекину, — Шам-пан-ско-е. Закрыто. Мне нужен ш-т-о-п-о-р, понимаешь что это? Здесь есть? «Нет. Здесь не пьют варварское пойло» — Пекин вцепляется горящим взглядом в француза. Ненависть клокочет в груди, взбурлившая от пренебрежения и от кипучей обиды, от жара унижения, с которым он жил все эти годы (которое прожигало его в злобе и скребло и выло в безрассудном страхе — он не смирился). Даже проиграв, он остаётся столицей Небесной Империи. Они не посмеют говорить с ним подобным образом. Ненависть клокочет, бурлит и пенится, выливаясь дëгтем и ядом. — Всем сердцем своим желаю вам им не подавиться, — шипит Пекин скинув пальцы с подбородка. На мгновение в комнате звенит тишина. — Вот как. Очень любезно с твоей стороны. Париж улыбается, но Лондон знает француза слишком давно и слышит, когда в его голосе скрежещет сталь — Пекин, очевидно, до сих пор не понял правил. Напружиненный как взведëный курок, Париж уходит к столу и, потребовав у Лондона палаш, одним театральным движением срезает часть горлышка с пробкой. Шампанское стреляет, брызги разлетаются стеклянной пылью. Выходит неровно — сколотые края бутылки опасно блестят на свету. — И верно, кому нужен этот штопор? — смеëтся француз, разливая шампанское по поставленным Лондоном яшмовым чашам. — Нужен только тост! — он торжественно поднимает чашу, — За нашу победу! Эту и все будующие. — За победу. Стучат импровизированные бокалы, шампанское хрустящим холодком спускается по горлу. Париж жемчужно скалится, соскальзывая взглядом к Пекину. — Выпьешь с нами? За победу. — Вашу? Мы ещë не признавали поражения. — Ну хотя бы глоточек. Француз, взяв шампанское, скользит ближе. Мягко-мягко. Гладит Пекин по волосам, закручивая пряди между пальцев, на что получает неприязненное одëргивание. С Лондоном цинец кажется более ручным — даже обидно. Париж доверительно заглядывает Пекину в лицо. Рука на затылке внезапно сжимается. — Ты главное не подавись. Париж запрокидывает Пекину голову, холодное стекло бьëт его по зубам, царапает дëсна. Пекин пытается вывернуться, но хватка в волосах держит стальным капканом и он только оставляет чëрные пряди в руках француза, оседая под давлением на пол. Париж ударом заталкивает бутылку глубже. Острые края обрубленного горлышка режут нëбо, язык, щёки; шампанское весело пузырится толчками выплëскиваясь прямо в желудок. Выплëскиваясь и выливаясь через край, через рот и нос, кислой липкостью на подбородок, на шею и грудь. Он не может дышать. Его ногти царапают кожу француза, оставляя кровоточащие полосы, пока Пекин беспорядочно старается отпихнуть то бутылку, то руку у себя на затылке. Он пытается кричать, но начинает лишь сильнее захлëбываться. Лондон смотрит. Смотрит. И выхлëбывает каждую черту ужаса и упоения застывших перед ним. Париж яркий, искрящийся, контрастный — его действия тоже. Уильям любит контрасты. Он смотрит (личное представление, театр одного актëра и зрителя). И рот его кривит сдержаная усмешка: — Захлебнëтся. Париж отвлекается, ослабляя хватку. Остаток игристого выливается на пол, куда Пекин блюëт, тут же высвободившись. Шампанское мешается с кровью и желчью в желтоватую с красными прожилками массу. Он остаëтся сидеть в кисло воняющей жиже, глядя на расплывающийся пол. Пытается дышать. Просто дышать — лëгкие горят от нехватки воздуха, но каждый вдох отдаëтся болью и булькающим кашлем. Спазм пережимает горло. — Не захлебнулся, — констатирует Париж. — А какая прекрасная могла бы быть смерть, знаешь! Захлебнуться лоран-перрье в постеле с двумя красивыми мужчинами. Я как-то умер почти так же, только с женщинами. Лондон качает головой. Он думает, что Париж подозрительно быстро оставил свою игру, но комментирует только: — Мы не в постели. — И это нужно исправить. Пекину приказывают прополоскать рот. Чаша с водой стучит по зубам — он выполняет. Приказывают раздеться, обтереться той же одеждой. Ткань противно примокла к телу — он колеблется. Приказывают лечь на кровать. И голове у Юшенга взвинчивает и переклиниват. Они не посмеют. Не посмеют, он не позволит. Всë проходит в минуту. Тело не хочет сопротивляться — он заставляет, срывается с места. Ключ в ящике стола. Юшенг успевает схватить его, увернуться от тянущихся к нему рук (тянущихся из подземной темноты, когтистых, покрытых кровью и налипшей на кровь землëй), кинувшись к двери. У него несколько мгновений преимущества. Всего несколько. Сердце стучит в горле. Юшенг вгоняет ключ в скважину одним нажимом. Повернуть не успевает. Сзади его дëргают за волосы с такой силой, что он падает. Затылок глухо ударяется о пол, боль ослепляет резью в глазах. Перед взглядом довоятся и троятся ботинки француза — мир плывëт, но Юшенг сквозь мутную пелену рвëтся обратно на ноги. Пульс всë ещë стучит в висках. Попробовать снова. Юшенг обещал себе — они не посмеют. Не посмеют, он не позволит. Не успевает — удар в спину опрокидывает его. Юшенг бьëтся подбородком, клацнув зубами. нет. нет… нет… Ещë несколько ударов с холодным расчётом попадают по бëдрам. Юшенг изворачивается, пытаясь встать. Колено англичанина давит ему между лопаток, прижимая к полу. Загривок холодит сталь, показательно врезаясь в шею до первой крови. Юшенг замирает, дышит часто и мелко, загнано. — Вы не посмеете! — голос скачет до истеричных высот, — Я столица Небесной Империи. Только попробуйте! Я убью вас, я скормлю псам ваши кишки. — Ну зачем ты так, мы ведь тебе слова плохого не сказали бы, не начни ты грубить, — мурчит Пьер. Юшенг вскидывает на него горящий ненавистью взгляд, нездоровый и лихорадочный. — Не смей. Так. Со мной. Разговаривать. Англичанин вдавливает его в пол, предупреждая. — Уилли, мне кажется, он совсем нас не понимает, — притворно сокрушается Пьер, наступая цинцу на руку каблуком. Нажимает до грани с хрустом. — Прийдëтся объяснять на пальцах. Юшенг с шипением, сдирая кожу выдëргивает руку из-под ботинка. Снова, точно собрав силы или решимость, он изворачивается под коленом англичанина и хватает его руку, пытаясь вырвать оружее. Уильям сильней — лезвие врезается глубже, кровь стекает по шее. Уильям, до этого только присекавший и не вмешивающийся, хватает и выкручивает его запястье. — Видно и правда прийдется. И почему ты каждый раз принуждаешь меня к насилию? Пьер фыркает так, будто вопрос обращëн к нему. Палаш исчезает, следом и давление на грудь. Юшенг успевает диким зверем рвануться к свободе, прежде чем англичанин вздëргивает его вверх за руку. Половина тела отрывается от пола, пока другую удерживает прижимая к земле француз. Юшенг выгибается, яростно вырываясь из захвата. Свободной рукой он целится англичанину в пах, но Пьер перехватывает удар. Лишëнный иной кроме трепыхания и барахтанья возможности борьбы, Юшенг пойманой за крылышки птичкой повисает в воздухе. — Я начинаю думать, что тебе это нравится. Прими к сведению, за пределами этой комнаты приказ «не трогать» в отношении тебя больше не действует. — Уильям говорит это так же спокойно и въедлево, как если бы обсуждал любую сделку, заключенную с Цин раньше. Но в этот раз он ломает Юшенгу пальцы. Два начиная с мизинца. — Посуди сам, два это не так уж и много. Вот к примеру четыре, — под злое шипение Уильям ломает следующие два пальца, — или, скажем, пять, — и выворачивает большой, — было бы куда неприятней в твоей ситуации. Англичанин даëт ему отдышать до момента, пока не затихает стук крови в висках. И сворачивает запястье. Вскрик прорезается сквозь сжатые зубы — боль на контрасте кажется ярче. — К тому же, все мы здесь рассчитываем получить что-то. Например, для тебя это возможность не быть сожжëнным, как только мы возьмём город. Юшенга замирает, прекращая барахтаться в попытках освободиться. Глаза его, опущенные в пол, стекленеют почти животным ужасом — угроза пробуждает воспоминания настолько яркие, что Юшенг чувствует запах горящей плоти. Своей плоти. Даже если ему удастся скрыться от занявших дворец солдат, город останется на месте. И никто не встанет на его защиту. — Весьма щедро, верно? Уильям перехватывает руку у локтя. — Нет! Ты не сделаешь этого, не сможешь. Только попробуй… — Обязательно попробуем, раз ты просишь уже второй раз, — весело фыркает француз. Англичанин слегка поднимает уголки губ в ответ Пьеру и скручивает руку с такой силой, что локоть выходит из сустава. Крик раздирает горло, сипит и булькает под чавкающий хруст порванных связок. — Смогу. — когда-то с тем же звуком ломались кости под латными перчатками — память мышц не стирается. — И, поверь, сделаю. Если ты меня вынудишь. Юшенг вскидывает голову. Взгляд сквозь муть слоящегося мира, вдоль кривых углов, в которые слиплись кости его руки, находит лицо англичанина. Но не находит на нëм признаков серьёзного напряжения, будто вывернуть не хрупкий сустав для Западной столицы — не трудность. С такой же лёгкостью француз смог удержать все его попытки вырваться. Слизь страха всасывает внутренности — осознание их всесилия в сравнении с ним пугает больше сломанных костей и вывернутых суставов. Первая и Вторая колониальные столицы мира — у них есть могущество и власть. У Пекина нет ничего. Пропасть давно была очевидна, но она раскалывала мир Юшенга проигрышами на далëких полях сражений, договорами, которые навязывали его стране, словами, которыми его принуждали к действию и теми, что принадлежали ему самому, впервые явленная таким откровенным и безобразным способом. Он понимал свою слабость, но восточная мудрость, давая надежду, расказывала, как слабость обращается в силу. Слабость, но не бессилие. Он не был настолько беспомощен даже перед Есугеем, который сжëг Пекин до самого основания (чтобы на могиле, на сдобренной жжёными костями земле отстроить заново — и кости обросли мясом, но прежним Юшенг не стал). Тогда он сражался и проиграл. И монгольская династия заняла трон, но подчинилась ханьской традиции. Объединенная Небесная Империя стала центром мира, а Пекин — центром Небесной Империи. Он был подобен жёлтому дракону. Но у восточных драконов нет крыльев и лишённые силы они неизбежно падают с неба. На месте выварившейся ненависти в груди взбурлило отчаяние. Чëрное как сажа и копоть на его костях, и вязкое как смола. — Прекратите, — голос взвинчивает и переламывается, — я понял, хватит. — Понял? — Уильям впервые сменяет равнодушие подобием интереса. — Чтож, и в чëм была твоя ошибка? — В нарушении наших соглашений. Но я не… — Неправильно. Англичанин выбивает ему плечо. Юшенга хватает только на то чтобы взвыть, засучив ногами по полу — тяжесть пропадает и теперь его вдавливает в землю только собственная ничтожность. Его опускают на пол, рука со стуком падает рядом. Он вздрагивает. Холод налипает на тело, под кожей наливается и набухает свинец. Ключа в замочной скважине уже нет. Может быть, если обваляться в рвоте им станет противно к нему прикасаться. Впрочем, если им станет противно к нему прикасаться, его, вероятно, всё же сожгут. Волосы дëргают вверх, заставляя Юшенга посмотреть в лицо англичанину. — Истерика кончилась? — Да, — ответ глухо прокатывается по горлу. Молчать нельзя. — Хорошо. На чëм мы остановились? — На кровати, — всплывает откуда-то голос француза, мягко царапает. Поворот головы открывает вид на чëрный силуэт его спины, окружённый золотым свечением. Пьер что-то ищет в кожаном портфеле у стола. — Точно. Ложись на кровать. Юшенг начинает подниматься, пошатнувшись. Пол под ногами растрескивается и превращается в битое стекло по которому лежит его путь. Англичанин больше не говорит, не смотрит. Проходит мимо — к кровати. Ждëт. Юшенг следует за ним. Следует и опускается рядом, точно на привязи, волочится по шëлковым простыням, подползая ближе. Под ним не кровать, а пропасть. Каждым шагом он проваливается вниз, останавливаясь между ног англичанина. Медлит. Уильям не позволяет этого — накрывает его ладонь и кладëт на свой пах, ведëт вверх и вниз, твëрдо, заставляя чуть сжать через ткань. Другая рука давит на затылок и Юшенг, прогнувшись в спине, прижимается лицом к возбуждению. Смотрит на англичанина снизу вверх, сглатывая нервно под взглядом потусторонне холодных глаз. Движение будто режет, слюна мешается с кровью. — Больно? Не волнуйся, я дам тебе лекарство. Когда ты заслужишь. Я хочу быть уверен, что в этот раз мы достигли понимания. Подумай над тем, в чëм была твоя ошибка и что должен делать, чтобы больше не допустить её, пока будешь приносить извинения. Юшенг закрывает глаза, прячась от безысходности и кивает, потираясь щекой о член. Через ткань, но ткань быстро исчезает, стянутая англичанином, и он потирается уже кожей о кожу. Горячую, пахнущую мылом и возбуждением. Не в первый раз — Юшенг знает, что это будет терпимо. Поднимаясь от яичек, он покрывает член слюной, влажно, липко, вбирает головку губами. Хлыстом по нервам бьëт слетевший с губ англичанина вздох. Юшенг не останавливается. Жажда обещанного облегчения толкает опуститься на член глубже (он не признается себе в этом, даже сейчас не признается) пока тот не упирается в заднюю стенку горла. Юшенг давиться и поднимается, но не медлит, опускаясь вновь. Это терпимо. Это можно просто пережить. Кровать проминается. Вздрагивая Юшенг ощущает прохладные ладони, скользящие по бëдрам. — И кто из вас настолько нетерпеливый, что не смог подождать меня пять минут? — мурчит сзади француз. — Молчите? Тогда я найду виновного сам. Руки, незнакомые и непредсказуемые, поднимаются на талию, исследуя с игривым интересом: обведут по кругу сосок, ущипнут под рëбрами и за выступающую тазовую кость, пощекочут внутреннюю сторону бедра. Юшенг откликается дыханием, частым-частым, напряжëнным. Старается не сбивать темп движения головой, когда сверху слышится недовольство. Француз выливает на пальцы масло, пахнущее сладостью и цветами, так же как его духи, корицей и перцем. Ладонь ложится на член Юшенга, ведëт вдоль. Снова и снова. Обводит головку, опускается, и дальше, с нажимом гладит под мошонкой. Кожу горячит жгучим покалыванием, расходящимся по телу вместе с пульсацией боли в руке. Слабым, но Юшенг беспокойно дёргается от прикосновения как от огня. Это не ласка, это издёвка. Пренебрежительная и унизительная. — Вот кто этот нетерпеливый виновник, — насмешливо тянет Пьер. — А я уже, грешным делом, подумал на Уилли. — Вечно все бросают в меня обвинения, — он холоден, но корку льда прорезает хрипотой жара. С пошлым хлюпаньем англичанин снимает Юшенга со своего члена, глядя в глаза, говорит вкрадчиво, — Забывая, что винить в своих бедах можно только себя. Вместе с тем как эти слова въедаются в кожу, пальцы, сразу два, проникают в тело. Юшенг открывает рот в беззвучном вздохе, сводит брови как-то беспокойно. Взгляд англичанина впивается в него будто в желании вытянуть ци, само дыхание жизни, а позади спину гладит бархатный шëпот француза (от них не скрыться): — В следующий раз за нетерпеливость я тебя накажу. Пальцы двигаются внутри, сгибаясь, трут, собирая щекочущее томление. Юшенга бьëт скручивающий суставы озноб, страх и отчаяние и в этой беспросветности его тело решает уцепиться за единственное, что не несло бы страдания. Боль не может перебить это ощущение, слишком неподвижная в покое и его член, робко, отвечает на касания, умелые и точные, и неизбежные. Юшенг опускает голову, всхлипнув от отвращения. Его предало даже собственное тело. В своей же стране у столицы не осталось контроля ни в чëм. — Просто сделайте уже, что хотели, — протест выходит тихим и хриплым. жалким. — Я пленный, а не ваша игрушка. — Ты игрушка, — пальцы проходят по простате, заставляя Юшенга вздрогнуть. — Невозможно принудить человека к наслаждению. А ты течëшь и таешь, — два движения руки на члене, — будто маленькая оловянная куколка. Англичанин хмыкает, оценив сравнение как точное. На лице цинца проявляется проблеск злобы, но Уильям его присекает: — У тебя плохо получается рассуждать, — рука снова жëстко давит на затылок. — Займись тем, с чем справляешься лучше. Юшенг пропускает член в рот. С каждым разом унижения заходят всë дальше, и он не знает как глубока окажется эта бездна (у бездны нет дна). Дурманящий запах цветов впитывается в кожу, до того пахнущую храмовыми благовониями. Рука на члене ускоряется. Пальцы продолжают входить и выходить, сгибаются, нажимают, ласкают, гладят. Голова от их умелых движений заполняется дымным жаром, настолько едким, что он сливается с приступами ломоты в одну пугающе мощную пульсацию, выгинающую ему позвоночник. боль и удовольствие меняются местами, сливаясь и снова расходясь в две крайности, подобные двум началам, противоборство которых заставляет существовать этот мир. Юшенг путается в своих ощущениях и захлёбывается в накатывающих на него волнах. Он теряет темп движения головой, а это все никак не заканчивается, лишь нарастает и нарастает. — Не отвлекай его, — звучит сверху раздражённо. — Это должно быть не... чем ты вообще занимаешься? — Любовью, — Пьер тянет бархатно, сладко, — Или это понятие тоже для тебя слишком возвышенное? — но сцепляется взглядом с англичанином неотрывно. Уильям уязвленно цыкает. — О, не расстраивайся, я покажу тебе что это такое. Рука скользит по позвоночнику Юшенга к затылку. Сжав волосы, медленно-медленно-медленно тянет вверх. Задержавшись, опускает резко. До самого основания, вдавливая цинца в светлые волосы на лобке. Юшенг дышит мелко, все усилия тратя, чтобы не напрягать горло и не начать давиться. Большее всё равно вне его власти. Уильям насмешливо выгибает бровь: — Показал? Двигайся. В том, что ты задушишь его моим членом мало возвышенного. Пьер двигается. Но не насаживая цинца на член ртом, а проезжаясь по простате. Плавно и с нажимом. Юшенг, не выдержав, стонет — тщательно настроеный инструмент. Член в горле заглушает звук до мычания. Вибрация проходит по стволу, и Уильям выдыхает со смесью удивления и восхищения, запрокинув голову. — Видишь, Уилли, любовь творит чудеса... Юшенгу хочется взвыть, но он только снова слабо мычит вместе с толчком внутри, проклиная себя, когда слышит сверху блаженный вздох. Действительно, не человек, а вещь без воли и чувств. игрушка — смирная и безмолвная. За вздохом с губ англичанина срывается ворчание. Он поправляет пенсне как недовольный мальчишка. Пьер скалится хитрой улыбкой: — ...et ravage. Хочешь, чтобы он сделал так ещë раз? Не отвечай, я знаю, что хочешь. Уильям закатывает глаза. Но не возражает. Довольный тем, что ему удалось сбить с англичанина невозмутимость, француз продолжает движения пальцами, одновременно опуская Юшенга на член. Размашисто и с оттяжкой, позволяя нормально вдохнуть через раз. Юшенг податливо расслабляет горло, проглатывая всë, что в нëм оставалось способного к сопротивлению. Сознание расплавляется и расплывается по краям. Челюсть немеет, слюна стекает по подбородку вместе с кровью и естественной смазкой. Это больно, всë ещë больно и унизительно. И даже то, что боль кажется почти незначительной, когда колени разъезжаются на простынях, а бëдра дрожат и дëргаются, пытаясь податься навстречу острой истоме, он не может принять за благо. За сладостью цветов — свинец под кожей, за ним — сажа вины и ненависти. Хлюпанье сливается с задавленными вздохами, хрипами и тяжëлым дыханием сверху в ужасающую какофонию. Она начинает звенеть в мурашках на позвоночнике, когда Уильям кончает. Ощущая вязкую жидкость во рту Юшенг в страхе снова начать захлёбываться подаëтся назад и не встречает сопротивления. Семя попадает на лицо, стекая белёсыми каплями. Он замирает, хватая ртом воздух. Взгляд англичанина, затуманеный оргазмом, задумчиво мажет по влажным, дрожащим губам, дорожкам семени на щеках. Под трепещущими ресницами влага в чëрных глазах выглядит томно. — Какой же ты грязный. — Уильям изламывает губы чем-то отличным от презрения, его взгляд не заостряется, но продолжает изучать. — Давай покажем тебя Пьеру. Пусть сам наслаждается плодами своих усилий. — С радостью, раз уж вы позволите, монсэр. Сквозь горько тлеющее возбуждение Юшенг понимает с настороженностью, что пальцы выходят из него. Он должен испытать облегчение. Но облегчения нет — только тянущий жар вокруг образовавшейся пустоты. И стыд бесполезный уже. Его переворачивают на спину, словно куклу. Юшенг только успевает сипло вскрикнуть, когда выломанные суставы угловатой грудой падают на простыни. Напротив — морская бездна синих глаз. Колени разводят в стороны, руки француза соскальзывают вниз по внутренней стороне бëдер — дрожь прорезает тело. Вероятно, со стороны они выглядят как любовники. Юшенг с тревогой чувствует горячую головку, проскальзывающий между ягодиц. Ему не дают времени на осознание — член проталкивается внутрь. Резко, до помутнения перед глазами. Не от боли — он хорошо смазан и растянут — от того, как его тело хотело этого ощущения горячей наполнености. в котором так соблазнительно было бы раствориться. Подавившись воздухом, когда Пьер начинает движения, Юшенг опускает взгляд к месту, где соединяются их тела. Там, из-под его бледного впалого живота, между выдающихся костей таза проступают сквозь тело очертания члена. Бугорок пропадает и снова натягивает кожу с очередным толчком. И снова. Резко мотнув головой, Юшенг тонко всхлипывает. Это выглядит отвратительно. Противоестественно, будто живот вот-вот распорют изнутри. Не удивительно, что его тело так легко отзывалось на толчки, если оно даже внешне подстроилось под форму члена. Он закрывает глаза, чтобы не видеть этого уродства, откидывает голову назад, на колени англичанина. Рука Уильяма перебирает его волосы и в монотонном поглаживании Юшенг находит некоторое успокоение. Француз не позволяет ему в этих прикосновениях забыться. Сдвиг бëдер в поисках нужного угла, и член Пьера вновь касается того места внутри, которое заставляет Юшенга открыто застонать. Глаза распахиваются, блестят звëздами на фоне ночной черноты. Он ловит ртом воздух, приоткрыв точно просяще. Разве можно этой просьбе отказать? Пьер накрывает губы Юшенга, неподатливые и солëные своими. Уильям отворачивается, скривившись — боже правый, в этом рту только что был его член. Поцелуй выходит с привкусом крови и кислости. Сминая и прикусывая, француз толкается языком к нëбу. Страстно, требовательно. Красиво — Пьер всегда красив, что бы ни делал. Взглядом, смазанным, он цепляется за англичанина. Грудь француза тяжело вздымается, язык медленно собирает кровь. Красную. — Хочешь попробовать? Уильям не смотрит на губы — выше. Иных синева глаз француза затягивает в морские пучины. Иные говорят, в морях под толщей вод скрываются монстры. Но англичанин знает, что монстрами называют всего лишь успешных хищников. — Если мне понравится, я захочу больше, чем только попробовать. Я заберу всë. — Самонадеянность я не поощряю, — смеется Пьер, наклоняясь ближе, не к Уильяму — снова к Юшенгу. Открытая шея манит его как вампира. Пьер прикусывает выступающий кадык, царапая дыханием, лукаво заглядывает в глаза англичанина. Снизу вверх. Тот смотрит до жадного цепко — ответный взгляд Уильяма как приказ: «не останавливайся». Пьер не останавливается. Спускается поцелуями-укусами по шеи к ключицам. С каждым разом жемчужные зубки сжимаются всë сильней. Маки прорастают на бледной коже. Юшенг мечется в продолжающих перебирать волосы руках как в паутине. Дышит надрывно. Когда вместе с болезненными ласкамии и точками внутри, рука добирается до члена, он захлëбывается в вязком как патока жаре. Он хочет просить остановить это, но только стонет, снова и снова, ловя воздух открытым в блаженстве ртом. Окружённый хлюпаньем, исходящим из собственного тела и душным запахом ядовитых цветов Юшенг с хриплым вскриком кончает. Кончает и волны захлëстывают его и бьют. Он замирает на пике, но движения внутри не прекращаются, настолько чрезмерные, что перекрывают дыхание. Юшенг, и без того слишком чувствительный, после оргазма будто превращается в подрагивающий и поскуливающий обострённый нерв. Каждый толчок теперь набегает волной горящей под кожей агонии. По телу расходятся судороги, взгляд заволакивает слезами. Юшенг мычит, его конечности приходят в беспорядочное движение, он дëргается, ударяя француза коленом в непроизвольной попытке оттолкнуть. Пьер шипит как рассерженный кот, но его взгляд в продолжение игры остаëтся искрящимся и мягким, только губы изламываются капризно: — Что я говорил про нетерпеливость? Юшенг вздрагивает, его ноги вытягивают и удерживают у головы руками англичанина. Бьющее искрами, чрезмерное и болезненное вытряхивает из него все подобия мыслей. Француз двигается в нëм почти зло, впивается в шею, кончая. Игривое выражение с лица Пьера пропадает. Пропадает и он сам — перетекает с кровати на пол. Бутылка из-под шампанского укатилась в угол комнаты. — Уилли, будь любезен, закрой ему глаза. И пусть встанет обратно на четвереньки. Всë начинает происходить слишком быстро для онемевшего разума Юшенга — он ещë даже не отошëл от оргазма. Мир закручивается в водоворот. Уильям переворачивает его, дëргает вверх под бëдра и коленно-локтевую Юшенг принимает уже сам, чувствуя свою раскрытость и влагу. Покрывало под взглядом рябит, собирается волнами. Треск ткани рвëт спасительную завесу, ограждавшую Юшенга от реальности. Он осознаëт слово «наказание» в речи француза. — Но я ничего не сделал, — на бунт сил не осталось, осталось на усталое непонимание. Он мог поклясться, что ничего не сделал. Совершенно ничего, что могло бы дать им повод. Англичанин завязывает Юшенгу глаза. Темнота — толща воды, он не падает больше — тонет. — Подумать только, он обвиняет меня в несправедливость! Ты слышал, Уилли, какая нелепость? Звук совсем близко, пальцы впиваются в бедро — Пьер снова позади, давит острым горлышком. — Если тебя наказывают, значит что-то ты сделал. Юшенг вскрикивает на секунду раньше, чем бутылка входит в него. Стекло двигается то ли мучительно то ли спасительно медленно, по миллиметру. Юшенг упирается лбом в сжавшую простынь руку — боль ворошит и царапает внутренности, холодная и жёсткая, и острая. Он чувствует кровь изнутри. Недостаточно много, чтобы истечь — проталкивай Пьер бутылку быстрее, быть может, повреждений было бы достаточно. Или будь он человеком. Юшенг не знает, рад ли он этому. в загробном мире диюй души проходят через страдания чтобы достичь искупления. но по сути западного ада страдания бесконечны и бессмысленны, ведь на западе души не знают перерождения. юшенг помнит, какое лекарство обещал ему англичанин — это лучше смерти и почти похоже на вознесение. Горлышко прорезается всë глубже и когда тонкая часть оказывается в теле полностью давление не прекращается. Отвращение и страх скручивают в животе тугие узлы – Юшенг видел ширину этой проклятой бутылки. Он дёргается, пытаясь отползти, но рука спереди останавливают его, предупреждающе сжимая здоровое плечо. — Подождите, — голос осевший, надорванный, — вам ведь не будет приятно, если порвëте, слишком свободно, не надо. — Надо, — обрывает Уильям. — Как иначе добиться твоего послушания? — Но я послушен! — Нет. Ты всегда думаешь, как меня обмануть. Давление становится сильнее, мышцы растягиваются до какого-то, кажется совсем безумного предела, а бутылка всë продолжает быстро расширяться. — Не надо! Не надо, пожалуйста, простите! Простите меня, я виноват, я не хотел, пожалуйста. Водоворот боли и унижения прибивает к рыхлому илу и песок наполняет рот с первыми словами мольбы. Юшенг не сразу понимает — мышцы продолжают судорожно сжиматься вокруг стекла вызывая боль, но сама бутылка не двигается. Он вскидывает голову удивлённый и неверящий, будто может увидеть что-то кроме тëмной пустоты. И из тëмной пустоты к нему тянутся щупальца слов: — В чëм была твоя ошибка? Юшенг с надеждой спешит зацепиться за подаренный ему шанс, перебирая все слова и действия англичанина в памяти. — В неподчинение. В высокомерие? В грубости? Я вëл себя непочтительно, я оскорблял вас своим поведением. Я помешал вам вести бизнес. Я был не справедлив с вашими людьми, мы не должны были так жестоко поступать с послами, но я не знал, — знал, — я не хотел, — хотел, но ему не нужны были люди. юшенг ждал, пока в плен попадёт лондон. — Неправильно. Пьер позади хмыкает, но ничего не говорит — резко вдавливает бутылку в сопротивляющееся отверстие. По бëдрам стекает кровь — он рвётся, снаружи точно. Кричит, воет, содрогается и скручивается. Когда руки перестают поддерживать его Юшенг заваливается на бок, неловко падая с кровати. у бездны нет дна, даже морской. На полу, снова, всë таком же холодном и твëрдом, Юшенг медленно сползается в поскуливающий комок. Хватает ртом воздух. В голове вой и вата, и темнота. Чей-то ботинок несколько раз поддевает его под рëбра: — Лезь обратно, — обрушивается сверху. «Лезь». Любое, даже самое осторожное движение режет болью внизу живота. Ему удаëтся подняться на четвереньки, их подобие — одна рука всë ещë висит мëртвым грузом. Кровать Юшенг нащупывает вслепую, периодически заваливаясь на бок. Не решается снять повязку — думает — глаза могут и выколоть. Шëлковые простыни скользят под пальцами, не дают зацепиться. Ноги, ослабелые и дрожащие, не слушаются, расползаются. Он почти впадает в отчаяние, собирая всю волю, чтобы оттолкнуться от пола и залезть наконец на кровать. На кровать, где его продолжат насиловать. Пьер звонко смеëтся. — Извини, извини. Я стараюсь не смеяться над увечными, но он так умилительно хватался за простынь, беспомощный как щеночек. Уильям за волосы стаскивает Юшенга обратно на пол. — Упал? Лезь ещë раз. Вязкое чувство беспомощности сдавливает грудь, ил забивается глубже — в желудок и лëгкие. Сквозь туман тошнотворной боли Юшенг опять ползëт к кровати, чувствуя стекающую к коленям ржавую кровь и слыша, как рассыпается в воздухе хрустальный смех. Бутылка застряла точно намертво, сдавленная спазмированными мышцами. Ему почти удаëтся залезть на простыни, когда в волосы снова впивается рука. — В чëм была твоя ошибка? Юшенг лихорадочно ищет ответ. Мысли колют-царапают, сыплятся-осыпаются. — Я пытался вас обмануть? Я не хотел, это новый Император принял решение не пустить вас в Байхэ, я был против… — Неправильно. И ты снова врëшь. Я знаю, что ты выпрашивал у России оружие через старое знакомство с Москвой. Интересно вышло, ружей тебе не дали, а территории потребовали. А ведь всë могло бы решиться благоприятно, попроси ты моего покровительства. Теперь, к сожалению, поздно. Волосы резко тянут назад. Юшенг падает на переломанную руку, взвыв. Его начинает трясти от безысходности: он надеялся пережить, перетерпеть это, дождаться момента, когда всë закончится — последняя линия обороны внутри него самого. Но ил уже залепил глаза и уши, земля сошлась над головой, а конец не приближается (потому что у бездны нет дна). — Красиво воешь, ну точно как собака, — мурчат сверху, — Может ты ещë гавкать умеешь? Давай, погавкай! Голос! Юшенг молчит. Остаточная попытка сопротивления или за пеленой боли не может понять смысл приказа? Уильям усмехается, качает головой, но видя расстроенный и обиженный взгляд Пьера вздыхает. Присаживается перед дрожащим телом, доставая из внутреннего кармана тëмный пузырëк. — Читай. Повязка с глаз Юшенга поднимается на лоб. Он слепо моргает, пытаясь сфокусироваться. Перед лицом маячит этикетка с надписью на английском: «Лауданум. Содержит на каждую жидкую унцию 45,6 гранул опия и 47% спирта. Приготовлен с максимальной тщательностью из лучших ингредиентов…» Дальше ему прочитать не дают — Уильям видит загоревшийся взгляд и поднимает пузырëк. — В чëм была твоя ошибка? Надежда, только-только искрами осветившая взгляд, потухает, вместо неë накатывает обречённость. Юшенг чувствует себя измотанным клубком нервов, последние десятилетия запертым в цикле паранойи и беспомощности, в попытках избежать неизбежное, отвратить неотвратимое — каждая частичка его существа переворачивается и перекручивается при виде лекарства. Юшенг запутался и не понимает, что должен сделать — он испробовал уже кажется все варианты ответа. Вероятность новой ошибки пугает до цепенения. — Не знаю… Я не знаю… — Вот именно. Ты не знаешь, — подтверждает Уильям, — Но пытаешься вести себя так будто знаешь. Ты много на себя берëшь. Ты думал, что ты сильнее, чем ты есть. Ты думал, что ты умнее, чем ты есть. Ты слишком много думаешь. Теперь попробуй ответить ещë раз. В чëм твоя ошибка? — Я… — начинает он, тут же осекаясь. Не думать. Любой ответ, который он придумает, будет неправильным. — В чëм угодно, если вы скажите, что это была ошибка. — Хорошо. И что ты должен делать, чтобы больше её не допустить? — То, что вы скажете. — Я говорю: гавкай. Я знаю, ты хочешь получить моë поощрение. Юшенг хочет. И, в конце концов, они всë равно заставят его. Он гавкает. — Какой молодец! Умница! — Пьер радостно хлопает в ладоши. — Такой умный щеночек заслуживает награду, — Уильям отдаëт французу пузырëк, когда тот протягивает руку. — Давай, иди сюда. Открой рот. Юшенг бросает на англичанина неуверенный взгляд, но поспешно подползает к Пьеру, с готовностью приоткрыв рот. На его глаза снова опускается шёлковая темнота, губ касается стеклянный холод, но этот холод не обещает боль — избавление. По телу мелким покалыванием расходится предвкушение. Капли: едкие, горькие, терпкие, дразнящие, желанные — всего пять, падают ему на язык. А затем пузырëк отнимают от губ. Юшенг слепо тянется следом, но его останавливает ботинок, упирающийся в грудь. Пьер сидит на кровати закинув ногу на ногу. Вскидывая голову, смотрит неотрывно куда-то Юшенгу за спину, выгибается изящно, опираясь на руки. Огни свечей играют томными бликами в его тëмных глазах. Носок сладко пахнущей туфли скользит выше, поддевая подбородок, прижимается к губам. — Целуй, — приказывает Уильям откуда-то сзади. Хриплая острота прорезает его голос, и Пьер растягивает губы в улыбке. Юшенг целует, с отрешённостью чувствуя вкус обувного крема. — Теперь колено. Выше. Выше. Продолжай. Ты так и не принëс месье де Сенье извинения за оскорбление. — Как приятно, что вы заботитесь о моих чувствах, сэр Уильям Темзенд, мой рыцарь в сияющем пенсне. Пьер колет булавкой-улыбкой. Еë острота сминается прикушенной губой, когда цинец оставляет мокрые поцелуи сквозь ткань. Лижется и тычется носом — щеночек выпрашивает внимания. Пьер находит это жутко умилительным. Как тут устоять? Ладони сжимают лицо Юшенга, отнимая от паха, притягивают. — Прости, Уилли, но он такой хорошенький сейчас, ничего не могу с собой поделать. Уильям пожимает плечами, принимая отказ с поразительной способностью делать вид, что ему это всë и не надо было. Отходит к столу — выпить воды и составить по памяти ответы на последние рабочие письма. Раз понимания с цинцем они уже достигли, пусть Пьер развлекается как хочет. Француз и до этого в общем-то занимался тем же. — Правда? Ты ведь хорошенький щеночек? Повиляй хвостиком, — оглаживает по спине бархат слов. Юшенг белеет, осознавая, что хвостик — это торчащая из него бутылка. Он неловко дëргает тазом из стороны в сторону. Привкус настойки близкий и вязкий как безумие. Пьер продолжает ворковать сюрреалистичную бессмыслицу, гладя его по голове. За зубами горит мольба, но урок терпеливости Юшенг запомнил. Он молчит, только выламывает в просящем выражении брови. Искренне. Покорный и жаждущий. — Хороший мальчик. Я покормлю тебя с рук. С улыбкой Пьер выливает настойку на пальцы. Несколько капель чертят дорожки к запястью и падают на пол. Юшенг не видит и когда эти покрытые жидким опиумом пальцы подносят к его губам, он жадно принимает предложенный дар не в силах больше вынести ни одно из скручивающих его ощущений. Рот наполняется слюной, спирт щиплет раны на языке. Пальцы скользят по ним точно втирая настойку в кровь. Он проскальзывает языком между, чтобы вылизать каждую фалангу и чувствует сладкий вкус молочного тумана в голове. Еë приятно кружит лëгкая морская качка. — Какой жадный! Милый, ты понимаешь, что облизываешь мне руки, после того, как ими же твои внутренности превратили в кашу? — его голос пружинит и звенит, уголки губ ломаются вверх, но насмешка не касается взгляда. — Восхитительно, а я уже думал, будет не весело. — Пальцы оставляют мокрый укус на лице, потрепав за щеку, — Не бойся, я ещë награжу своего послушного щеночка. — Моего. — Твоего. Пьер выливает настойку мимо ладони — на пол. — Пролилась! Какой ужас! Мы устроили из-за тебя такой беспорядок! Ты ведь уберëшь здесь? Юшенг поспешно кивает, боясь упустить заслуженную награду. — Тогда слизывай, — довольно шепчет Пьер, его дыхание касается губ. Юшенгу всë равно. Он, пошатнувшись, обваливается к полу и руки на затылке благосклонно помогают ему найти растёкшиеся лужицей забытье и спирт. Он слизывает их. Разум отрешённо замечает, что это продолжается явно дольше необходимого — пролитая настойка кончилась, но он продолжает вылизывать пол у чужих ног, пока в разливающемся по телу ватном оцепенении слой за слоем с Юшенга сходят кожа, мясо и кости. Он становится невесомым и недвижимым и из темноты руки, горячие, тянут его куда-то наверх, дальше от земли и водных пучин. Боль вытесняет на периферию сознания. Остаëтся усталое умиротворение, взрывающееся искорками-звёздочками-фейерверками под кожей. Колюче-томительными, вспыхивающими и тут же тягуче растекающимися по телу. Вспышки расплавляются, расходятся по нему пока не сливаются с венами и нервами в пульсирующую паутину света. Руки перелепливают его обесформленную массу: гладят, ловят, сжимают и от каждого их движения вслед режутся, тянутся острия мурашек, будто пробиваются перья. Их много, так много, много, и каждое из них вспарывает ласковым теплом его кожу, чтобы он смог подняться от мерзкого и убогого, свернувшегося на полу. Руки раскрывают его бëдра перед хищной темнотой. Темнота злая и страшная и всепоглощающая, она окружает его, давит-сдавливает. Фейерверки-касания становятся единственным источником света, их взрывы — единственным тепла. Холод выскальзывает из него и мир разбирается звоном стекла о пол. Мороз остро липнет к телу и он прижимается просяще и взволновано к рукам, что бы они вдавили его в мягкий покой собственных перьев. Пьер колеблет воздух влажным теплом шëпота. Смысл слов доходит обрывками, такое напряжение разума кажется пыткой. Юшенг чувствует себя разбитым и потерянным, чувствует, что дрожит всем телом, запрокидывая голову. Мир плывëт и тонет во взрывающейся пятнами темноте. Внизу живота разгорается жар печей и мехов, и расплавленные им слëзы благодарности, горячие как звëзды, наполняют глаза, выливаясь через край. Впитываются в повязку. Толчки-скольжения взмахами белых лент шëлковых крыльев расчерчивают черноту. Он находит оперившимися руками (рукой, вторую юшенг просто не чувствует) чужую шею, обвивает. Это должно быть больно. Всë это. Но боли в мире молочного тумана не существует. Едва ли существуют вообще какие-то чувства: он слишком мягкий, слишком ватный и всë доходит до него будто бы с опозданием. Он сливается с тëплой пульсацией, и темнота уже не кажется такой страшной, потому что в еë ночном небе зажигаются звëзды и разливается сладкое молоко. Жар омывает его изнутри и пропадает. Ускользает неуловимый и зыбкий как любое счастье. — Сколько ты ему дал? Англичанин подходит к кровати, осматривает, приподняв повязку, заволоченный пеленой взгляд Юшенга. Щëлкает пальцами у него перед лицом. Реакция следует, но слишком вялая. — Около трети флакона. — А надо было тридцать капель. — О Боже, нет, это даже звучит как морока. Их слова доносятся будто из-под земли — неразборчивые и расслаивающиеся. — Он же не умрёт из-за этого? Мне будет скучно. — Не похоже. — Ты решил не ждать пока и эти "штаты" соединяться и соединить их сам? — Что? Пьер! Не лезь в мои бумаги! Уж дела Канады тебя точно не касаются уже сто лет как. Звуки удаляются в несуществующее пространство за пределами чëрного кольца, закрывшего его зрение. Юшенга оставляют мелко подрагивать на кровати с повязкой на глазах. Голоса смутные сквозь пелену опьянения. Всë ещë в комнате. Рокот. Звон. Смех. Кровать проминается и его снова растягивает член. Это длится и тянется, закольцовывается и несколько часов превращаются в вечность. Когда он начинает подвывать, а в скулеже звучит отчаяние ему снова дают приложится к пузырьку и боль заволакивают пушистые облака — он поднимается к небу пройдя ужас подземного холода. Юшенг перестаёт различать моменты одиночества и чьего-то присутствия внутри, пока не уплывает в темноту под повязкой. В чувства его приводит боль. Снова боль, бьющая всë тело без какого-то конкретного очага. Тëплый огонь свечей режет отвыкшие видеть глаза. Пьер умиротворëнно устроился в кресле, забравшись в него с ногами и уложив голову щекой на согнутые колени. Актëрское напряжение на его лице разгладилось в сонное спокойствие. Уильям перетащил безвольное тело Юшенга к стулу и теперь тот снова елозит коленями по полу. Они продолжают что-то обсуждать над картой. Около трëх ночи они уходят. Юшенг остаëтся на полу — облака молочного тумана слишком неосязаемы, чтобы удержать его в небе. чем выше взлетаешь, тем больнее падать. Во рту сухо, язык, грубый как наждачка облизывает губы, натыкаясь на россыпь воспалённых ранок. Он лежит, не двигаясь ещë около получаса. Свечи догорают, оставляя его в темноте. Плывущей и кружащейся: его мутит. Юшенг блюет желудочным соком и переползает в угол межу стеной и кроватью. Стягивает с неë простынь почище, заворачивается с головой. Между ног склизко и влажно, хлюпает и вытекает, кровь и семя поверх уже засохших ржавых чешуек. В голове точно чëрная занавесь — ни мыслей, ни чувств, одна свинцовая усталость. Обессиленное сознание проваливается во что-то на подобии горячечной дрëмы, несущей кажется только больше мучений — она не успокаивает после сладких опиумных снов. Ещë через час за дверью слышатся шаги и возня — Юшенга выдëргивает точно с того света. По полу извиваются гранитовые тени. Тени говорят на французском, Юшенг понимает его хуже английского, и расползаются по комнате. Слабый свет высекает из гранита фигуры солдат. Юшенг думает, что это должно быть продолжением сна — это не может быть реальностью, что-то настолько дикое и безобразное не может тревожить сад совершенной ясности.

"В загородном дворце, близь этого места, куда легко добраться, где орхидеи и стручковый перец растут и вьются, я открываю его облачные врата.

Журавли приводят сюда своих птенцов, чтобы те почистили молодые перышки, а олени после линьки отращивают новую пятнистую шерсть."

Они срывают со стен графику со стихами, написанными за века до рождения самого их государства. Забирают шкатулки с нефритовыми браслетами и серебряными шпильками, подвесками из перьев зимородков. Забирают яшмовые чаши и фарфоровые вазы, расписанные голубыми цветами. Забирают журавлей с рубиновыми перьями и драконов с золотой чешуей — символы процветания и счастья, символы власти и силы. Юшенг смотрит и ничего не может сделать. Сжимается, когда одна из теней наползает на него. С кровати стягивают испорченное покрывало, бросая на пол, снимают шëлковую постель. Тень приближается и останавливается прямо над ним. Свет вырывает из угла его сгорбленные очертания. Юшенг слышит сверху громкое дыхание и цепенеет, боясь поднять остекленевший взгляд, а солдат всë стоит над ним. Стоит, смотрит и дышит. "...приказ «не трогать» в отношении тебя больше не действует." Осязаемую густоту пространства разрезает окрик. Другая фигура машет рукой смотревшему. Тот чертыхается и сдëргивает покрывало. Юшенг пытается не отдать, но пальцы у него онемевшие — не слушаются. Покрывало забирают тоже. Забирают и уходят. Уходят. Уходят. Юшенг задыхается от страха, голый и с вывернутым наизнанку нутром. В осиротевшей комнате он заторможено опускает взгляд на своë теперь ничем не прикрытое тело: костлявое, слабое, беспомощное настолько, что даже обычные люди могли бы надругаться над ним, бесполезное, грязное, уродливое, мерзкое, отвратительное ему самому, жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое жалкое и его накрывает истерика. Он воет, уткнувшись в колени и размазывает по лицу пузырящуюся на губах слюну. Ногтями пытается разодрать почерневшие маки на шее и рёбрах. На улице начинает светает. Слëзы кончаются. Остаëтся опухшее лицо и обожжённые солью глаза. Он раскачивается маятником, глядя перед собой. Взад вперëд. Взад вперëд. Взад... вперëд... Запястье и локоть, плечо совсем отекают, раздуваясь чëрными синяками. Около восьми утра приходит Лондон. Лондон осматривает разворошённую комнату и вцепляется в него, забившегося в угол, взглядом. Сжатая челюсть выдает его раздражение. — С тобой что-то делали? Цинец мотает головой. Лондон с хрустом впечатывает осколки бутылки в пол, подходя ближе, присаживается перед Пекином на корточки. Тот хочет отползти, но получается только вжаться в стену. Ладонь в белых перчатках вертит лицо. Расталкивает руки Пекина, которыми тот пытается прикрыться. На груди и животе Лондон тоже ничего не находит. Кривится, вынужденно снимая перчатки. — И чем тогда ты занимался всю ночь? Выглядишь хуже вшивой собаки. У тебя было столько времени, чтобы привести себя в порядок, но ты снова тратишь моë время. Юшенг извиняется. Англичанин вздыхает и достаëт из кармана платок, смачивая ткань водой из фляжки. Под его глазами заметны тени, а под ногтями чернила — не смог вычистить. Лондон трëт лицо цинца платком. Цыкает. Трëт шею. Даëт выпить из фляжки. — Тебя решили оставить столицей. Мы поможем Цин с тайпинами, — ладонь, снова в перчатке, ободряюще хлопает Пекин по щеке. — Ты же хочешь наказать Нанкин. он хочет? Пекин кивает, быстро-быстро. — Ты рад? — кивок. — Что нужно сказать? — Спасибо? — Почти. Более уважительно. — Спасибо, господин? — послушно переспрашивает он. — Так хорошо, — Лондон встаëт. — Вот одежда. Поднимайся. Дворец сейчас будут жечь. — Что?.. Зачем? К его ногам падает яркое оранжевое чаофу. Почему-то только нижнее платье, ещë и женское, с вышитым на нëм фэнхуаном. Такие носят императорские наложницы. Впрочем, в ряд ли англичанин смог бы различить, просто выбрал самое красивое на его вкус. — Я уже говорил. Вы захватили в плен наших парламентëров. Вы пытали их и убили. Цин не раз уже показала свою подлость и бесчеловечность, и мы больше не намерены это терпеть. Ты и твоë правительство должны быть наказаны. Мой долг защищать своих людей. Движение, которым он отряхивает перчатки, — не чиновничье, а военное: короткое, экономное, знакомое телу. рыцарь всегда должен быть в белом. даже если щиколотки его в грязи, а локти в крови. Возвращается вчерашнее осознание всесилия Лондона. Англичанин сожжёт весь Пекин целиком, если у него появится повод. Юшенг утыкается взглядом в свои покрытые чëрными синяками колени. — Можно ли мне получить хотя бы опиума? Мне очень больно. Я не смогу идти. — Я уже дал тебе больше, чем ты заслужил. Прекращай эту комедию, с тобой не сделали ничего ужасного. Или ты считаешь мои действия неоправданными? Может быть, ты полагаешь, что я что-то должен тебе? Он качает головой. — Именно. Можешь не подниматься. Если ты предпочитаешь выползти отсюда, мне всë равно.

у бездны нет дна. падение можно приостановить, но закончить разве что отрастив крылья.

у восточных драконов нет крыльев.

***

Сухой холодный ветер царапает лицо, треплет спутанные волосы. Ветер зол на него. Глаза щиплет дымом, нос — порохом. Воздух наполнен отдалённым ржанием лошадей и голосами. Пекин едва способен стоять на ногах, почти лежа на груди англичанина. На некотором отдалении они наблюдают, как пленные цинцы загружают на повозки бронзовые статуи — из дворца выносят последние вещи, которые представляли бы ценность. Пекин видит их взгляды в свою сторону. Лондон придерживает его, перехватив правой рукой под талию, и Пекин вцепляется в неë, как в последнюю опору. По левую руку от англичанина Париж, присев на корточки, играет с кружащими вокруг него маленькими пекинесами. Ладонь француза изображает ужасного монстра, но бесстрашные собаки с задорным лаем защищаются от его нападений, покусывая пальцы. Несмотря на численный перевес, монстр неизбежно побеждает и гладит их мягкие ушки. Париж звонко смеëтся. Пекин старается туда не смотреть — в пекинесах он узнаëт любимцев императорской тëтки. Если пекинесы здесь, вероятно, их владелица уже мертва. По внутренней стороне бедра стекает что-то горячее. Он надеется, что это кровь, только кровь, и надеется, что оно высохнет раньше, чем достигнет открытой части ног или впитается в ткань, образуя пятна. В одежде наложниц и с кровью, только кровью, между ног он был бы совсем похож на женщину. Женщину, лëгшую под врага — у него не осталось бы никакого достоинства. Небо набухает копотью пожаров, разгорающихся в восточных постройках. Пëстрые пятна птиц, живших в дворцовом саду с криками мечутся между столбами дыма. — Господа, мы заканчиваем укладку взрывчатки в главном здании. Скоро будут поджигать, — предупреждает офицер в английской форме. Лондон чинно кивает и дëргает Пекин, разворачивая. Они медленно, точно на прогулке, уходят. Англичанин его почти тащит, но идти быстрее цинец не может, а Парижу постоянно приходится собирать разбегающуюся собачью кучу. — Ты собираешься забрать всех? Мы договаривались разделить находки поровну. — Поровну? — Париж округляет брови. — И что же мы будем делать, собак то пять? Предлагаешь удушить одну? Как у твоего любимого Шекспира. Ну-ка, малыши, кто из вас будет нашей Дездемоной? — Он за шкирку поднимает одну из собак, та растерянно моргает, — Или распилить пополам? Ты заберëшь переднюю часть или заднюю? — Оставь себе. Я возьму двух, но кабеля и суку. — Не знал, что ты увлекаешься разведением. — Я и не увлекаюсь. Кто-нибудь из офицеров передаст их от меня в дар Еë Величеству. Виктория любит собак. — О, какой красивый жест. Вы настоящий рыцарь, сэр Уильям Темзенд, я почти завидую вашей даме сердца. — Лондон закатывает глаза. — Почему не лично? — Я задержусь ещë на пару лет. Сипайский вопрос не решён до конца, и мы займёмся переговорами о торговом сотрудничестве с Японией. — Тебе нужно чаще бывать дома. Эти дела решатся и без твоего участия. — В Англии у меня есть доверенные лица. И я получаю регулярные отчëты о... — Я не об этом. Ты знаешь, что я не об этом, — его колючий взгляд убегает в сторону. — Не важно. Отсюда будет хорошо виден взрыв. А я вынужден откланяться. Было приятно наконец познакомится с великой столицей востока. Нам обязательно нужно будет собраться снова, — он треплет цинца за щеку, как прошлой ночью. Усмехается. — Надеюсь к следующей встрече ты выучишь несколько новых команд. И зря вы, сэр Уильям, прибеднялись. Собак вам, всë же, достанется три. Пекинесов Париж забирает. Пусть и временно. Англичанин достаëт карманные часы, следит за длинной стрелкой. Ровно через пятнадцать минут звучит первый взрыв и западное крыло здания начинает обрушаться. Лицо обдаëт расплавленным жаром. За первым следует второй, третий, четвëртый. В небо взметается пламя, пыль и копоть, закрывает солнце. Там, где на скуле раньше был синяк ожог начинает выедать кожу — на него точно ставят клеймо. Сладкий, тошнотворный запах горящей плоти забивает ноздри. Пекин откидывает голову на плечо англичанина, задыхаясь, зажмуртваясь, боясь опустить взгляд и увидеть, как обугливается, чернеет, запекается собственная кожа. Он помнит, как это было, и боль и ужас вчерашней ночи меркнет перед теми, что оживают в его памяти. Пекин не различает, как начинает умолять. Лондон перехватывает извивающееся в судорогах тело другой рукой и сжав затылок заставляет опустить голову. Его шёпот обжигает не хуже пламени: — Смотри. Смотри и помни. Пекин смотрит. Ветер, взметнувшись, бросает пепел в глаза. Оранжевый шëлк переливается на его теле языками огня.