Столетие унижений

Дверь закрывается за стражами — они останутся ждать господина, но им не разрешено присутствовать при разговоре. Свет из единственного окна под потолком грубо вырезает очертания камеры: кровать и стол — вполне приличные, на столе стопка бумаг с рукописью, рядом "Четверокнижие" — единственное, о чëм просил и что позволено заключенному. Сквозь сгущенный молчанием воздух Пекин проходит к столу как хозяин, а Нанкин следит за ним из глубины комнаты. Свет ложится неосязаемой стеной между ними и выхватывает иероглифы на страницах раскрытой книги. Пекин с деланой небрежностью кидает на них взгляд и вцепляется намертво: "Сюань-ван спросил. «Правда ли, что Чэн-тан сослал Цзе, а У-ван покарал Чжоу?» Мэн-цзы отвечал: «Предания об этом имеются». Ван спросил: «А может ли подданный убивать своего государя?» Мэн-цзы отвечал: «Того, кто губит человеколюбие, называют злодеем, того, кто губит справедливость, называют жестоким. Злодеев и жестоких людей называют простолюдинами. Я слышал, что убили простолюдина Чжоу, но не слышал, что убили государя»" Пекин не изящно сжав челюсть закрывает книгу. — Хун Тянгуйфу был казнён недавно, ты знаешь? Скоро мы вытравим с юга остатки мятежной чумы, — ему не удаëтся сохранить гордое равнодушие — голос Пекина рябит как поверхность неспокойной воды. Со стянутого едва зажившими ожогами лица на него смотрят чëрные угли горящих глаз — месяцы заточения не загасили в южанине злобу. Небесное государство великого процветания пало вместе со своей столицей, принеся стране вместо процветания потопы, войны, болезни и голод. Нанкин говорил, что Небо поддерживает и ведëт его в войне против чужеземных захватчиков, а значит манчжуров, а значит Цин. Говорил, что Небо поддерживает его в войне против самой Империи и еë порядка. Глупый южанин не понимает — Небо не поддерживает преступников и предателей (почему тогда Небо не поддержало его самого? почему позволило чужеземцам жестокое глумление над своим служителем и почему победу ему принесла лишь помощь мучителей — милость подобная объедкам брошенным псу?) Пекин усмирил хаос, воцарившийся на юге — победа, жизненно важная для него самого. Быть может он слаб, бессилен перед мощью западного огня и оружия, но он, пусть с милости врагов, сохранил, уберëг Империю и еë порядок. Глупый южанин не понимает — Империя длжна жить (и разве собственная честь большая цена за это?). Империя может менять имена как меняет династии на троне. Но Империя не может пасть. Хаос неизбежно стремиться разрушить порядок. Поднебесная, окруженная им, — единственный остров стабильности и процветания. Теперь Нанкин повержен. Нанкин взят после более полугода сопротивления. Нанкин разграблен, его дворцы сожжены, а стены разрушены. Он больше не может верить в бред о праведности своей борьбы. Пекин прячет оскал рыская почти отчаянно взглядом по чужому лицу, ищет на нëм трещины раскаяния и ужаса от содеяного. Глупый южанин ошибся. Но, говорят, во время правления тайпинов его глаза заволокло красным — Нанкин был не в себе. Сейчас его злость должна быть не более чем инстинктом, ответом на боль (ведь нанкин не знает, как легко тонет боль в маковом дыме). Пекин благосклонен. Он не жесток и он не подобен западным варварам. Он даст Нанкину вымолить прощение и милость в ответ на мольбу станет доказательством собственной добродетели, а чужое раскаяние — доказательством превосходства — ещë одна жизненно важная победа после того, как западные столицы растоптали его достоинство в Юаньминъюане. — В Империи снова наступит мир. Но перед этим, — Пекин делает паузу, приближаясь к Нанкину, чтобы хорошо видеть лицо южанина, когда на нëм проявится страх, — я должен решить судьбу городов заразившихся этой чумой. Но взгляд Нанкина всë такой же прямой, волчий, а усмешка кривая от того, что кусок губы у него оторван или от презрения: — Ты ещë можешь что-то решать? Или хозяева уже дали тебе приказ? Только подскажи, какие из? У тебя их стало так много, что даже я не могу запомнить всех. Пекин дëргает рукой, резко как подбитая птица крылом, но ладонь, сжатая в кулак, опускается. Он вздëргивает подбородок: — Большая память требует больших способностей ума. Не утруждайся. Я не подчиняюсь не чьим приказам, — он всего лишь молча опускается перед англичанином на колени, он гавкает, когда ему командуют "голос" и целует обувь француза, когда командуют целовать. — Но чиновники советуют мне наказать мятежные города так же жестоко как тяжки преступления тайпинов. — Пекин видит, что южанин бледнеет, и жадно приближается ещë на шаг. — Впрочем, чиновники всего лишь люди. Откуда им знать, как страшны муки раскаяния, тянущиеся через века? Бледнеет от ярости, не от страха: — Тебе они должны быть хорошо знакомы. Прежде чем судить меня за попытку исправить то, что ты сотворил, вспомни о каждом своëм преступлении перед ханьским народом. — Исправить? — он смеëтся, не так, как смеялся раньше, в прошлом и в памяти Нанкина; смеëтся отрывисто, каркающе, — Превратив страну в кровавую секту? Не уж то ты правда сошëл с ума и поверил в западного бога? Потому в упор не видишь последствий этого безумного бунта? Думаешь, западный бог всë простит и тебе и тайпинам? Ждëшь, что он защитит тебя? — Я думаю о том, что ты довëл людей до того, что они готовы поверить во что угодно, лишь бы это принесло им облегчение. Я не поддерживал тайпинскую веру. Но видеть то, осуществление чего требует долг, и не сделать — отсутствие мужества, — его губы кривятся, — Поэтому поддерживаю их борьбу против дорвавшихся до власти дураков и трусов, продавших страну за опиумную трубку. Злое веселье на лице Пекина распарывает острая судорога. Болезненно, резко. Приближаясь, он вступил в лучи солнца и даже их слабого света оказалось достаточно, чтобы обнажить Нанкину все метания столицы — не трудно резать по больному, когда перед тобой открытая рана. — Что ты пытаешься доказать этой дерзостью? Ты понимаешь, что твои потуги подобны метаниям зайца перед пастью тигра? Ты изменник и предатель. Я могу судить тебя так как ты заслуживаешь не глядя на статус твоего города. Нанкин ещë не лежит в руинах лишь потому, что мудрецы прошлого учили судить не по закону, а по чести. А Нанкин может врезаться в эту рану глубже других — потому что знает северного брата слишком давно: — У тебя нет чести, Ханбалык. Ни чести, ни принципов, ни достоинства. — Не смей упомянать это имя, — предостерегающе цедит он. — От чего же? — взгляд Нанкина становится совсем звериным — он чует кровь, — Когда монголы назвали тебя своим поганым именем ты носил его с гордостью только потому, что оно означало "Великий". Когда я вернул тебе ханьское имя, ты вместо благодарности принял убийцу и беглеца и позволил ему править безнаказанно. — Не понимаю о ком ты. Всем известно, что смерть Юньвэня — трагическая случайность. — Разумеется, кто бы ждал от тебя другого ответа. Поэтому Чжу Ди и бежал на север. Он знал, что я не подобен тебе и не стану покрывать убийцу. Только такой же предатель мог принять власть из его рук. И ты принял еë. А когда пришли новые захватчики предал снова и первым заплëл косу, чтобы угодить своим манчжурским хозяевам. Юшенг первым заплëл косу — пока выжившие министры искали в руинах своих домов не сгоревшие церемониальные одежды, чтобы принять тех, кто прогнал Ли Цзычэна. Страна в оцепенении ждала возвращения старой династии, и только Юшенг уже тогда понимал — династия Мин пала ровно в день, когда последний ханьский Император покончил с собой, чтобы не видеть, как мятежники возьмут город. Люди протягивали шедшему через Пекин варварскому войску цветы и зажжëнные благовония как освободителям, но, когда ряды бритых лбов и чëрных кос показались у восточных ворот Запретного города, Юшенг встретил их с такой же косой, заплетëнной в его волосах, и из своих рук передал символы императорской власти не новому Минскому царю, а предводителю степняков. Он смотрел в глаза маньчжуру, топчащему конскими копытами святую святых Поднебесной, и видел, что Империя изменит этих варваров, так же как до того изменила табгачей и киданей, как изменила монголов. Никогда захватчики не были в силах сломать небесный порядок. Никогда раньше. Именно этим по-настоящему страшны новые варвары, пришедшие с Запада — они первые кого, Империя не сможет изменить, но кто угрожает изменить еë саму. — Нет разницы, кто занимает трон, пока жив небесный порядок. Сотни лет я храню его и пусть Небо покорает меня, если однажды этот порядок рухнет, — если всë, что он пережил ещë не небесная кара, то что станет ей? — Да очнись же ты! — Теперь приближается уже Нанкин, неровным порывом преодолевая те несколько шагов, что ещë лежали между ними. Он машет руками. — Посмотри, что творится вокруг! Ты веками закрываешь глаза на нищету, на голод, на то, что к нам относятся будто к псам. Пока ты упиваешься опиумом за стенами Запретного города, варвары, которых мы призирали, одни за другими измываются над нами на нашей же земле! Как ты мог позволить им?! — пламенную речь прерывает кашель. Неужто слова остротой режут и Нанкину горло? — Я знаю что творится вокруг. Я вижу. Вот следствие выступления против небесного порядка, — его голос звенит сталью, шипит змеиным ядом на коже. — О какой чести ты можешь говорить? Пока я делаю всë, чтобы спасти страну из пламени войн, ты подбрасываешь в него поленья. Как ты можешь винить меня в чëм-то? Не ударь ты мне в спину, я бы смог защитить всех нас. Зачем он продолжает этот разговор? Когда его стало настолько волновать мнение предателей, что он начал цепляться за бессмысленные споры? — Твой "небесный порядок" — ложь, выстроенная на ханьских костях! Ты ничего не сделал, чтобы защитить нас. Ты продал всех нас, чтобы спасти себя. Будь честен хотя бы с собой: едва ли тебя вообще заботит чья-то шкура, кроме собственной. Так трясëшься над ней, только чтобы всю жизнь присмыкаться перед другими? Впрочем о чëм это я. Тебе ведь не впервой ложиться под варваров. — Нанкин обвиняюще тычет пальцем в грудь северянину. Его изуродованное лицо в свете слабых лучей выглядит маской из ободраной свинной кожи. — Ты всегда только это и делал, лишь бы получить их милость. Ты трус и ничтожество не залуживающее небесного мандата. Пекин замирает, чувствуя липкий ужас на позвоночнике вместо пламени ярости. Нет, он не знает. Он не может знать. Это не возможно. Он сказал это, только чтобы задеть, оскорбить, унизить... Но Пекин смотрит в глаза южанину и ему чудится в этом полном презрения взгляде, что Нанкин знает всë. И о том, как Лондон вжимал его в россыпь подушек на балконе горного дворца и о том, как он опустился перед англичанином на колени и обо всëм, что было в Юаньминъюане. Зрачки Пекина сужаются и тонут в черноте глаз. — Заткнись! Не смей ко мне прикасаться! — он рычит и на отмаш бьëт южанина по свинному лицу, — Мне не нужно заслуживать власть. Я и есть власть. Я сила. Я жëлтый дракон. — Ты жалкий пëс, — Нанкин прикасается к щеке. Тонкую кожу на незаживших ожогах порвало и ладонь его ржавеет от крови. — Заткнись! Или я прикажу отрезать тебе язык. — Давай. Режь. Режь сам! Или тебе не хватит духа, трус? Они сцепляются взглядами. Пекин ненавидет южанина за чудящееся бесстрашие на дне его зрачков. Будто бы Нанкин и в правда сильнее него. Будто бы лучше него. Будто достойней. Но это ложь. Нанкин не боится лишь потому, что его ещë не пугали по-настоящему. Пекин кривится, а в следующую секунду его лицо разглаживается. Он мог бы приказать бросить Нанкин в подземелье, приковать цепью, держать на воде и рисе. Мог бы приказать пытать его, пока южанин не сломается, даже если на это уйдут годы. Но Пекин не может ждать годы. Ему нужно доказательство своей правоты, власти и силы. И Пекин получит его. — Раз ты так гордишься своим преступлением, то разделишь судьбу остальных мятежников. Говорил, Небо поддерживает тебя? Значит, Небо пожелает твоего помилования и ты пройдëшь через три тысячи резаний, а оно исцелит твои раны. Пусть все увидят, поддерживает ли Небо изменников. Нанкин замолкает, глядя с ненавистью и, наконец, страхом. Оба они знают, что жестокосердечное Небо ещë никого не щадило. Но страх не побеждает в нëм: — Значит будет так. Пусть все станут свидетелями твоего позора.

***

Изменник раздет, палачи привязывают его к столбу. Место казни хранит траурное молчание. Иний оковал последнюю утренную росу на пожухлой траве, по-зимнему холодный ветер — единственный нарушает тишину злым воем. Сотни повозок, закрытых балдахинами и окружëнных слугами сгрудились на поле подобно толпе на площади. Нанкин дрожит, но кажется от холода — взгляд на таком расстоянии не различить. Это не важно — ему поздно просить о милости. Важно, что будут слышны крики. Воплощение нельзя убить по-настоящему пока стоит город. Тело восстановится, пусть порой на это могут уйти годы, или возникнет заново. Но воплощение можно заставить страдать. И Нанкин будет страдать. И все станут свидетелями этому, а каждый, кто посмеет отвернуться окажется у столба следующим. потому, что так приказал пекин. для них он столица. для них он власть. Воплощения выносливие людей. Людям перед казнью тысячью порезов дают опиум, чтобы они не умерли сразу. Но Нанкину это не нужно. Он заявлял, что избавит Поднебесную от опиумной чумы, чтобы облачить свой извращенный сектанский мятеж в благородство. Чтож, пусть южанин пройдëт через страдания полностью, не узнав, как спасителен опиумный туман в минуты боли и отчаяния. он власть. даже если он слаб перед столицами запада, на востоке его власть будут уважать. В первом ряду, по правую и левую руку Пекина — места "пяти столиц" — традиция, зарадившаясь во времена Хань, когда за столицей седовали ещë пять городов, вместе правивших единой страной как братья и сëстры. Никто из них не сохранил свой статус, потеряв могущество в период смут, бесконечных войн и варварских правлений. Традиция пережила своих основателей. Сейчас из шести занято лишь три места. По правую руку от Пекина место отведëнное для Шэнцзина пустует традиционно. Вторая столица империи — статус, полученный по системе двойных назначений и едва ли несущий в себе реальный смысл, кроме того, который призван напоминать каждому в империи, какой именно народ правит ею — предпочитает занимать место в окружении остальных маньчжурских городов — отдельно от всех, на специально выстроенном помосте. Взгляд Шэнцзина скользит по толпе скучающе — ему равнодушны события в пределах Великой стены. Маньчжурский помост возвышается над остальными, но они не единственные кто не сидит среди ханьцев. За пределами задних рядов, за последними из ханьских городов, отведены места хуэйцам. Они пустуют и останутся пустовать ещë долго — когда Пантайское и Дунганское восстания будут подавлены, мятежники займут место уже у столба. уважать и бояться. Гуанчжоу ещë ожидает своего наказания. Пекину поступил доклад о его раскаяние, о клятвах в неверности тайпинам. Но стоит ли верить словам того, кто покрывал ввоз опиума в страну, когда это было запрещено законом (когда юшенг еще верил, что от этих оков можно избавится)? корыстные и коварные, алчные и лицемерные. никто из них не протянет ему руку. Сучжоу не оправилась после боëв, что прошли по улицам города. Сучжоу не встала с больничной койки, а еë место уже поспешила занять Шанхай. Повозка — ближайшая слева к столице. Шанхай прикрывает лицо круглым веером с вышивкой, но даже в этом чувствуется что-то фальшивое (говорят, в своëм доме она принимала гостей из штатов в западном платье). Еë взгляд колет циничной насмешкой, за вздернутым подбородком — острая судорога — она пострадала в ходе войны не меньше, но не упустит свою выгоду. Ещë одна волчица, готовая загрызть его, если почует слабость. Все они в сущности, для него враги, такие же как Нанкин — готовые предать в любую секунду. Как забавно, что в борьбе с ними он сможет рассчитывать только на себя и на западных "партнеров" если найдëт, что предложить им в замен. Палачи выносят щипцы и карзину с ножами — каждый подписан именем части тела для которого он предназначен. Пекин, как высший судья для всех городов, как воплощение небесной кары и небесной справедливости, встаëт, чтобы огласить приговор. Обвинения срываются с его губ кусками запекшейся крови. И когда палач оттягивает кожу приговоренного щипцами, а в руках другого блестит лезвие, Нанкин улыбается ему. Улыбается и открывает рот, но с его губ срывается не яд, а музыка: — Как тяжко дышать мне, я слезы скрываю свои. О бедный народ мой, о горестях наших скорблю! Тобою я жил, согревался дыханьем твоим. Пальцы Пекина впиваются в дерево подлокотников. Смятение проносится над скованным молчанием полем. С первыми каплями крови, расчерчивающеми тело, голос Нанкина становится громче: — Но ночь истребила дневную отраду мою! Венок мой из шпажника грубо разорван судьбой! Цветут орхидеи, - из них я сплетаю другой, — Немедленно прекратите эти кривляния, — шипит Пекин замершему в ужасе от гнева господина слуге, когда новые порезы не прекращают музыки слов, а превращают еë в бой боевых барабанов. — Чтоб к вам подойти в аромате осенних цветов, За вас девять раз умереть я с улыбкой готов! — Я сказал, заткните его, — взгляд Пекина темнеет от ярости, а на подлокотниках остаются царапины. Идеально отрепетированый сценарий казни сминается неловкой возней. Палач поспешно заталкивает в рот Нанкину кляп, тот мычит, глаза его разгораются пламенем. Вскрик прорезает воздух: палач сгибается, прижимая к груди окрававленную ладонь. — Тебя ж порицаю, властитель, за дикий твой нрав! Ты каменным сердцем народа души не постиг. — Господин, он откусил пальцы палачу! — Придворной интриги и лжи беззастенчивой раб! — Значит режьте ему язык! — Бездарные всюду отличны коварством своим, Их души черны, как деяния черные их. — Но господин... — Путями окольными бродят в потемках они. Увертливость, - вот что их в жизни суровой хранит. — Что?! Боитесь не справиться с одним связанным человеком?! — ...если резать он может истечь кровью слишком рано и казнь будет сорвана. — Печаль и досада — удел моей бедной души, — Мне плевать! Я сказал режьте! — Пекин рычит. — Один я несу все невзгоды отравленных дней. Бой барабанов прерывается тяжëлыми звуками борьбы. Он слышит последние крики, сквозь сгустившиеся вокруг Нанкина тела и сквозь бульканье и сквозь предсмертные хрипы: — Уж лучше погибнуть, чем славу свою пережить, Уж лучше исчезнуть, чем с участью сжиться моей! И когда толпа расступается тело, привязанное к столбу, уже не двигается, а шея и грудь его залиты кровью. В наступившей внезапно тишине пепел ярости сдувает порывом холодного ветра. Всë заканчивается, не успев начаться, заканчивается, оставив горькое смятение, разносящееся шëпотом над головами. Пекин чувствует, как всë рассыпается в его руках, словно стеклянные бусины. Самообман на котором он мог бы заново выстроить себя развеялся, далëкий от непоколебимой тяжести опиумного дыма — последнего, что кажется у него осталось. Но это не страшно — он забудет об этом уже сегодня вечером в плотных объятиях макового тумана. Он может вынести много, но не может вынести правды. Пекин смотрит в Небо и не видит ничего кроме мутного стекла солëной пелены. Небо глухо и серо. Небо оставило его. Но, по крайней мере, теперь все кто видел это усвоят — за правду (клевету, гнусную, порочную клевету) лишают языка. Никто из них не узнает, как он слаб. Они узнают, как он жесток к тем, кто усомнится в его силе.