Lux Aeterna

Виктор       Маленький акт благотворительности для Нижнего города поставил весь Пилтовер на уши, и разбитое лицо прокурора не сильно помогало делу. Новость повергла Джейса в шок, и он знает об этом, потому что Виктор пришел к нему домой, чтобы забрать некоторые из вещей перед отъездом. Джейс не может скрыть своего раздражения и разочарования.       — Ты хоть понимаешь, что именно сделал?       — Помог людям, которые нуждаются в этом?       — Они преступники.       — Они люди, которых угнетает церковь.       — Ты думаешь, что торговля наркотиками и проституция процветают от угнетения?       — Именно так я и считаю, Джейс.       — Они просто дикари.       — Мои родители тоже дикари, Джейс? — Виктор вспыхивает от злости. — Я дикарь?       — Виктор, не делай вид, что ты не понимаешь, что я пытаюсь сказать…       — Слишком хорошо понимаю, — Виктор смотрит на доску с расчётами. — В этом и проблема Джейс. Церковь только поддерживает веру в предопределенность. Короли помазаны Богом властвовать, знать помазана Богом наживать богатства, но отребье живёт подобным образом, потому что отрицает Бога? — Виктор хмурится. — Как удобно… Бог вторит тем, кто живёт хорошо, но Бог не имеет отношения к тому, что люди живут плохо? Это такой же разговор о власти, как и все разговоры.       — Ты спускался в Нижний город? — Джейс настаивает. — Ты видел, что там творится? Бойцовые ямы? Уродства? Убийства?       — Ты устроил балаган с Сало. Кто-то должен был его уладить. Как думаешь кто это был? — Виктор наконец-то даёт ему понять, что произошло на самом деле, его голос холоден. — К какому наркобарону мне пришлось пойти, чтобы он заставил Сало засунуть язык поглубже?       — Виктор… — Джейс выдыхает тяжело, виновато отступая.       — Но я ценю твои праведные порывы, — Виктор заводит пятерню ему в волосы. — Позволь мне показать тебе кое-что.

***

      Виктор стоит прямо рядом с Джейсом. Ему глубоко плевать, кто о них что подумает. Осталось лишь несколько дней до его отъезда, и он так зол и несчастен, как никогда не был в своей жизни. При всём желании он не собирается играть в игры, где ему нужно сберечь свою репутацию. В дворике Пилтоверской тюрьмы собралось достаточно много народу. На месте, где раньше стояло черное блюдо для святого пламени, теперь собрана виселица.       Мужчина и женщина, исхудавшие почти до костей, с просевшими лицами и пустыми глазами стоят на деревянном помосте, пока палач затягивает на их шеях веревки. Джейс не сразу узнаёт своих мучителей, но когда осознание догоняет его, то он тут же с ужасом оборачивается в сторону Виктора.       — Останови их, — шепчет Джейс.       — Ты полагаешь Бог хотел бы, чтобы в мире было меньше справедливости? — спрашивает Виктор тихо, но не скрывая насмешки.       — Они не убили меня, — шепчет Джейс сквозь зубы.       — Ты говоришь, что в Нижнем городе живут дикари? — Виктор улыбается легко и кивает в сторону бывших стражей. — Эти двое за почти десять лет своей службы запытали до смерти десятки людей, и столько же искалечили до неузнавания. Они не щадили детей, беременных, невиновных.       — Этого не может быть. Совет никогда бы не позволил… — слова Джейса звучат так, словно он пытается убедить самого себя.       — Если пытки достались ученому из знатной семьи. Тогда подумай, что доставалось тем, кто попал к ним в руки из Зауна, — голос Виктора холодный и не позволяющий усомниться в том, что он абсолютно прав. — Смотри внимательно, Джейс, — Виктор направляет его лицо за подбородок в сторону эшафота. — Именно для этого существует власть.       Рычаг срывается. И два тела повисают на сломанных шеях, почти мгновенно умирая. Нотариус прокурора записывает время смерти. Священник крестит тела, пока палач уже начинает вынимать трупы из петель. Джейс выглядит пораженным и он не знает чем именно: казнью или словами Виктора.       — Я уезжаю завтра с утра. Будет проще, если ты не станешь меня провожать.       — Ты не собирался мне говорить до самого последнего дня? — Джейс чувствует, как всё внутри него умирает.       — Хотел продлить счастливые мгновения, — Виктор сжимает в руке деревянную трость.

***

      Фиолетовые оттенки витражей и тончайшие арочные своды заставляют Виктора чувствовать себя грязным перед ликом столетий, что предшествовали последним событиям его жизни. Приезд Хаймердингера странный противовес всему безумию последних дней. Старик стоит перед распятьем, опираясь на небольшую трость. В белом кружевном одеянии, вышитым золотом, он похож на ангела. Единственный якорь в жизни Виктора. Человек, которому он может доверить свою душу. Человек, который примет его боль, согреет его руки, исцелит все его раны. Где бы он был без него?       — Виктор, мальчик мой, — отзывает старик тёплым тоном. — Мы так давно не виделись.       Виктор чувствует, как его сердце сжимается от того, как трудно ему мириться со старостью Хаймердингера.       — Ваше Преосвященство, — глаза Виктора налиты влагой, но он старается сдерживаться.       — Мой мальчик, как хорошо ты выглядишь, — Хаймердингер осматривает осанку Виктора, и то как слабо он опирается на трость. Улыбка расплывается на его губах. — Пилтовер так положительно влияет на тебя, и всё же ты настаиваешь на том, чтобы покинуть его.       — Отец, — Виктор, прикусывает внутреннюю сторону щеки почти до крови, — Ваше Преосвященство, я ценю вашу заботу, но…       — Виктор, — Хаймердингер легко касается его плеча, — Есть кое-что, что я сделал без спросу. Надеюсь, что ты сумеешь найти способ простить меня, — тёплые руки Хаймердингера сжимают ладони Виктора в своих шершавых.       Виктор стоит выпрямившись. Он не знает, что именно он должен ожидать. Когда тяжелые деревянные двери начинают открываться, он собирает всю силу воли, чтобы выглядеть, как можно более достойно и уверенно. Джейс держит в руках небольшую трость в цветах своего дома. Он направляется в сторону Виктора медленными уверенными шагами, не сводя взгляда. Когда они оказываются на расстоянии двух шагов между друг другом, Джейс вежливо кланяется.       — Ваше Преподобие, Ваше Преосвященство, — его голос спокойный и почтительный.       — О, Джейс, мой мальчик, как хорошо, что вы сумели присоединиться к нашей молитве, — Хаймердингер улыбается ласково, направляя их к небольшой ступеньке у алтаря.       Виктор переглядывается с Джейсом, пожимая плечами и давая понять, что он тоже не в курсе смысла происходящего.       — Дети мои, приклонитесь на колени, перед обликом Христа нашего спасителя, — Виктор и Джейс становятся на колени, без особого удовольствия, но не решаясь перечить главному инквизитору, — И позвольте мне благословить вас.       Сердце Виктора и Джейса замирают почти одновременно, и когда Хаймердингер протягивает свои руки, они не совсем уверенны, что должны потакать подобному святотатству. И всё же Хаймердингер сверяет их настолько действенным взглядом, что уже через секунду они послушно опускают головы и главный инквизитор держит ладони на их макушках, читая благословение.       — Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum, — голос главного инквизитора плавный и тихий.       Пока над ними звучит молитва Джейс и Виктор проговаривают собственные клятвы. Они не знают точные слова, но уверены, что смысл их один и тот же.        — Benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus. — его слова, возносящие Деву Марию, словно убаюкивают и облекают спокойствием, — Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribus, nunc, et in hora mortis nostrae. Amen.       В этот момент на коленях у алтаря они клянутся хранить любовь к друг другу вечно. Сколько позволит им мир вдыхать силу жизни, столько же дней будет жить любовь в их сердцах. И пусть старинные своды и трепет золотых крестов, Хаймердингер и облик Девы Марии, тепло их тел и бьющиеся одновременно сердца станут тому свидетелями.       — Будьте счастливы, дети мои. Человек — есть любовь. Любовь — есть Божие царство на земле. Во имя веков, во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь.       Сморщенная рука крестит их обоих. Виктор вместе с Джейсом следуют его примеру, не из уважения к Богу, но из уважения к Хаймердингеру.

***

      Джейс и Виктор стоят у алтаря.       — Я думал ты уехал ещё с утра, но надеялся передать тебе через Хаймердингера, — Джейс протягивает трость и легко улыбается, его глаза налиты самой нежной охрой. — Небольшой подарок на память.       Виктор принимает трость, замечая одновременно цвета семьи Талис и крохотный тайный отсек, который он откроет позже. Инквизитор снимает со своей груди приколотый массивный крест, и вкладывает его в ладонь Джейса.       — Я был бы ужасным эгоистом, если бы попробовал отобрать тебя у мира, да? — большая ладонь застывает на затылке Виктора, поглаживая большим пальцем кудри.       — Есть вещи важнее, чем личное счастье, — Виктор отвечает, чувствуя, как собственные слёзы скатываются по щекам.       Джейс прислоняет их лбы вместе, держа руки соединенными вместе.       — Просто знай, — Джейс берёт его пальцы в свои, — Я всегда буду ждать тебя. Нет ничего, что заставит меня разлюбить тебя. Даже если ты сожжешь весь мир дотла, я вытру пепел с твоих ладоней.       Наконец-то момент наступает. Виктор делает шаг назад, распуская свои руки.       — Прощай, Джейс, — Виктор произносит мягко.       — Прощай, Виктор.       Красная ткань инквизиторского наряда окрашивается в разные оттенки в отблесках витражного стекла, пока Виктор не переступает порог, ведущий в церковный внутренний дворик. Он оборачивается. Джейс стоит там с крепко зажатым крестом в руках, провожая его любящим, но спокойным взглядом.

***

      Церковный двор залит сладким ароматом от цветения нежно-лиловой глицинии. Лепестки укрыли одеялом изумруд газона, тонут в голубизне крохотного фонтана, увенчанного резной статуэткой смерти, парят в воздухе легкими переливами. Хаймердингер сидит на скамейке, прикрыв глаза, и вслушиваясь в спокойное журчание воды. Виктор подходит к нему шатаясь. Он падает в колени Хаймердингера, прижимаясь лицом к безукоризненно белоснежной ткани.       — Я так согрешил, Ваше Преосвященство, — слёзы тут же серыми пятнами расстекаются по тонкой ткани. — Я так согрешил…       — Виктор, мой мальчик, любовь — не грех, — Хаймердингер легко приглаживает волосы Виктора. — Любовь делает нас людьми.       — Тогда почему так больно… — Виктор задыхается от тяжести, которая разрывает его изнутри. — Почему…       — Мой Виктор, я хотел бы забрать твою боль, — Хаймердингер сжимает собственную трость. — Если бы я только мог, — старик наклоняется, отечески легко целуя макушку волос, и обнимая Виктора. — О, мой мальчик. Мы всего лишь люди. Всего лишь люди.       Виктор содрогается ещё несколько мгновений от слёз, и когда Хаймердингер понимает, что худшее позади он помогает Виктору сесть рядом с ним.       — Я должен рассказать тебе кое-что, Виктор, — Хаймердингер слегка поправляет воротник у горла. — Когда Джейс Талис был заключен в тюремных стенах, я предложил ему сделку…       Слова Хаймердингера звучат, как проклятье, повергающее в безумие. Ещё секунду назад Виктор блуждал среди режущих ветвей знакомого леса, а сейчас он бродит в узких стенах неизведанного лабиринта. Вместо того чтобы ответить Хаймердингеру, он тут же хватается за трость, уходя прочь.       Виктор плачет, повторяя в мыслях на ходу одну только фразу: «Он отказался. Он отказался. Он отказался…». У самой церкви никого нет. Виктор пытается найти Джейса взглядом в толпе, но встречается только со странным любопытством проходящих мимо него горожан. У церкви стоит экипаж готовый к отправке в Виттенберг.              Виктор достаёт из небольшого потайного отсека сложенную вдвое записку: «Tu mea lux aeterna es», написанная аккуратным почерком Джейса. Виктор крепко прижимает её к груди, сгибаясь от слёз. Но уже через минуту рядом с ним оказывается Синджед, помогая Виктору подняться на ноги. Он заставляет его прийти в себя, но Виктор только тяжело задыхается от слёз.       — Виктор, ваше дело важнее, чем сердечные муки, — проговаривает доктор. — Вы нужны на своём месте. Вы должны завершить то, к чему шли так долго.       Виктор собирается духом и заставляет себя сесть в экипаж, впервые в жизни чувствуя, что совершает непоправимую ошибку.