Lux Aeterna

Роберт В Англию, м-c Сзвилл, Санкт-Петербург, 11 дек. 19.       Ты порадуешься, когда услышишь, что предприятие, вызывавшее у тебя столь мрачные предчувствия, началось вполне благоприятно. Я прибыл сюда вчера; и спешу прежде всего заверить мою милую сестру, что у меня все благополучно и что я все более убеждаюсь в счастливом исходе моего дела.       Я нахожусь уже далеко к северу от Лондона; прохаживаясь по улицам Петербурга, я ощущаю на лице холодный северный ветер, который меня бодрит и радует. Поймешь ли ты это чувство? Ветер, доносящийся из краев, куда я стремлюсь, уже дает мне предвкушать их ледяной простор. Под этим ветром из обетованной земли мечты мои становятся живее и пламенней. Тщетно стараюсь я убедить себя, что полюс — это обитель холода и смерти; он предстает моему воображению как царство красоты и радости. Там, Маргарет, солнце никогда не заходит; его диск, едва подымаясь над горизонтом, излучает вечное сияние. Там — ибо ты позволишь, мне хоть несколько доверять бывалым мореходам — кончается власть мороза и снега, и по волнам спокойного моря можно достичь страны, превосходящей красотою и чудесами все страны, доныне открытые человеком. Природа и богатства этой неизведанной страны могут оказаться столь же диковинными, как и наблюдаемые там небесные явления. Чего только нельзя ждать от страны вечного света! Там я смогу открыть секрет дивной силы, влекущей к себе магнитную стрелку; а также проверить множество астрономических наблюдений; одного такого путешествия довольно, чтобы их кажущиеся противоречия раз навсегда получили разумное объяснение. Я смогу насытить свое жадное любопытство зрелищем еще никому не ведомых краев и пройти по земле, где еще не ступала нога человека. Вот что влечет меня — побеждая страх перед опасностью и смертью и наполняя меня, перед началом трудного пути, той радостью, с какой ребенок вместе с товарищами своих игр плывет в лодочке по родной реке, на открытие неведомого. Но если даже все эти надежды не оправдаются, ты не можешь отрицать, что я окажу неоценимую услугу человечеству, если хотя бы проложу северный путь в те края, куда ныне нужно плыть долгие месяцы, или открою тайну магнита, — ведь если ее вообще можно открыть, то лишь с помощью подобного путешествия.       Эти размышления развеяли тревогу, с какой я начал писать тебе, и наполнили меня возвышающим душу восторгом, ибо ничто так не успокаивает дух, как обретение твердой цели — точки, на которую устремляется наш внутренний взор. Эта экспедиция была мечтой моей юности. Я жадно зачитывался книгами о путешествиях, предпринятых в надежде достичь северной части Тихого океана по полярным морям.       Скажи, милая Маргарет: неужели я не достоин свершить нечто великое? Моя жизнь могла бы пройти в довольстве и роскоши; но всем соблазнам богатства я предпочел славу. О, если б прозвучал для меня чей-нибудь ободряющий голос! Мужество и решение мои непоколебимы; но надежда и бодрость временами мне изменяют. Я отправляюсь в долгий и трудный путь, где потребуется вся моя стойкость. Мне надо будет не только поддерживать бодрость в других, но иногда и в себе, когда все остальные падут духом.       Сейчас лучшее время года для путешествия по России. Здешнее сани быстро несутся по снегу; этот способ передвижения приятен и, по-моему, много удобнее английской почтовой кареты. Холод не страшен, если ты закутан в меха; такой одеждой я уже обзавелся, ибо ходить по палубе — совсем не то, что часами сидеть на месте, не согревая кровь движением. Я вовсе не намерен замерзнуть на почтовом тракте между Петербургом и Архангельском.       Ах, милая сестра, что могу я ответить на это? В случае удачи мы не увидимся много месяцев, а может, и лет. В случае неудачи ты увидишь меня скоро — или не увидишь никогда.       Прощай, моя милая, добрая Маргарет. Пусть Бог благословит тебя и сохранит мне жизнь, чтобы я мог еще не раз отблагодарить тебя за твою любовь и заботу. Любящий тебя брат. Р. Уолтон.               В Англию, м-с Сэвилл 5 августа 19.       С нами случилось нечто до того странное, что я должен написать тебе, хотя мы, быть может, увидимся раньше, чем ты получишь это письмо.       В прошлый понедельник (31 июля) мы вошли в область льда, который почти сомкнулся вокруг корабля, едва оставляя нам свободный проход. Положение наше стало опасным, в особенности из-за густого тумана. Поэтому мы легли в дрейф, надеясь на перемену погоды.       Около двух часов дня туман рассеялся, и мы увидели простиравшиеся во все стороны обширные поля неровного льда, которым, казалось, нет конца. У некоторых моих спутников вырвался стон, да и сам я ощутил тревогу; но тут наше внимание было привлечено странным зрелищем, заставившим нас забыть о своем положении. Все матросы столпились у борта, как видно, переговариваясь с кем-то, находящимся в море. Оказалось, что к кораблю, на большой льдине, прибило мужчину, и матросы убеждали его подняться на борт. Это не был туземец с некоего неведомого острова, это был европеец. Когда я вышел на палубу, боцман сказал: «Вот идет наш капитан, и он не допустит, чтобы вы погибли в море».       Увидев меня, незнакомец обратился ко мне по-английски, хотя и с иностранным акцентом. «Прежде чем я взойду на ваш корабль, — сказал он, — я прощу сообщить мне, куда он направляется».       Нетрудно вообразить, мое изумление, когда я услыхал подобный вопрос от погибающего, который, казалось бы, должен был считать мое судно спасительным пристанищем, самым дорогим сокровищем в мире. Я ответил, однако, что мы исследователи и направляемся к Северному полюсу.       Это, по-видимому, удовлетворило его, и он согласился взойти на борт. Великий Боже! Если бы ты только видела, Маргарет, человека, которого еще пришлось уговаривать спастись, твоему удивлению не было бы границ. Он был сильно обморожен и до крайности истощен усталостью и лишениями. Никогда я не видел человека в столь жалком состоянии: лицо его побледневшее до крайней степени, словно было испещрено крохотными бледными шрамами, будто треснувший тонкий лёд. Он отказался от всякой еды и настаивал на том, чтобы остаться на палубе под морозными ветрами.       Мне стоило больших трудов удерживать матросов, которые жаждали расспросить его; я не мог допустить, чтобы его донимали праздным любопытством, когда тело и дух его явно нуждались в полном покое. Однажды мой помощник все же спросил его: как он проделал столь длинный путь по льду, да еще в таком необычном экипаже?       Лицо незнакомца тотчас омрачилось, и он ответил: «Я пытаюсь добраться до Северного полюса, но мне нужно добраться туда раньше, чем это успеет сделать человек в санях».       Он непременно хотел находиться на палубе и следить, не появятся ли знакомые ему сани. Однако я убедил его оставаться в каюте, ибо он выглядел слишком слабым, чтобы переносить мороз. Я пообещал, что мы сами последим за этим и немедленно сообщим ему, как только заметим что-либо необычное.       Вот что записано в моем судовом журнале об этом удивительном событии. Незнакомец так кроток и вежлив в обращении, что все матросы ему сочувствуют, хотя и очень мало с ним общаются. Что до меня, то я уже люблю его, как брата. В свои лучшие дни он, должно быть, был благородным созданием, если и сейчас, когда дух его сломлен, он так привлекает к себе.       В одном из писем, милая Маргарет, я писал тебе, что навряд ли обрету друга на океанских просторах; и, однако ж, я нашел человека, которого был бы счастлив иметь своим лучшим другом. Я продолжу свои записи о незнакомце, когда будет что записать.               В Англию, м-с Сэвилл 13 августа 19.       Моя привязанность к гостю растет с каждым днем. Он возбуждает одновременно безмерное восхищение и сострадание. Он так кроток и, вместе, так мудр; он так широко образован; а когда говорит, речь его поражает и беглостью и свободой, хотя он выбирает слова с большой тщательностью.       Сейчас он вполне оправился от своего недуга и постоянно находится на палубе, видимо, ожидая появления саней. Хотя он и несчастен, но не настолько поглощен собственным горем, чтобы не проявлять живого интереса к нашим делам. Он нередко обсуждает их со мной, и я вполне ему доверился. Он внимательно выслушал все мои доводы в пользу моего предприятия и входит во все подробности принятых мною мер. Выказанное им участие подкупило меня, и я заговорил с ним языком сердца; высказал все, что переполняло мою душу, и горячо заверил его, что охотно пожертвовал бы состоянием, жизнью и всеми надеждами ради успеха задуманного дела. Одна человеческая жизнь — сходная цена за те познания, к которым я стремлюсь, за власть над исконными врагами человечества. При этих моих словах чело моего собеседника омрачилось.       — Что ты слышал о городе Пилтовере, мой друг? — спросил он меня почти шепотом.       — Это великий город. Город страж, что выстоял в период великих воин. — Ответил я ему просто, будто повторяя фразы из учебников.       — Так же, как и я в свое время, вы стремитесь к истине и познанию, и я горячо желаю, чтобы достижение цели не обернулось для вас злою бедой. Приготовьтесь услышать рассказ, который может показаться неправдоподобным. Будь мы в более привычной обстановке, я опасался бы встретить у вас недоверие, быть может, даже насмешку; но в этих загадочных и суровых краях кажется возможным многое такое, что вызывает смех у непосвященных в тайны природы       Свое повествование он пожелал начать на следующий день, в часы моего досуга. Я горячо поблагодарил его. Отныне каждый вечер, если не помешают мои обязанности, я буду записывать услышанное, стараясь как можно точнее придерживаться его слов. Если на это не хватит времени, я буду делать хотя бы краткие заметки. Эту рукопись ты, несомненно, прочтешь с интересом; но с еще большим интересом я когда-нибудь перечту ее сам, я, видевший его и слышавший повесть из собственных его уст! Вот и сейчас, когда я приступаю к записям, мне слышится его звучный голос, на меня печально и ласково глядят его блестящие глаза, я вижу выразительные движения его рук и лицо, словно озаренное внутренним светом.               Джейс       Последние дни на корабле он посвятил тому, что в самой мягкой манере, которую позволял ему когда-то вскользь выученный английский, рассказать повесть о мрачных днях Пилтовера, когда церковь испускала последний дух, и судьба связала его с наукой, невиданными открытиями и человеком, что стал его собственным вечным светом.       Не было минуты в сердце Джейса, когда он не готов был хвалить и превозносить Виктора перед всяким незнакомцем, который встретит его дружбой во всех из бесчисленных путешествий.       Молодой юноша содрогался от поворотов истории, и странных подвохов, которые может принести только сама жизнь. Повесть, которую не сложить ни одному историку, какими бы он не обладал сильным упорством и щепетильностью.       Джейса конечно же умиляли жалость и сочувствие, которые он вызывал одним только своим положением. Мужчина, что застрял посреди бесконечного простора холодных морей в полном одиночестве, спасенный одним лишь чудом.       И всё же капитану не стоило знать тот факт, что корабль этот они с Виктором приметили ещё в порту, и взялись спорить о том, кто доберется до полюса быстрее: Джейс на ледоколе или Виктор на обычной собачьей упряжке. Они подкинули монетку и дело было решено.       Разговоры могли бы длиться между ними ещё целую неделю, а ведь Джейс только начал рассказывать о том, как Нижний город объединился с Верхним после победы над ноксианцами, и впереди их ждала самая насыщенная событиями глава, в которой объединенный город сумел достичь невиданного уровня развития, изобрести способ нейтрализовать батареи из мерцания, отрезав возможности вражеских войск и защитив город от бесчисленных атак. О нейтралитете, о «Пилтоверском пакте» после мировой войны. О том, как они с Виктором подарили Нижнему городу собственные белые стены, фонтаны и сады. Как переулки, благодаря сложной системе зеркал теперь греются в солнечных лучах. О том, что именем Скай Янг названа академия, и о награде в её честь мечтает этот амбициозный юноша.       Он не успел рассказать ему историю о бароне Силко, и первом полёте Джинкс и Экко на собственноручно собранном аэроплане. О дочери советницы Кирамман, которая совместно со своей женой реформировали систему городской стражи и внесли многие юридические изменения в конституцию Пилтовера.       Это был век великих потрясений, и век Великих людей. Теперь многие из них доживают свою старость, нянчат внуков и правнуков. Колокола церкви по-прежнему бьют на главной площади, но звон этот больше не грозит смертью.       Когда все долги были розданы Джейс опустился в страну призраков и окунулся в тёмные реки, чтобы наконец-то обратиться в существо под стать своему Богу. И с тех пор они не возвращались в Пилтовер, меряя шагами пространства, не отвлекаясь на людские слабости, позволяя своим сердцам и умам насытится дополна любовью и счастьем.

***

             Виктор останавливается на санях возле судна, выглядывая Джейса. И он замечая его, в ответ тут же спрыгивает за борт, не заботясь насколько это встревожит и без того слабодушную команду судна.       Лёд слегка трещит во время приземления, но Джейс знает, что тот способен выдержать. Виктор встречает его самодовольной улыбкой.       — Я не сомневался, что победа за мной, — он притягивает его в объятия целуя белые губы с привычной теплотой.       — Тебе просто везёт.       — Мне всегда везёт.       Джейс улыбается и запрыгивает в сани, махая на прощание ошалелой компании матросов, которые следят за ними с палубы. Виктор дёргает поводья       — Как прошла твоя поездка?       — Их молодой капитан бредит стать великим ученым.       — Ты попытался рассказать ему, что это глупая идея?       — Мне кажется, что я только раззадорил его ещё больше.       Виктор смеется, погоняя собак. И они летят сквозь ледяной простор, пока ветер раздувает полы их длинных шуб из белого песца.

***

26 сентября 19…       Первая ночь после полугода полярного дня. Виктор с Джейсом стоят на самой северной макушке планеты, предвкушая появление Северной звезды, и надеясь, что она окажется прямо над ним. Но вместо звёзд над ними разливаются, тянущиеся пучком, лучи зеленого света.       Джейс кланяется легко и приглашает Виктора на танец. Одна рука ложится на талию, вторая в ладонь, легко и просто, словно две половинки разбитого камня. Они кружатся в легком беззаботном темпе, пока крохотная ночь снова не превращается в длинный день.       Вечный свет не ждёт их ни на Северном полюсе, ни в Пилтовере, ни в любой другой точке планеты. Вечный свет горит для тех, кто смотрит в глаза любимых.