Lux Aeterna

Экстра 2.0

(История Синджеда и Хаймердингера)

      Часть 1-я «Дневник доктора Корина Ревека»

      16 августа 187…              Воистину неисповедимы пути Господни. Я пытался ответить себе множество раз на один простой вопрос: «Как в этом светлом доме, в который попадает столько солнца, сумело приютиться тёмное зло». Орианна, моя девочка, так рада, что она болеет, как и мама. Дитя ещё не понимает, что именно значит для нас всех это проклятье.       Больше всего желал бы я оставаться непреклонным ревнителем логики в эти сложные времена, но душа моя рвется и рвется от вопросов, на которые ответить способен лишь Всевышний. Почему они, а не я? Господи, почему ты распростёр свою длань и испытываешь их хрупкие тела? Неужто тебе недостаточно тех, что смиряют свои дни грехами и алчностью?       Если есть у тебя для меня испытания, то оставь их только для меня одного.                           19 августа 187…       Моя прекрасная Мария не может более спать. Кашель раздирает её изнутри, словно ненавистный зверь. Доктор, который посещает её, мерзавец и проходимец, к тому же ни черта не смыслит в медикаментах. Полумеры и шарлатанская гомеопатия.       Сегодня вечером мне пришлось принять решение, которое я откладывал до самых последних дней. Я был малодушен и признаю это, но лучше поздно, чем никогда. Несколько торговцев в городе промышляют продажей головок опиумного мака, если я сумею применить свои таланты с умом. Если я только сумею изъять в лаборатории пользу из этого губительного бурьяна.       В эти дни мне всё сложнее полагаться только на себя, и я всё чаще проговариваю молитвы. Когда мне хватит духу признать, что всё это бесполезно?                     24 августа 187…       Марии становится хуже. Я не знаю, как мне быть…                     27 августа 187…       Я работаю в спальне, чтобы не отлучаться от её кровати. Иногда вечером мне удаётся спуститься сюда за кухонный стол и написать пару строк. В последние дни это мой единственный способ выговориться. Прислуга, соседи, даже родители Марии — все они ждут от меня какого-то ответа. Они верят, что где-то среди этих колб будет найдено спасение, но они не знают правду… и я не решаюсь им ничего рассказать.       Тело моей прекрасной жены, которой нет даже полных двадцати трех лет, увядает на моих глазах. И на что я способен? Прогонять её врачей? Готовить нашу дочь к тому, что её мать скоро покинет нас? Варить отраву, которая ничего не исправит, только усмирит её тело?       Имею ли я право среди этих страданий на собственные горести? Должен ли я позволять себе и дальше этот ритуал слабости, сидя с пером одинокой ночью?                     30 сентября 187…       Орианна спросила меня сегодня попадёт ли мама в рай. Мне стоило всех сил, чтобы сдержать слёзы.        Болезнь Марии, запах сгоревшего опиумного сока, кашель и сочувственные вздохи гостей — кажутся ей нормой. Вся ситуация усваивается ею до простого легко. Моя дочь никогда не знала другой жизни. Бог не подарил этому ребенку и дня детства, не окрашенного трагедиями. Виноваты ли мы с Марией, что не уберегли её от этой кромешной тьмы и несправедливости, которую из себя представляет мир? Могли ли мы что-то исправить?              Я ответил моему ребенку, что мама непременно попадёт в рай, потому что она самый лучший человек, который когда-либо существовал в этом мире. И хотя бы в одном я точно не соврал.                     12 октября 187…       Если ещё один человек сочувственно произнесет фразу о здоровье Марии в такую погоду, то мне не хватит терпения для того, чтобы соблюсти манеры и не сказать, что я думаю о них и их бесполезной жалости.       Мои эксперименты продолжаются. Обезболивающий и антитуссивный эффекты слабо выражены, преобладает наркотическое опьянение. Мне нужно узнать у Марии, что будет для неё лучше.       Все эти месяцы она отказывалась от чистого опиума и поддерживала меня в моих исследованиях. Её слова всегда действовали на меня как бальзам. Больше всего я страшусь встречи с человеком, которым я стану без неё. Сумею ли я вспомнить о тех днях, когда я верил в лучшее? Когда мой взор был обращен в сторону открытий и поисков?       Иногда я задаюсь вопросом, какое воспоминание о Марии станет тем, что будет всплывать в моей памяти чаще всего. И в эти минуты я думаю о нашей натурологической экспедиции. Бесполезный сачок. Шляпа, как у колониального полковника где-то в Северной Африке. Мы ничего не нашли в тот день, только испачкались в траве.       И когда я размышлял о прошлом, то невольно признался себе в том, что уже попрощался с ней. Что я хороню живого человека. Жалок ли я до последней капли в своём эгоистичном порыве помнить о ней только хорошее?       Если Бог испытывает меня, и это его жестокий план, то я уже проживаю свои дни в аду. Сегодня я смотрел на себя в зеркало — моё лицо осунулось.                     15 января 187…       Я не хочу говорить эти слова вслух, я могу их только написать… Моя Мария умирает. Я привел всех докторов, которых сумел найти в Пилтовере, и ни один из них не был жалостлив со мной.       Столько записей в этом дневнике. Столько боли. И я до сих пор не знаю можно ли подготовиться? Можно ли выговорится достаточно?       Молитвы больше не успокаивают меня.                     21 января 187…       Наркотики убили мою жену раньше, чем болезнь. Я не сказал никому. Не мог сказать. Доктор даже не стал проверять причину смерти. На его вкус, всё казалось вполне очевидным.       Это не была тихая смерть. Из её рта шла пена смешанной с кровью, тело содрогалось словно её кто-то тряс за плечи. И я ничего не мог сделать… Просто сидел рядом.       Она вколола себе весь пузырек. Я могу тысячу раз повторить себе, что она решила покончить собой самостоятельно. Но оставил ли я ей иной выбор?                     22 января 187…       Сегодня приходил священник. Он сумел развеселить Орианну.                     23 января 187…       Похороны прошли. Я попросил Орианну остаться дома с прислугой, пока мы отправились на поминальный ужин. Её отношение к смерти слишком поверхностное. Девочка смутила всех на похоронах, если бы не нужные слова Священника, мог бы случится скандал.       Моя ли это вина, я плохо воспитал своего ребенка? Или Мария нашла для нашей дочери правильные слова, о которых я никогда не узнаю? Разве не должны дети тосковать по своим матерям?                     11 апреля 187…       Хаймердингер, Святой отец, который проводит службы в Пилтоверском соборе, до сих пор продолжает поддерживать меня. Я не знаю, где был без слов утешения, которыми он смягчает мою душу.       Он прозорлив и тактичен во всём, что касается моих отношений с Богом. Не читает проповеди и не предлагает мне оценивать свои горести через призму испытаний. Он называет случившиеся трагедией и небывалым горем, и несмотря на то, что многие знакомые произносят мне подобные фразы каждодневно… Только Святой отец вкладывает в интонацию искренность и заверение, в той самой порции, которая откликается у меня в душе.              Я до сих пор не понимаю, что я должен чувствовать. Мои одинокие вечера в гостевой спальне холодны и жестоки. Я не сплю, лишь мучаюсь образами и тревогой такой сильной, что она вырывает меня из объятий сна и бросает прямиком в темноту пустой комнаты.       Как долго мне понадобится проживать эти дни в таком состоянии? В любом ином случае, я бы позволил горю поглотить меня из уважения к моей Марии. Но моя дочь теперь на моих поруках. И я… я никогда не сумею полюбить иную женщину. Идея взять в жены кого-то надежного, и удобного ради спокойствия дома и материнской фигуры для Орианны — предстаёт перед мной самой кощунственной из всех возможных. Никто не сумеет занять место Марии. Оно одинаково святое, что в наших сердцах, что в стенах этого дома.                     25 августа 187…              Родители Марии настойчиво пытались убедить меня, что Орианне будет лучше под их крышей. Какой вздор! Орианна вполне довольна своей жизнью. Мы много читаем и она проявляет невероятное упорство во всём, что касается наук. Она моё утешение, мой свет, единственная ниточка, что связывает меня с Марией. Как я могу предполагать, что ей может быть лучше среди этих очерствелых стариков.       Не настрадалась ли достаточно моя Мария при жизни? Как они надеются убедить меня, когда мне лучше всех известно, какие издевательства и отчуждение испытывала моя драгоценная жена в том проклятом особняке.       Я знаю, о чем они беспокоятся. О своей грошовой репутации. Брат Марии прекрасно справляется с обязанностями знаменосца, что им ещё нужно? Но нет! Они хотят ввязать Орианну в свои бесполезные политические игры. Весь это спектакль, где её будут дрессировать подобно цирковому животному? Мария никогда не желала нашему ребенку такой судьбе. И пока я жив, я буду уважать её решение.       Орианна способна пойти по нашим стопам. Она станет ученой. И я намерен работать денно и нощно, чтобы увидеть в глазах дочери только благодарность. Мне есть ради чего жить.                     5 ноября 187…       Хаймердингер заверил меня, что это только формальность и мне не о чем беспокоиться, но моё сердце не на месте. Инквизиторская проверка в академии… Подумать только. Такие проверки никогда не бывают беспочвенными. Что они ищут? Неужели среди нас объявились еретики? И это среди ученых людей? Интеллигенции города?       Если скверна просочилась в умы лучших, то что стоит думать о состоянии веры во всём Пилтовере? Тёмные времена, не иначе.                     13 ноября 187…              Проверка прошла спокойно. Со мной провели небольшое интервью и на этом дело решилось. Хаймердингер тоже был там вместе с инквизитором. Не могу соврать, его добрый нрав и оптимизм способны превратить любую неурядицу в легкий пустяк. Как же мне повезло обзавестись этим знакомством!       Может быть есть на свете Божье провидение? И мне стоит попробовать молиться снова?                     28 декабря 187…       Рождественские праздники принесли в наш дом дух примирения. Родители Марии по-прежнему не могут принять моё решение, но я вижу по их глазам то, что откликается во мне самом — скорбь по Марии. Они не спускали взгляда с Орианны, впитывая её схожесть с матерью. И в этот момент мне подумалось, что может быть я был слишком строг по отношению к ним и неправильно рассудил их намерения.       Как бы там ни было, я ожидаю, что для нас всех началась новая глава. Пусть трагедия послужит нам опорой и поводом держаться ближе, а не причиной для дальнейших раздоров.              Это ведь то, ради чего и существуют эти святые празднества? Чтобы напомнить о любви и прощении, которые завещал нам Иисус.                     19 мая 187…       Всё счастье в мире имеет свойство запоминаться только тогда, когда оно перестаёт быть в достижимости. Как мы были счастливы эти полгода! Я закинул этот дневник подальше и не вспоминал о нём… до сей поры.       Болезнь Орианны прогрессирует. Когда казалось, что опасения могли быть ложными и беда миновала, буря грянула даже с большей силой. Рука доктора на секунду не дрогнула, когда он вписал в медицинскую карточку два слова — «туберкулёз костей».       Уже два дня меня мучают кошмары, в которых умирающая Мария в самом откровенном своём предсмертном уродстве умоляет меня спасти дочь, но я только мямлю в ответ несвязные вещи и прошу её вернуться ко мне.       Каждый медицинский справочник советует мне отправится на курорт с сухим климатом, якобы болезнь боится сухости. Чего тогда бояться другие болезни? Это то, чем сейчас занимается медицина? Отпугивает болячки, как назойливых комаров? Суеверная антинаучная чепуха.       Я уже в нёс в список необходимых задач — сооружение мощного оптического прибора. Мне понадобится все мои знания и выдержка. Человек такой же макрокосмос вещей, как и микрокосмос. Все те же земные элементы, из которых состоит мир, из них состоит человек.       Химия должна возглавить медицину. Это то, к чему я пришел. Это то, что я намереваюсь сделать. Господи, если есть у тебя ещё для меня жалость, то помоги мне достичь всего и спасти мою дочь!                     20 января 187…       Я не знаю, можешь ли ты услышать меня… Знаешь ли ты, как сильно мы горюем по тебе… Мы будем помнить и любить тебя, пока мы живы и пустота, которую ты оставила по себе ничем не сможет быть заполнена.       Год назад тебя не стало, а я не могу даже осознать этого. Будто бы ты не болела вовсе, а просто отлучилась и скоро вернёшься. Мария… как мне не хватает тебя. Моя прелестная, моя невероятная, посмотри на меня я совершаю невозможное — продолжаю жить без тебя.                     31 марта 187…       Впервые за почти год нашего знакомства увидел отблеск печали на лице моего друга. Прошло уже несколько дней и я не могу отделаться от мыслей об этом происшествии. Почему так въелась ему в мысли эта реакция?       Мы говорили о медицине, я был разгорячён открытиями, которые представились мне в ходе самообучения. Беседа шла легко и непринужденно. Я даже не помню, что именно так затронуло Хаймердингера среди прочих слов. Теории мои были пустяковыми про формулы химических элементов, которые соотносятся с химическими процессами внутри организма.       Возможно он обеспокоен тем фактом, что я провожу много времени в анатомическом классе? Или полагает, что я использовал одно из веществ, чтобы проверить их действие? Но я предупредил его, что мои наблюдения лишь носят теоретический характер.       Должно быть я должен поговорить с ним лично. Не за чем гадать. Если мы не можем быть откровенны, то о какой дружбе тогда вести речь?                     10 апреля 187…       Брат Марии предложил мне отправить Орианну вместе с его семьей в поездку в Каир. Якобы ничего безрассудного в этом нет. Я хотел тут же отказать, но было поздно. Орианна услыхала нашу беседу и тут же ворвалась в комнату, умоляя опустить ей вместе с дядюшкей Андре, тётушкой Софией и маленьким Арно.       Её сердце и так горело историями о чудесах мира, а тут перспектива увидеть пирамиды и широкий Нил собственными глазами… Разве сумел бы любой любящий родитель отказать на моём месте? Когда она смотрит на меня глазами Марии, я бессилен. И она конечно же об этом знает.       Моё сердце неспокойно, но я продолжаю себя убеждать, что есть и хорошие стороны. Я смогу посвятить себя работе и не беспокоится о поздних вечерах в лаборатории. К тому же в Египте сухой климат, и если доктора хоть на йоту правы, то это будет полезно для её здоровья.                     1 мая 187…       Я проводил Орианну. Андре заверял и клялся, что всё будет хорошо и мне не о чем беспокоиться. Но я не мог разнять рук, когда обнимал её на прощание. Мы ещё никогда не разлучались так надолго.       Всё моё тело гудит от нервов. Мне нужно найти способ, чтобы отвлечься.              3 мая 187…       Наконец-то мы нашли подходящий момент для откровенности, которая не нарушила бы необычайную гармонию нашей дружбы. Мне не приходилось ранее общаться так близко с людьми церкви. Мне казалось, что их мир далёк от мира ученого, и эти дороги не могут пересекаться, но Хаймердингер удивительный человек! Он не перестаёт поражать меня всё новыми и новыми открытиями о своей жизни и характере.       После пары бокалов дорого бренди, его щеки раскраснелись и он шутил до того забавно, что все мои тревоги тут же развеялись. По секрету он мне признался в том, что мечтает завести себе собаку. Одну из таких маленьких пород, которые вмещаются на руках. Я поклялся, что не скажу ни одной живой душе.                     15 июля 1987…       Я уже сказал Андре в лицо всё, что я о нём думаю, но не могу не выговориться тут. Этот Андре кретин и тупица каких поискать! Не зря моё сердце было не на месте. Это был последний раз, когда я не прислушивался к своей интуиции! Бог мне свидетель! Сукин сын проигрался в карты. Всё состояние своих родителей и остался ещё должен какому-то австрийскому прохиндею, который уговорил его сыграть забавы ради с его «сердечными друзьями».       Подумал ли он в этот момент о своих родителях? О жене? Сыне?       И если бы это решение коснулось только его самого, но он подставил под удар безопасность моей дочери! Это австрийский мошенник благородно согласился оплатить нищенствующей семье поездку домой. Билеты само собой оказались самые худые и отвратительные.       Я не могу описать, какую боль вызвал у меня вид моей доченьки. Худенькая. Бледная. Измученная толпами в третьих классах поездов и тесных каютах на нижних палубах. Я готов был задушить ублюдка там на месте собственными руками, но не хотел осиротить своего племянника и разбить сердце своих тестя и тещи.       Моя теща… пожилая женщина свалилась в обморок, как только осознала вес новостей. Мы молимся денно и нощно, чтобы её слабость не переросла в приступ. София не отходит от её кровати ни на шаг.              Я же думаю только о благополучии моей дочери. И хоть сам я в кромешном ужасе, моя Орианна не может перестать судачить обо всех «приключениях», в которых ей удалось поучаствовать и сколько чудес ей удалось увидеть. Она старается вытянуть из меня обещание о поездке в Грецию, где так же полно руин.       Мария, любимая, наша дочь унаследовала твой несокрушимый оптимизм и силу духа. Как я рад! Как рад! Завтра мы планируем проведать тебя.                     1 августа 187…       Я дал себе время, чтобы убедиться окончательно, и ошибки быть не может. Орианна хромает. Вчера ночью она испытывала страшный приступ боли. Мне пришлось умолять её рассказать случалось ли такое раньше. Она призналась, что да. Что она испытывает боль почти всегда, просто научилась её не замечать.       «Я не хочу, чтобы ты постоянно расстраивался из-за меня, папочка. Я справлюсь, это ведь не смертельно! Нужно просто подождать, когда пройдет» — моё сердце провалилось в груди.       Пока что я не могу объяснить ей всю тягость её положения. Какая жестокость — омрачать детство ребёнка мыслями о неизлечимой болезни. В понедельник я собираюсь поговорить с деканом об отпускных следующим летом, чтобы съездить с Орианной в Грецию.                     14 сентября 187       Заказал в ателье трость для Орианны. Доктор не даёт хорошего прогноза.                     24 октября 187…       Если академия продолжит настаивать, то моё исследование зайдёт в тупик. Тупицы. Что они понимают? Они хоть знают что на кону?                     28 июня 187…       Для меня пора летних экзаменов в академии окончена. Надеюсь, наша поездка порадует Орианну. Она очень слаба, но это её мечта. К тому же я пообещал.                     20 января 188…       Мария, любимая, прошло пять долгих лет после твой смерти. Сегодня среди стопок старых документов нашелся этот невесть куда закинутый дневник, и я вспомнил, что когда-то позволял себе тратить время на такие глупости — как эти записи.       Дорогая, мы не можем больше проведывать твою могилу вместе с Орианной. Она совсем потеряла возможность ходить, поэтому я отнёс цветы для тебя и твоей матери, и быстро возвратился домой.       Я не нашел лекарство для нашей дочери, только способ… способ… я не могу даже сказать эти слова самому себе, что за кошмарный план созрел в моих мыслях. Когда-то я размышлял, что за человек получится из меня, когда тебя больше не будет рядом. Теперь я знаю ответ — безжалостный.       Мария, академия презирает мои методы. Чтобы проверить свои теории, мне пришлось спуститься в Заун и проводить в тайне эксперименты на заунитах. Кому-то я сумел помочь, но многие… многие просто погибли. И с каждой смертью незнакомца я переживаю твой уход и свою вину: снова и снова, без конца.       Мне пришлось расстаться с человеком, которым я когда-то был, иначе бы я не выжил. Зауниты сказали, что у них нет традиции использовать фамилии. Они зовут меня Синджед. Я не знаю, что значит это имя и не хочу узнавать.       Хаймердингер всё чаще выглядит обеспокоенным, когда я отказываюсь от его помощи или поддержки. Мне нужно придумать способ отказаться от его дружбы, как больно бы не было. Я не стерплю разочарование в его взгляде, когда он обо всём узнает. Пусть лучше наши пути разойдутся по другой причине.       

Часть 2-я «Сесил Б. Хаймердингер»

       Глава 1 «Прощание»       Он не планировал этот визит. Не думал, не хотел, не надеялся. Но оказался у знакомой двери, словно в бессознательном порыве — как человек, спотыкающийся об последнюю черту, но ещё не решившийся переступить.       Экономка, завидев его, улыбнулась мягко, будто не замечая ни его помятого пальто, ни рук, сжимающих котелок так, что побелели костяшки. Она привычно открыла вход, не задав ни одного вопроса.       Хаймердингер был дома. Одет по-домашнему, с полотенцем через плечо, он выглянул в дверной проём и на мгновение застыл, прежде чем лицо его осветилось знакомой, неподдельной теплотой.       — Корин! Что за… чудо. Я не ждал, но — как рад вас видеть!       Улыбка святого отца была настоящей. Без осторожности. Без домыслов. Без подозрений.       — Простите, что без предупреждения… — Ревек пытался держать голос ровным, но в груди всё жгло. — Я… не знал, куда ещё пойти.       — Да вы же как родной. Конечно, проходите, мой дорогой. Сейчас заварю чай. У меня остался вчерашний пирог, если вы проголодались. Хотите мёду? Или лимон?       Он торопливо суетился по кухне, пытаясь растопить ту тревогу, что так и висела между ними. Он говорил о погоде, о последних проповедях, о письмах от учеников… Как всегда — лёгко, непринуждённо, по-доброму.       Корин сидел с чашкой в руках и молчал. Слушал голос, который знал наизусть. Голос, который когда-то был якорем и напоминанием о долге, человеке, добре. Хаймердингер смотрит на него пристально, как врач, заметивший сыпь на коже, но ещё не решившийся назвать диагноз. Его улыбка становится чуть тише, но не гаснет.       — Ты хочешь что-то сказать мне, Корин? Ты ведь не просто так пришёл, — первый раз за долгие года дружбы, когда он опускает формальности и обращается к нему на «ты».       Ревек подносит чашку к губам, делает глоток, не зная как подобрать слова. Он слышит, как внутри бьётся сердце — не от тревоги, а от осознания, что скоро он потеряет и это.       — Как Орианна? — спрашивает Сесил после короткой паузы тихим спокойным голосом, аккуратно подливая себе чай.       Тепло от чашки — единственное, что удерживает его в настоящем. Он не поднимает глаз. Чувствует, как взгляд Хаймердингера становится внимательнее. Как тревога прорастает в комнату, вытесняя уют и тепло.       — Она… — наконец говорит он. Голос хриплый. Будто с трудом прошёл сквозь горло. — Она… ей хуже. Я… думаю, что… ей осталось…              Он делает ещё глоток, на этот раз не чувствуя вкуса. Хаймердингер кивает, и в этой тишине Корин вдруг не выдерживает. Его плечи подрагивают. Он опускает чашку и прикрывает лицо рукой. Сначала только шумное дыхание. Потом — всхлип. Один. Второй. Он плачет. Как человек, который держал всё в себе слишком долго.       Сесил вскакивает со стула. Подходит молча. Он не говорит ни слова, не задаёт вопросов — просто кладёт руки на его плечи, а затем обнимает. Прижимает к себе — тихо, крепко, с заботой, в которой нет ни капли суждения. Корин вжимается в него всем телом.              — Всё хорошо, — шепчет он наконец, осторожно гладя того по спине. — Всё хорошо. Ты здесь. Я с тобой.       Он опирается на плечо Сесила, выдыхает с хрипом, как после долгого задержанного дыхания. И впервые за многие годы — позволяет себе не держаться. Не объяснять. Не быть никем, кроме себя. Разрушенного. Израненного. Живого. Сесил остаётся рядом столько, сколько нужно. Ни тени осуждения. Только терпение.       — Мы больше не можем видеться… — выдыхает Корин, голос его глухой, будто ему приходится заставлять себя произносить их.       Хаймердингер делает шаг назад, обрамляя его лицо ладонями и заставляя посмотреть ему в глаза. Сесил ничего не говорит. Только смотрит. В его взгляде — боль, но не удивление. Он знал. Наверное, знал с самого начала, ещё до этого утра.       — У меня не было выбора, Сесил, я не мог иначе… — Синджед чувствует, как слёзы снова стекают по щекам. — И всё… это было зря. У меня нет иного выбора… я… — он чувствует, как начинает задыхаться и спотыкаться о слова, которые невозможно протолкнуть через горло.       Ладони Сесила удивительно тёплые. Они пахнут бумагой, ладаном, старым мёдом и полевыми травами, как и всё в этом доме. Слёзы собираются в уголках глаз, и голос срывается окончательно. Он не в силах больше говорить, не в силах больше оправдываться. Его руки повисают бессильно вдоль тела. И прежде чем Синджед успевает осознать движение, его губы накрывает чужое дыхание.       Касание тёплое, невесомое, надёжное. Он замирает. Губы отвечают почти инстинктивно, будто тело помнит то, чего никогда не было. И что-то простое, как ладонь на затылке, как шершавая ткань на щеке — срывает последние заслоны. Он обнимает Сесила. Неловко, цепко. Тянется ближе, как человек, которого впервые обняли за годы — и он не знает, что делать с этим прикосновением. Ему хочется раствориться в этом ощущении, когда не нужно ни о чем беспокоиться, ни о чем думать. Хаймердингер, словно облако из спокойствия, каким был всегда. Его губы сладкие от мёда, его дыхание согрето недавно выпитым чаем. Простая ткань мнется под руками, когда он хватается крепче. Ладони Хаймердингера в ответ скользят вдоль его шеи, плеч, и прежде чем Корин успевает отдать себе в этом отчёт, он оказывается с распахнутыми глазами, впитывая выражение лица Сесила и осознавая значение произошедшего.       Он отстраняется резко, вскакивая со своего места. Стол вздрагивает, и чашка укатывается на пол, разбиваясь на мелкие осколки. Он отступает, почти спотыкаясь о край стула. Воздух в горле вязнет. Лицо искажено.       — Как ты смеешь… — сипит он.       — Корин, прошу тебя, выслушай меня… — его голос тихий, но настойчивый. Он делает шаг ближе, осторожно, словно подступается к дикому зверю. — Ты не обязан чувствовать то же, я не требую. Но я… я не мог… — его голос становится умоляющим. — Тебя не было месяц, я не надеялся увидеть тебя… И… — он старается вернуть силу голосу. — Если ты пришел попрощаться со мной из-за экспериментов в Нижнем городе. Мне плевать, Корин. Мне всё равно. Поверь мне, — его руки тянуться, но Синджед только отмахивается отворачиваясь.       — Как давно? — голос ровный и требующий немедленного ответа. — Как давно ты любишь меня?       — Я не знаю, — отвечает он почти сразу, прижимая к горлу ладонь в попытке успокоить себя. — Наверное, с тех пор, как ты начал ходить сюда без стука. Когда я начал ловить себя на мысли, что каждый звук за дверьми может оказаться твоими шагами. Я не хотел этого, Корин. Я старался не думать об этом…       Синджед молчит. В его глазах — то ли гнев, то ли шок, то ли боль от предательства.       — Ты не обязан делить со мной ничего. Но ты должен знать: я с тобой. Во всём. Даже если мне придётся любить тебя молча. Я справлюсь, Корин, — он сглатывает и опускает глаза, его голос опускается почти до шепота. — Я священник, мне судьбой не положено любить, как обычным людям.       — Вот именно, Хаймердингер, ты священник, — Синджед проговаривает просто. — Что ты вообще знаешь о любви? Что ты знаешь обо мне?       Синджед повышает голос и делает шаг, вторгаясь в личное пространство святого отца. Мужчина при его уже солидном возрасте выглядит почти на грани. Он морщится от поднятого на него голоса и отступает в сторону, не готовый справляться с тем, с чем никогда не сталкивался раньше — гневом своего лучшего друга.       — Нашел идеального персонажа для своей тщеславной души? — Корин ищет его глаза взглядом, но Хаймердингер не хочет показывать ему слёзы, которые застыли где-то между ресниц. — Учёного, вдовца, горюющего отца, которому можно принести чай и тёплые слова, а потом согревать себя мыслями о том, какой ты благодетель, что оказался рядом для него? Что я соглашусь на всё, лишь бы ты стал моим спасательным кругом?       — Пять лет нашей дружбы и это то, что ты думаешь обо мне? — в глазах Хаймердингера застывает неверие смешанное с надеждой на ошибку, слёзы наконец-то срываются и стекают тонкими ручейками по щекам.       — Не было пяти лет дружбы. Был самовлюбленный тщеславный дурак, который нашел себе удобное развлечение, — Синджед подходит ближе и кладёт ему руку на плечо, сжимая почти до боли. — Для меня нет никого и не будет, кроме Марии. Одно твоё предположение, что я смогу забыть её и быть с тобой… омерзительно по своей сути, — Синджед чувствует, как хрупкое тело мужчины застывает под прикосновением. — Мой друг знал бы об этом.       Хаймердингер смотрит на него своими большими голубыми глазами, они темнее штормового вала. Зрачки, как острие иголки. Лицо вдруг лишено всяких эмоций и движения. Он скидывает руку Синджеда со своего плеча, словно грязную тряпку и отходит на минуту, собираясь силами и вытирая слёзы.       Он поднимает взгляд. И в нём, наконец, проявляется то, чего раньше не было ни при каких обстоятельствах: разочарование. Глухое, безнадёжное. Не оттого, что его оттолкнули, а оттого, что он ошибался. Не в чувствах — в человеке.       — Я любил тебя по-человечески, Корин. Не как святой, не как спаситель. И мне было не нужно ничего взамен. У меня было пять лет, чтобы узнать цену своим чувствам. Мне сорок шесть лет. И к этому возрасту я научился избегать иллюзий. Или так я полагал, — он теребит кухонное полотенце, оставленное на спинке кухонного стула. — Я не буду извиняться ни за поцелуй, ни за свои чувства. Но перед уходом ты должен кое-что узнать, — его голос холодный и отрешенный, — В следующем месяце я стану инквизитором Пилтовера. Город ожидает моих действий. И они последуют.       Тишина. Только стук сердца в ушах. Синджед стоит, не двигаясь.       — Прощайте, доктор Ревек. Благодарю вас за пять лет нашей дружбы, — Хаймердингер по-прежнему холоден и равнодушен, ничего не выдаёт в нём прежней мягкости и нервозности. — Я не желаю больше видеть вас на пороге этого дома.       Синджед не отвечает. Стоит, как камень, в проёме кухни, будто всё тело его отказывается подчиняться приказу уйти. В груди — тишина. Не гнев, не боль, не даже сожаление. Просто выжженное, мёртвое поле внутри.       Он медленно опускает руку, ту самую, которую Хаймердингер скинул с плеча. Пальцы дрожат, будто в них ещё живёт что-то, от чего ум всё ещё пытается отгородиться. Затем взгляд его падает на кухонный стол — круглый след от донышка разбитой чашки окончательно растворяется на деревянной поверхности.       Синджед выходит за порог, и ощущает только пустоту и страх одиночества. Те, что остаются, когда разрушаешь что-то по-настоящему значимое, но осознаешь это значение слишком поздно.

***

      Орианна лежит в кровати. Она бледнее белых простыней. Её дыхание ослабло.       — Я умру? — спрашивает она тихо.       — Нет, только уснешь ненадолго, а когда проснешься всё самое худшее будет позади, — объясняет Синджед, вкалывая в её хрупкую руку иглу от капельницы.       — Я могла бы встретиться с мамой. Это ведь не совсем плохо? Умирать? — она проговаривает немного рассеянным голосом. — Мама с бабушкой ведь оказались вместе. Там еще есть место для меня.       — Не говори так. Мама и я, мы всегда-всегда обещали заботиться о тебе… — Синджед присаживается на край кровати, поглаживая её волосы.       Она хочет сказать что-то ещё, но лекарство уже поглощает остатки её сознания. Синджед вливает в капельницу другой раствор.                     Глава 2 «Заун»       Переезд в Нижний город становится проблемой. Нет ничего труднее, чем перевезти саркофаг, в котором теперь покоится тело его дочери. Но у него нет выбора. Заброшенная шахта становится его приютом. Сколько времени пройдет прежде, чем в темноту его убежища доберутся? Как он планирует проводить свои эксперименты? Всё это бесполезно. Он лежит у саркофага, вслушиваясь в мелодию музыкальной шкатулки снова и снова, пока не теряет связь с действительностью. Дни и ночи выглядят одинаково в темноте заунитской трещины.              Его находят после оглушающих взрывов. Кто-то, кому посчастливилось пережить его прежние эксперименты. Огромные от ужаса глаза и трясущиеся руки тянут его куда-то в разгар особенного бедствия.       Синджед благодарен, что чувства отказали ему. Если бы это произошло немного ранее, то он сошел бы с ума. Улицы разрушены, под обломками виднеются оторванные конечности, раздавленные люди. Кто-то пытается разобрать завалы и вытащить кричащих людей, кто-то латает раны тех, кого уже бесполезно спасать. Осколки ядер. И оглушительные залпы продолжают сыпаться откуда-то сверху, словно кара Господня.       Они оказываются в полевом госпитале. Небольшая поляна, которой хватает только, чтобы разместить раненных на голой земле. Синджед равнодушно указывает пальцем на тех, кого ещё можно спасти. И дальше его руки действуют сами по себе. Кровь. Запах пороха и гари. Мягкость тел. Пульсация ран. Лица и тела смешивается в единый поток. Он меняет затупившиеся скальпели один за другим, едва успевает дезинфицировать зажимы и расширители между пациентами. На пятый раз он научился орудовать пилой по костям. К десятому человеку швы накладывались почти не глядя.       Он спал пару часов. А потом всё повторялось снова. Пол трясся от канонады. И когда на земле не осталось ни одного чистого от крови пятна — Синджед подумал, что в этом месте окажется самая плодородная почва во всём Нижнем городе, выкормленная заботливо горем.       Утро после первого затишья было наполнено надеждой, но это было только начало. Было три затишья. И три атаки.       Спустя месяцы в госпитале, когда большинство заунитов были достаточно здоровы и не нуждались в осмотре доктора, его наконец-то отпустили. Когда он вернулся в шахту, то сжег всю одежду и побрился на лысо. Он не помнит сколько именно ему пришлось потратить дней, чтобы вымыть окончательно последнюю засохшую каплю крови.              Его никто не благодарил, никто не искал. Нижний город погрузился в свой собственный мир, в попытку выжить и построить что-то на остатках уцелевшего. В один из дней он узнал, что на улице весна. Приближалась Пасха — Воскресение Господне. Ему наконец-то вспомнились слова Хаймердингера: «Город ожидает моих действий. И они последуют».       Он не знает, что он может ему сказать, но ноги несут его в Верхний город. Он хочет, чтобы Сесил увидел и прочитал в его глазах про всё, что он сотворил своими руками. К чему привела его нелепая гордость и обида. Он хочет увидеть стыд и раскаянье, он хочет заставить его мучиться.       Экономка не узнает его. Она смиряет его тяжелым презрительным взглядом, и повышает голос, будто перед ней стоит человек, который не в состоянии уловить смысл слов с первого раза, отвечает ему дерзко и ёмко.       — Его Преосвященство более не снимает тут жилье. Ничем не могу вам помочь.       — Куда он переехал?       — Вы что с луны свалились? — она ставит руки в боки, и вздёргивает бровь. — Где по-вашему должен жить инквизитор?       Синджед разворачивается, не прощаясь. Инквизиторы Пилтовера живут в особняке на холме, недалеко от стен академии. Ему хотелось верить, что Хаймердингер решит отказаться. Из скромности. Из-за своих самых чистых христианских убеждений. Он ошибся. В конце дня, это то, из чего сотканы все слуги Бога: лживости, лицемерия и тщеславной алчности.       Ворота охраняют люди, которые, похоже, ненавидят Синджеда так же без причины, как и экономка. Им не нужен повод — он уже раздражает их своим видом. Должно быть, так выглядит Пилтовер для тех, кто не соответсвует его высоким стандартном, от кого несёт духом заунитского культа.       — Я пришел встретиться с инквизитором, — объясняет Синджед своё намерение.       Мужчины переглядываются между собой, почти оскаливаясь и поджимая презрительно губы.       — Передайте Его Преосвященству, что к нему пришел доктор Ревек. Он ожидает меня.       Каким-то образом, несмотря на явное неверие в то, что человек перед ними может быть доктором, один из стражников что-то шепчет другому, и тот отправляется внутрь по дорожке передать какому-то слуге за воротами, чтобы он передал сказанное кому-то внутри дома.        Мужчина, который появляется перед ним в большей степени не уверен в себе, чем можно было бы предположить. Его взгляд опущен, рукой он показывает направление, приглашая пойти вместе с ним.       После минут десяти ходьбы они оказываются внутри особняка. Прислуга держится особняком и старается ходить у самых стен. Мужчина оставляет Синдежда у входа в комнату, ничего не говоря и скрывается тот час из виду.       Синджед открывает дверь. Это не то, что он ожидал увидеть. Комната представляет собой пространство, пропахшее чем-то кислым и густым, словно никто давно не открывал окна, чтобы проветрить. Он пытается отыскать знакомую фигуру, но в темноте ни черта ни видно.       Наконец-то он находит его на полу, согнувшимся в сидячей позе. Голова спрятана между коленей. Синджед искренне ненавидит себя за то, что в его теле непослушно разливается волна мягкого тепла, словно он встретил родного человека после долгой разлуки.       Мужчина не поднимает взгляд и Синджед настолько поражен, что ему не хватает смелости окрикнуть его. Он всеми силами старается сберечь то, что горело в его душе, когда он только решился на этот сумасбродный поход, но с каждым шагом прежняя решительность покидает его.       Он опускается рядом, и ладонями направляет лицо Хаймердингера так, чтобы они встретились взглядом. Мужчина обмякший и не сопротивляется. Он узнает Синджеда, зрачки сначала расширяются от удивления, потом в его взгляд вмешивается капля нежности и надежды, пока всё это не тонет в осознании, которое приносит ему только боль и стыд. Он опускает глаза.       Хаймердингер выглядит… меньше, чем был. Тоньше, слабее, будто бы время что-то стёрло.       — Я ждал, что ты придёшь меня убить, — Сесил говорит тихо, устало, почти с облегчением.       — Не льсти себе, — Синджед отзывается без ярости, но твердо.       Он убил столько людей собственными руками, и столько же спас. Он оправдывался какой-то благой целью, которая всегда стояла за этим. И всё же самое больше его преступление, которое он мог совершить, происходит сейчас.       — Моя жизнь не стоит того, чтобы марать руки об тебя ради мести или справедливости.       — Тогда зачем ты пришел?       — Потому что мне нужно было убедиться, что ты страдаешь, — наконец отвечает он.       Хаймердингер молчит. Его глаза, ставшие глубже и тусклее, чем когда-либо, не отрываются от пола. Он не отрицает. Не оправдывается. Даже не дышит заметно — как будто боится, что любое движение заставит Синджеда уйти. Самым правильным решением было бы оставить его в ужасе сбывшегося опасения.              — Корин… С того дня, когда ты ушел, я не мог перестать думать. Я так хотел спросить тебя, узнать, — его крохотная рука вдруг цепляется за его рукав. — Если сама идея так отвратительна тебе. Почему ты ответил на поцелуй?       У него темнеет в глазах. Из забвенья его выкидывает резкий звук оглушающего шлепка. Зрение возвращается. Хаймердингер лежит, распростёртый на полу, держась за щеку ладонью. В его глазах слёзы, которые он пытается спрятать. Ладонь Синджеда неприятно зудит от силы удара. Он чувствует, как внутри него нет ничего. Ни злости, ни отвращения. Он не знает, почему он ударил его. Сесил поднимается на локтях и смотрит на него снизу вверх.       Синджед смотрит на него — изломанного, растерянного, лежащего у его ног, с заплаканными глазами и щекой, на которой уже наливался след от пощёчины. В этих глазах не оскорблённой гордости, не злости — только всё та же любовь, о которой никогда не хотел слышать. Голубые глаза, как два безнадежно глубоких колодца. Как смеет он смотреть на него глазами, которые так напоминают ему о Марии?       Он хватает его за грудки — порывисто, грубо. Сесил вздрагивает, не сопротивляется — он сама покорность, как будто считает, что заслужил всё: и удар, и обвинение, и это вывернутое наизнанку молчание между ними.       Пальцы Синджеда дрожат, но он не отпускает его. Просто тянет ближе, пока не прижимает Хаймердингера к себе всем телом. У него нет ответа, почему ему так больно, что Хаймердингер больше не пахнет теплым мёдом и высушенными травами. Их объятие не похоже на утешение. Оно похоже на спасение. Впервые за долгое время он чувствует себя прикованным к чему-то, что способно возродить человека внутри пустой оболочки.       Инквизитор замирает, чувствуя, как на его плечо опускается тяжесть чужого лба. Ни один из них не знает, что говорить дальше. Комната остаётся всё такой же темной, воздух тяжёлый и застойный. Руки Хаймердингера неуверенно поднимаются и, спустя паузу, ложатся на плечи. Осторожно. Почти неловко. Как будто он впервые прикасается к нему.       Синджед знает только одно, пока жив Хаймердингер, вместе с ним продолжает жить Корин Ревек.       И это тот, кого любила Мария.        Глава 3 «Виктор — мальчик из Нижнего города»       Прошло около восьми лет с того вечера, когда он последний раз видел Хаймердингера. Больше его нога ни разу не ступала по брусчатке Пилтовера. Все его исследования превратились в череду неудач. Идеи вздымалась и оседали, как отравленная пыль в Переулках. Восемь долгих лет перемирия, не оглашенного, но ощутимого.       Последние несколько лет он провел в попытках воссоздать что-то выносливое и несокрушимое из хрупкого материала под названием жизнь. Нижний город был благородным созданием в своей душе. Опасный, но вдумчивый зверь, который требовал к себе уважения и умение найти правильный подход. И сейчас в пещере он пожинал плоды своего терпения — мерцающие грибы, mycenae lucentes. Крохотное царство живого, что умеет перерабатывать токсины и возрождаться в самых непригодных условиях. Надежда. Небывалая и стоящая всех трудов.       Новый виток экспериментов поглотил всё его внимание. Слухи, которые распускали зауниты о нём, шли на пользу. Никто не тревожил его, не искал, не просил о помощи. Пока однажды его покой не был нарушен небольшим происшествием. Крохотная механическая лодочка причалила к камню пещеры. Его новой лаборатории, что Синджед обосновал в самом безопасном месте, в котором было комфортно размножать грибницу.       Рука сама потянулась к механизму. Крохотный мальчишка притаился у камней, что преграждали вход в пещеру. Шаги — неуверенные, вес перекладывается с ноги на ногу с неестественным усилием. Трость стучит об камень. Он узнаёт этот звук — медленный, чуть отзывающийся болью, знакомый.       Ему не нужно оборачиваться. Он знает, что мальчик смотрит. Видит, как Рио медленно поднимается на постамент, почти играючи — она чувствует чужое присутствие, как всегда. Любопытство у существ сильнее инстинкта страха, особенно у тех, кто вырос в стенах этой лаборатории. Особенно у тех, кого он сам создал. Он не поднимает головы, когда говорит:       — Не бойся.       Слова звучат без эмоций. Он поднимает лодочку, самодельную, щербатую от воды, но в её склеенных деталях — попытка симметрии, мысли. Это не просто поделка — это наблюдение, расчёт, терпение. Достойно похвалы.       — Ты сделал её?       Мальчик кивает. Почти незаметно.       — Почему ты не играешь с остальными?       И когда в ответ слышится только эхо трости по камню, он сразу понимает. Он узнаёт эту тишину — тишину изоляции, не по возрасту зрелую. Он знаком с этим чувством. Он смотрит на ребёнка. Внимательно. Не как на объект — как на возможное исключение.       — Одиночество — часто показатель одарённости ума, — произносит он, почти неосознанно. Это не утешение. Констатация.       Рио, подползая к лодке, тянется носом. Он кладёт ладонь ей на хребет — лёгкий, контролирующий жест. Живая, тёплая. Такая, какой он хотел бы оставить её навсегда.       — Кто это? — спрашивает ребенок.       — Её зовут Рио. Пятое поколение, — говорит он. — Редчайший мутант. Единственная из выводка, что пережила адаптацию.       Он достаёт один из светящихся грибов и медленно, осторожно, передавая не просто предмет, а возможность, предлагает мальчику. Он нерешителен, но подходит.       С этого дня он становится его тенью. Не подопытным. Не учеником. Скорее, продолжением мысли, которую он не осмеливался формулировать. Синджед решается узнать его имя.       — Виктор, — отвечает он просто.       — Меня зовут доктор Синджед.       Карие глаза наконец-то смело вглядываются в его собственные, и мальчик неловко улыбается, протягивая руку.       — Приятно познакомиться.        Виктор — мальчик исключительный и яркий. Его ум схватывает всё на лету. Легкий жест сентиментальности и капля интуиции не подвели Синджеда. Непозволительное расточительство, что свет этого разума преет посреди богом забытых улиц Нижнего города. Мальчик сиял бы среди академиков и мог добиться необычайных высот.       Проводить время с ним не кажется тяготой. Напротив, Синджед чувствует, что это дисциплинирует его самого. Он словно тянется быть кем-то для этого маленького человечка. Учителем, наставником? Он чувствует, что каждый раз когда он зовёт Виктора, то клеймо рассеивается. Что мир продолжает быть местом, которое способно удивить. Это были прекрасный год. Они оба во многом продвинулись.       Синджед избегал по обыкновению все городские сплетни, но появление Виктора всколыхнуло его мир. Всё чаще его сердце надрывается от мыслей о его будущем. Он так напоминает ему Орианну своим бесстрашием и рвением к знаниям. Он хорошо помнит их поездку в Грецию. Орианна была чуть старше Виктора в то время, но уже не разлучалась с тростью из-за болезни. Образ, который он не стал бы возрождать в памяти, если бы только не хотел себя ранить. Теперь давно утраченное ощущается впервые светлым воспоминанием.       Он вглядывается в неловкие движения Виктора, и хочет верить, что для Орианны тоже не всё потеряно.       Родители Виктора — совсем другое дело. Синджед был удивлён, что мальчик не сирота. Как он мог проводить столько времени у него в лаборатории в ином случае? Ребенок пропадает сутками и никто не спрашивает о нём, не зовёт ни к ужинам, ни к обедам. Нижний город диктует свои строгости и прививает самостоятельность, но у всего есть разумные пределы.       Впервые в жизни он позволил себе вмешаться. То, что он узнал об этих людях, повергло его в самый неприятный шок. Ученые из Праги, которые решили прославиться на щепетильной теме. Синджед выслушал разговоры беспристрастно, но ночью наедине со своими колбами и реагентами все его мысли крутились вокруг этой пары. Болезнь Виктора ни имеет ничего общего с чахоткой. Это болезнь развилась тут среди нечистот и токсичных испарений Нижнего города. Они убивают своего ребенка ради крупицы мнимой славы.        Если бы Виктор был его сыном, он бы никогда не поступил с ним так жестоко. Ему бы даже не пришла идея в голову. Он не знает, как спасти свою дочь. И он не должен думать, как собирается спасти чужого ребенка. Синджед скидывает резким движением хлам со стола, разъяренный на них и самого себя.

***

      Лабораторные колбы остыли, инструменты вымыты и сложены по местам. Рио свернулась клубком у камня и дремлет. Свет грибов пульсирует мягким дыханием. Виктор сидит, поджав ногу, на ящике с инструментами. В руках — та самая лодочка, но уже обновлённая. Его пальцы ловко поправляют шестерёнку. Синджед наблюдает из-за стола.       — Ты улучшил баланс, — говорит Синджед.       — Она кренилась в поворотах, — просто отвечает Виктор. — Теперь держится ровнее.       Синджед подходит и садится рядом. Это приятная тишина между ними, и он позволяет ей длиться. Некоторое время слышны только капли и шелест когтей Рио, когда она перебирает лапами во сне. Наконец-то Виктор прерывает молчание. Огромные грустные глаза смотрят на него почти сомневаясь, стоит ли ему начинать говорить. Синджед замирает, позволяя ему принять решение самостоятельно.       — Когда я выросту, я хочу быть похожим на вас.       — На меня? — Синджеду стоит всех сил спрятать своё удивление.       — Я тоже хочу помогать, как вы помогаете… Мне. И Рио, — Виктор прикусывает нижнюю губу. — Мама говорит, что вы опасный человек. Но я слышал, что в городе говорят так же и моих родителях. Но… ведь вы же помогаете, как и мои родители. Разве могут такие люди быть опасными?       Синджед не отвечает сразу. Он опирается локтями на колени, сплетая пальцы. Глаза его остаются на лодочке в руках Виктора, но мысли далеко.       — Люди боятся того, чего не понимают, — произносит он наконец. — Иногда с хорошей причиной. Иногда — просто потому, что так проще.       Виктор медленно кивает. Он будто уже знал это, просто хотел услышать от кого-то ещё.       — Мне кажется, что меня это тоже касается. Никто не говорит это вслух, но я вижу — они смотрят на меня как на неправильного. Даже когда улыбаются. У меня трость, у меня акцент, я говорю не так. Думаю не так. Я не знаю, как быть «подходящим».       Синджед вглядывается в лицо Виктора. Мальчик не плачет. Он просто говорит, как человек, который уже понял слишком много для своего возраста. Синджед слегка усмехается. Горько.       — Да. Это правда. Быть чужим — сложно. Но иногда именно чужаки делают то, что никто другой не осмеливается. Они не вписываются — и потому могут изменить форму мира, а не просто повторить её.       Виктор молчит. Он крутит лодочку в руках, и видно, как мысли проносятся у него в голове. Он всё ещё грустит, но взгляд становится твёрже.       — А вы… вы были чужим?       Синджед не сразу отвечает. Он откидывается чуть назад, как будто слова вырываются слишком медленно, с трудом. Слишком многое хочется сказать, и всё — слишком опасно произнести вслух.       — Всю жизнь, — произносит он наконец. — Сначала в семье. Потом в Академии. Потом среди коллег. И даже среди тех, кого спасал. Чужой — везде. Но я понял одну вещь: если ты не находишь место в мире, значит, ты должен построить своё.       — Создать его, как ученый создаёт новые изобретения?       — Можно и так сказать.       — Как вы думаете, я смогу когда-нибудь стать ученым, как вы и мои родители?       — Ты — уже ученый, Виктор. Потому что ты ищешь. Не ответы, как делают многие. А смыслы. Ты не боишься задавать трудные вопросы и даже более того, — Синджед осторожно берёт лодочку у Виктора из рук, поднимает её к свету. Поворачивает, рассматривает, будто впервые. — Ты не просто исправил её. Ты дал ей равновесие. А это редкий дар. И в вещах, и в идеях.       — Мне бы хотелось… чтобы и люди так могли. Держать равновесие, — тихо говорит Виктор.       — Созидание — это творчество, но баланс — это бремя. Большинство старается избегать баланса. Потому что в нём — ответственность.       Виктор опускает голову, обдумывает. Пальцы машинально поправляют манжету на запястье.       — Но я так часто ошибался до этого. Столько неудачных попыток. Как узнать, что я не наткнусь на ошибку, которую не смогу исправить?       — Мы все ошибаемся. Вопрос в том, что мы решаем делать после этого.       Виктор хмурится.       — Вы тоже ошибались?       — Множество раз.

***

      Ближе ко второму году семья Тесаржей нарвалась на настоящие неприятности. Такие, о которых судачили уже те, кто знал и не знал их. Благими намерениями выстлана дорога в ад. Они не стали исключением. Со всей глупостью и упорством, не являясь частью Нижнего города, не понимая его горделивую звериную натуру, они влезли в хрупкую цепочку подпольных хитросплетений между Пилтовером и Зауном. Пилтовер потерял большие деньги. Заун потерял весомые фактические негласные условия для долгосрочного перемирия.              Шахты закрыли до выяснения обстоятельств. Имена зачинщиков сразу были выданы властям Верхнего города в попытке вернуть положение дел в прежнюю колею. Отсчёт шел на дни. Синджед хорошо понимал условия новой договоренности. Из удобных жертв сделают показательное шоу. Победоносный отрезвляющий костёр в честь набожности, благоразумия и порядка. Он хотел отдалиться, вернуться в темноту шахт. Но бросить Виктора — значило что-то больше, чем он разрешал себе признаться.       Синджед стоит на пороге, прямая линия плечей выдает в нём остатки человека, привыкшего к уважению. Но взгляд — тревожный, рассеянный. Он действительно надеется переубедить эту женщину.       — Они не отступят. Ты понимаешь это? — Синджед делает шаг вперед. — Думаешь, я стоял бы здесь, если бы дело не было решено?       — Доктор Ревек, — она выплёвывает, и Синджед старается не думать откуда она знает его настоящее имя. — вы не будете учить меня жизни! Какая вам разница?       — Подумай о своём сыне, — он отвечает необычайно встревожено. — Что будет, когда вы доиграетесь? Вам нужно уходить отсюда. Всё кончено.       — Доиграюсь? — голос женщины взрывается от агрессии. — Для тебя это игры, доктор? Единственный, кто играет с жизнями — это ты, — она смеется. — Я в отличие от этих бедолаг знаю, что именно ты сделал. Я знаю, Ревек. — она указывает пальцем, её лицо кривится от отвращения. — Не уберег своего ребенка. Убил чужих детей. А теперь поучаешь меня?       — У меня не было выбора, — его голос по-прежнему спокоен, но она ударила в окрытую рану, понимая куда бьёт. Синджед проталкивает свои эмоции куда-то себе за спину. Он здесь ради Виктора. — У вас есть. И вместо того, чтобы поступать разумно, вы наживаете врагов и вмешиваетесь в то, чего до конца не понимаете. На что ты надеешься?       — Убирайся из моего дома.       — Ты ещё придешь ко мне за помощью, но будет поздно, — это пустая угроза, он только надеется, что оставляет ей шанс передумать.              Ему больно смотреть на Виктора, который не осознаёт всей глубины своей участи. Родители искалечили ему судьбу, и оставят в этом проклятом месте догнивать остаток короткой невыносимо тяжелой жизни.       Когда он возвращается в пещеру, то меньше всего ему хочется думать о предстоящем. Он сделал всё, что мог. Это не его ребёнок. Она права — он отвратителен. Рука невольно поглаживает примкнувшую к его бедру Рио.       — Мне жаль, дорогая Рио, смысл твоего существования подошел к концу, — Синджед чувствует, как ему неприятно признаваться себе в том, что он больше никогда не увидит мальчика на пороге среди камней, — Твой мальчик больше не придёт.       Но Виктор возвращается. Ящик с грибами падает на камни с глухим стуком. Один из них раскалывается, сок растекается по полу, впитываясь в пористую пыль. Виктор бросается к Рио. Его руки обнимают животное, будто он всё ещё может передать ей тепло, вернуть движение. Синджед наблюдает. Не вмешивается. Он не отступает и не приближается. Просто стоит. Мальчик гладит её по голове, по шее. Голос дрожит, но он всё ещё не плачет. Только дышит — коротко, прерывисто. Слишком часто. Слишком быстро.       Синджед наконец говорит. Мягко. Как врач, который уже знает диагноз, что-то про прогресс и эволюцию, жертвы. Он рад, что ему удается оставаться в глазах Виктора спокойным и рассудительным. Это всё, чего он добивается. Он знает, что Виктор не слушает. Знает по тому, как напряжены его плечи. Как пальцы, всё ещё сжимающие морду Рио, больше не двигаются.       Взгляд мальчика вспыхивает из-под ресниц. Синджед чувствует, как в груди глухо бьётся пульс — не от боли, а от узнавания. Он видел это выражение однажды. Ещё один друг, чьё сердце разбито на тысячи мелких частиц. Мальчик выбегает из пещеры.       Синджед наконец-то выдыхает, давая себе возможность сесть и собрать мысли. Но внутри него нет путей к логике и безразличию, чувства заливают его от головы до пят.               Глава 4 «Старый друг»             Поместье Хаймердингера вызывает те же смутные чувства, что и восемь лет назад. Охрана пропускает его внутрь, слегка удивленная услышанному имени. Его никто не выходит встречать у ворот, поэтому он самостоятельно направляется в сторону особняка. Служанка смотрит на него оценивающе и даёт другой прислуге знак, чтобы оповестили инквизитора о прибывшем госте.       Инквизитор принимает его в своём кабинете. Высокие потолки, стены сплошь уставлены книгами. Мужчина за столом одет в алую сутану. Первое, что замечает Синджед, что Сесил постарел и осунулся. Хаймердингер отрывается от своего занятия, подписывая последние бумаги, и откладывая их прочь. Теперь эти двадцать с лишним лет между ними действительно чувствуются.       — Корин, дорогой мой друг, сколько лет?       — Восемь.       — Ах, как много! — инквизитор встаёт, указывая на кресла возле небольшого столика. — Прошу тебя, не стой. Присядь вместе со мной. Нам нужно столько обсудить.       Синджед садиться, подмечая, насколько он отвык от пилтоверской роскоши и напыщенных манер. Сесил присаживается напротив него.       — Как твоя жизнь в Нижнем городе? — мужчина разглядывает его жадно, хоть и старается скрыть чрезмерное внимание за вежливостью.       — Твои шпионы не докладывают тебе?       — Ты ведешь уединенный образ жизни, — Сесил не старается отнекиваться, сохраняя прежнее добродушие. — Было бы весьма не кстати следить за тобой слишком тщательно.       — Тогда ты знаешь, почему я пришел.       — Я знаю, о чем ты собираешься попросить меня, но не понимаю почему, — Хаймердингер складывает руки на коленях. — Видишь ли, я выучил за эти долгие годы, что ты предпочитаешь не вмешиваться во внутренние дела Зауна без веской выгоды для себя. Что изменилось?       — Они хорошие люди, Хаймердингер. Наивные. Глупые. Но не тот сорт, что заслуживает сожжения на инквизиторском костре.       — Мы оба уложили в могилу много хороших людей, мой дорогой. Раньше тебя это беспокоило меньше единичного поцелуя, а теперь что-то изменилось… — Хаймердингер улыбается почти печально. — Сочувствие — точно не тот повод, который привёл тебя сюда.       — Где они сейчас?       — Уже схвачены.       — Только они?       — Только эти двое, чьи имена значатся в розыске и протоколах, — Хаймердингер подпирает щеку, пытаясь разгадать загадку перед собой. — Должен быть кто-то ещё?       Синджед не хочет делиться с ним своей слабостью. Показаться уязвимым перед человеком, который готов впиться в самые неприкрытые участки его человечности, подобно самоубийству. Как только Хаймердингер доберется до одного узла, то сумеет распутать их все.       — Забудь. Я не должен был приходить сюда, — Синджед поднимается со своего места, но чувствует как тёплая сухая ладонь касается его руки, застывая на крае рукава.       Хаймердингер смотрит почти умоляюще, пронзительно и обеспокоенно.       — Ты избегал Пилтовер восемь лет. И пришел ко мне первому, когда тебе понадобилась помощь. Не делай вид, что это ничего не значит.       — Ты уже сказал, что не можешь мне помочь, — ему не хватает решительности отдёрнуть руку.       — Дело ведь в мальчике? — рука Хаймердингер обвивает его руку крепче, сжимая у запястья. — Как его зовут?       — Виктор… — произносит Синджед, не отдавая отчёт себе в том, что он выдал свой секрет. — Его зовут Виктор.              — Корин, я не могу спасти его родителей, — он удерживает его за запястье, вставая и становясь ближе. — Но ты должен дать мне шанс объяснить почему.       — Полномочия главного инквизитора не позволяют тебе сделать исключение? Твои руки связаны обетами церкви?       — В тот вечер, когда ты ушел из моей комнаты, я принял решение больше не допускать кровопролития в Зауне, — Хаймердингер наконец-то отпускает руку Синджеда. — Это не то, чего хотел совет. Я согласился стать инквизитором, позволив своим чувствам возобладать надо мной, и это решение принесло собой столько последствий, которые невозможно до конца описать.       — Мне не нужны твои оправдания.       — Я заключил множество сделок, Корин. Мне пришлось играть в игры, в которых никто не выигрывает. И сейчас мы на пороге разрушенного перемирия. Дело не только в деньгах, и шахтах. Торговые цепочки ведут к Ноксусу. Они основная военная сила, которая помогает Пилтоверу оставаться независимым. Церковь питается миссионерскими миссиями, которым их флот позволяет существовать в Новом свете. Они уже надавили в прошлом, и посмотри чем закончилось это давление. Пилтовер не самостоятелен по своей сути. Немцы смотрят в сторону прусского канцлера, черпая вдохновение. Они хотят объединения, и полагают, что герб северного доходного портового города, как Пилтовер, будет неплохо смотреться среди прочих гербов на стене Гамбурской ратуши, — Хаймердингер ставит руку на стол, выуживая документ. — Папу засыпают просьбами и разбирательствами, но он едва ли контролирует что-либо, кроме инквизиции. Мы последний оплот настоящей власти, потому что инквизицию…       — Поддерживает Ноксус, как и всю церковь…       — Папе нужны победы. Церкви нужны победы. И сейчас не стоит выбор о том, спасаю я эту семью или нет. Сейчас у меня в руках обвинение и приговор, который способен словно упавшая капля оставить круги по всей Европе. Без этой казни, Ноксус будет разъярен и Пилтоверская знать попробует умаслить её единственным возможным способом.       — Уничтожить даже большую цель. Не парочку зарвавшихся глупцов, а весь Нижний город.       — И, поверь мне, многие в совете готовы питать наивные надежды, что им удастся укротить «освобожденные земли».       — Это только предположения.       — Чета Тесаржей не просто рядовые зауниты, они опасные отступники. Образованные люди, которые стали на сторону культистов. Если церковь не покажет зубы, дав знак, чем такое отступничество грозит, то это будет считаться началом худших времен, — Хаймердингер выдыхает устало. — Я не буду ставить благополучие этого города, выше, чем жизни двух людей, которые сознательно совершали свои поступки.       Синджед не может с ним спорить. Это бесполезно. Он говорит простые и очевидные вещи, до которых он мог додуматься и сам, если бы эмоции не залили ему душу до той степени, что он потерял всякую опору и стремление к логике.       — Корин, этот мальчик, их сын… — его голос становится обычным и серьезным, настоящим, а не тем, которым он пользуется для создания своего повседневного образа добродушного святоши. — Ты привязался к нему?       Синджед садится в кресло, стараясь держать себя в руках. Первый узел распущен. Вскоре Хаймердингер найдёт способ разрушить остатки стен, которые он так долго выстраивал вокруг себя.       — Да.       Хаймердингер кивает, понимающе. Он не задаёт вопросов. В комнату заходит служанка с подносом. Инквизитор сердечно благодарит её со своей дежурной улыбкой на устах. Как только дверь закрывается, их взгляды встречаются снова.       — Ты мог бы забрать его себе, воспитать самостоятельно. Ты всегда был прекрасным отцом.       Синджед старается не вспоминать взгляд Виктора, который он оставил на прощание. Мальчик никогда больше не захочет смотреть на него по-прежнему. Это невозможный сценарий.       — Корин… — голос Хаймердингера настойчивый и обеспокоенный, он быстро пересекает комнату и оказывается рядом.       Синджед не понимает сначала почему, но потом он касается своей щеки. На пальцах застывает влага. Хаймердингер прижимает его к себе так, словно это самое естественное, что может быть между ними. Алая сутана пахнет чернилами и ладаном. Синджед не возвращается объятие, просто позволяет делать Сесилу то, что у него получается лучше всего — утешать его в сложную минуту.       Когда позже все детали рассказаны, выражение лица инквизитора остаётся сложным. Синджед знает, что выпутаться из ситуации будет затруднительно, особенно теперь, когда Хаймердингер прорезает когтями свой путь обратно в его сердце. Воздух густой и тяжелый, хоть все окна открыты настежь.       — Мы можем воспитать его вместе, — наконец-то произносит Сесил.       Синджед замирает, представляя эту абсурдную идиллию, которая родилась в оптимистичном бреду его старого друга. Только Хаймердингер не выглядит особенно воодушевленным, или мечтательным. Его брови сведены к переносице, он нервно разминает свою ладонь.       — Я подвёл доверие мальчика, ты вскоре станешь убийцей его родителей, — Синджед не понимает как они могут даже рассуждать о подобном. — Какую жизнь ты собираешься ему подарить в таких условиях? Чем это лучше похищения?       — Не ври себе. Это ведь то, чего ты хочешь на самом деле, Корин, — Хаймердингер берёт в руку чашку с остатками остывшего чая. — Только почему-то боишься признаться.       — Как за все эти года я не сумел разглядеть в тебе настолько хладнокровного и безрассудного человека?       — В то время тебе хватало, чему уделить свои мысли. Это только верно, что ты не приглядывался близко к вещам, которые не грозились рассыпаться в твоих руках, — Хаймердингер улыбается нежно и искренне. — Боюсь, эта твоя привычка до сих пор с тобой.       Синджед сглатывает, пытаясь не реагировать. Он отвык быть навиду. Быть уязвимым. Быть собой.       — Мы должны вернуть Виктора его бабушкам и дедушкам. У него должна была остаться родня в Праге. Этого будет достаточно для его благополучия. Хотя бы это мы можем сделать.       — Чем это решение лучше моего?       — Я не останусь прикованным к тебе на года вперёд.       — Ты боишься моей любви до такой степени? Я не заметил, чтобы она нанесла хоть какую-то долю ущерба… — Хаймердингер выдыхает. — Подозреваешь меня, что я воспользуюсь твоими слабостями?       — Считаешь, что твоё предложение, не попытка сыграть на моей привязанности к Виктору? Подкармливать твои фантазии о счастливых отношениях, которых не может быть?       — Я всего лишь думаю, что будет лучше всего для этого мальчика, — Хаймердингер отвечает просто. — Теперь, когда я знаю о всей ситуации, я не могу притвориться, что это не моя ответственность тоже.       — Я могу провести тебя переулками Зауна, там полно детей, которых ты осиротил восемь лет назад.       — Полагаю, им повезло прожить достаточно долго после твоих экспериментов раз они сумели застать битву.       — Туше, — Синджед отвечает блекло, и Хаймердингер только легко улыбается в ответ.       — Этот Виктор талантлив и умён. Если верить твоим словам, то он просто исключителен, — Хаймердингер ставит чашку обратно. — Я полагаю, что в нашей компании он окажется на своём месте.       Синджед даже не старается скрыть скепсиса, учитывая их последний обмен фразами, где они напоминили друг другу о совершенных преступлениях.       — Покровительство главного инквизитора. Наставничество неординарного и яркого ученого, который сумеет раскрыть весь его потенциал, — Хаймердингер улыбается. — Мы можем подарить ему всё: знания, силу, власть, деньги, влияние.       — Найти способ вылечить его болезнь, — Синджед заканчивает его мысль, но потом добавляет угрюмо. — Даже если нам удастся держать его в неведении о наших проступках, как долго это продлиться? Ложь рассыпется рано или поздно.       — К тому моменту, у него будет достаточно ресурсов, чтобы взять свою жизнь в собственные руки. Если он действительно так умён, как ты о нём отзываешься, он сумеет понять пользу пути, который мы для него избрали.       — Если он захочет отомстить?       — Месть будет касаться только меня одного. Ты просто выполнял мои приказы, я заставил тебя быть частью происходящего. Я был слишком влиятелен и мне нужен был помощник, на которого я мог положиться. Кто-то, кого Виктор знал из прошлой жизни. Я пообещал тебе хорошую сделку, ты не смог отказаться.       — И ты действительно готов отказаться от тёплых семейных застолий, где мы втроём держимся за руки и произносим молитву перед ужином? — Синджед вскидывает бровь, почти развеселившись.       — Я уже говорил тебе однажды, но повторю снова — ты не обязан ничего со мной делить. В любом случае я останусь на твоей стороне. Ты пришел ко мне за помощью. Это та помощь, которую я могу тебе пообещать.       Синджед молчит. Несколько долгих секунд он просто сидит, глядя в окно, будто бы там может быть что-то проще и честнее, чем в этом кабинете, среди шелеста бумаг и искусно подобранных слов.       Синджед хмыкает, горько, почти устало. Каждое предложение, брошенное Сесилом, бьёт в цель. Всё логично. Всё грамотно выстроено. Всё пронизано заботой — или иллюзией заботы. Он не доверяет Хаймердингеру. Не может. Но и сам себе не доверяет уже давно. Хаймердингер умеет быть убедительным. Ужасающе убедительным.       — В таком случае, не будет никого, кто любил бы его как родители. Как сумели бы любить родные, оставшиеся в Праге, — Синджед трет лоб. — Сесил, он ребёнок в конце концов. Мы тоже были детьми. Разве мы не хотели в детстве, чтобы нас любили больше всего остального?       — Ты любишь его.       — Он никогда не узнает об этом.       — Мой друг, на свете есть безумное количество идиотов из любящих семей, поверь. Я встречаю их почти каждый день по долгу службы. В мире меньше всего тех, кому полагается величие не по праву своего рождения, но по праву своих способностей, — Хаймердингер берёт его руку в свои, и Синджед позволяет ему. — Его мама наверняка крепко обнимала его, целуя перед сном. Но любила ли она его? Любила ли в полноте этого слова? Если подвергла его угрозам болезни? Если пошла на риски, оставляя своего сына сиротой посреди трещин и гнойников Нижнего города? — Синджед не хочет осознавать, как бессердечно звучат его собственные рассуждения, когда они повисают в воздухе, озвученные, принявшие форму и выражение. — Сможем ли мы заменить ему мать? Нет, никогда. Но ты уже любишь его достаточно, если пришел ко мне. И ты умеешь любить, Корин, как никто другой. Мне ли об этом не знать?       Синджед долго смотрит на него, потом просто кивает. Без эмоций, без слов.       — Мне нужно подумать, — он пожимает руку Сесила перед тем как отпустить.       — Ты можешь остаться в одной из гостевых спален. Уже поздно и путь в Нижний город не близкий.       — Я должен попытаться вернуться к мальчику. Он должно быть напуган и не понимает, куда делись его родители.       Он направляется к двери, не оборачиваясь. Хаймердингер остаётся стоять посреди комнаты, собираясь сказать то, что Синджеду не захочется услышать.       — Корин, ты не можешь вернуться в Нижний город, — Сесил понимает, как это звучит. — Они ждут тебя на выходе, чтобы арестовать.       — Ты выдал меня?       — Никто не выдавал тебя, Синджед. Ты был в розыске. Тебя нашли. Должно быть городской патруль.       — И что теперь? Я твой пленник?       — Если ты собираешься заниматься воспитанием Виктора, и взять его под опеку, то ты не можешь больше продолжать вести прошлый образ жизни.       — Я ещё не дал своё согласие, инквизитор.       — Пожалуйста, останься внутри особняка до дня казни. Корин, я не смогу вытащить тебя из тюрьмы, но я могу найти лазейки. Новые документы. Инсценировать твою смерть. Что угодно. Мне нужно только немного времени и твоё обещание, что ты не покинешь пределы этого дома.       — Что будет с Виктором? Он там совсем один.       — Нам стоит понадеяться на Божью волю, мой дорогой, — Хаймердингер подходит ближе и осматривает лицо Синджеда с мягкой, но слегка грустной улыбкой. — Как бы меня не волновала твоя просьба, сильнее меня волнует твоё собственное положение. У тебя есть ещё один ребёнок, о котором ты обязан позаботиться. Я помолюсь о мальчике, но в первую очередь сделаю всё возможное, чтобы уберечь тебя от заключения.              Глава 5 «Мосты Пилтовера»              Дым костра и шум улиц смешиваются в апогей хаоса. Хаймердингер стоит перед ним, его лицо едва ли выражает что-либо, кроме полной растерянности. Виктор крепко держится за полы его алой церемониальной сутаны.       Секретарь уводит за собой Хаймердингера, настаивая на неотложности дел. Экономка резиденции командует подготовить комнату для мальчика, пока Синджед несёт его на руках. Часть прислуги несёт за собой чистую постель и еду для ребенка. Их встречает небольшая светлая комната, которая окнами выходит в сторону морского пейзажа, обратную от той, что позволяет звукам и видам Пилтоверской неразберихи пробираться напоминаем о пройденном ужасе.       Синджед не может подобрать ни слов, ни действий, которые он должен предпринять в этой ситуации. Женщины вежливо выпроваживают его, узнав все обстоятельства. Когда дверь закрывается перед ним, то он чувствует странную смесь бессилия и вины. Лица мертвых пациентов смешиваются с образами родителей Виктора.       Коридоры поместья превращаются в мертвенно тихий лабиринт, наполненный худым, холодным безразличием. Секретарь быстро находит его взглядом, недолгая совместная прогулка и он оказывается в своей гостевой спальне, словно нежелательный элемент, который должен быть поскорее убран долой от чужих глаз.       Но ему некуда бежать от последствий. Каждый шаг навстречу усилению церкви лишь усиливает рвение её врагов. Заун чувствует то же, что чувствует сам Синджед. Желание сохранить свой взгляд на устройство мира. Настроение толпы всегда соотноситься с её потребностями. И сегодня толпа чувствует, как удавка сдавливает их шеи. Им неведомы подковёрные интриги, но они доверяют интуиции — лучше бороться сегодня с одним костром, чем позволить им всё сжечь завтра.       Позже, когда прислуга приносит еду, Синджед пытается узнать что-то о Викторе, но в ответ только испуганный взгляд и поспешные шаги в сторону выхода. Время течет медленно и почти невыносимо. Когда последние звуки переговоров и отъезжающих колес затихают на периферии, то Синджед пробирается темными коридорами в поисках дверей, перед которыми он уже однажды стоял.       Охрана не стоит внутри здания, и Синджед размышляет, что Хаймердингер должен больше беспокоится о своей безопасности. Наконец-то дверь спальни перед ним. Тонкая полоса света пробивается через нижнюю щель. Он прислушивается к звукам в комнате, но ничего не слышно. Тихо, словно внутри никого нет. Он нажимает ручку слегка неуверенно, но она тут же поддается.       Хаймердингер сидит на полу прижавшись к боковой части кровати. Его ноги поджаты, голова опущена на колени. Он не вздрагивает, когда Синджед приближается. Легкое касание кончиков пальцев к плечу и голубые глаза всматриваются устало снизу вверх, а потом в сторону протянутой руки.       — Тебе не нужно было приходить… — произносит он блекло, отмахиваясь от предложенной помощи.              — Есть кто-то другой, кто мог бы прийти? — это риторический вопрос, и Хаймердингер смиряет его строгим оценивающим взглядом.       — Нет, — отвечает инквизитор, как есть.       Синджед проводит ладонью по его щеке, заставляя оставаться в одном положении и продолжать смотреть ему в глаза.       — Тогда прошу тебя, поднимайся, — его рука снова протянута, предлагая помощь.       Мужчина наконец-то сдаётся, и Синджед помогает усадить его на кровать. Ещё несколько спешных движений, одеяло откинуто в сторону и одним взглядом он даёт понять, что не потерпит возражений. Хаймердингер почти готов усмехнуться родительскому покровительству со стороны человека, который вдвое его младше, но принимает заботу о себе, за неимением ничего лучшего. Жалкие крупицы, которые суждены достаться его односторонней любви.       Синджед укутывает его в одеяло, словно ребенка. Он садиться на постель, подгибая ногу и берёт его руку в свою, успокаивая поглаживающими движениями большого пальца. Они сидят так какое-то время, пока пламя продолжает волноваться внутри стеклянных колб.       — Ты должен рассказать мне, что произошло.       Хаймердингер сидит с опущенными плечами, глядя куда-то в пустоту. Истощённый, выгоревший взгляд человека, у которого есть время встретится с настоящим весом принятых решений лишь в утробе одинокой ночи.       — Он был там, Корин.       Синджед поднимает взгляд, сдавливая его руку в своей, и Хаймердингер продолжает.       — Я не знал. Не знал, что он пройдёт через толпу, — Синджед сжимает челюсти крепче, но не перебивает. — Я нашёл его у самого подножия эшафота, готового броситься к телам. Городская стража почти убила его у меня на глазах.       Хаймердингер проводит рукой по лицу, будто пытается стереть собственный облик, стать кем-то другим. А потом смотрит на Синджеда.       — Это моя вина, Корин. Мне стоило прислушаться к тебе. Надо было спасти их, несмотря на все опасения… — он выдыхает и хмуриться, поджимая губы. — Мальчик будет жить с этим. Всю жизнь. С образом горящей матери. С пустотой, где должен был быть отец.       — И всё же он выберет, кем стать, — голос Синджеда тихий, но твёрдый, как руки у опытного хирурга. — Мы не сможем вычеркнуть боль. Но, возможно… сможем дать что-то, кроме неё.       Сесил чуть склоняет голову. Его губы дрожат, будто он хочет что-то сказать, но не может. Голос, когда он всё же находит его, звучит неуверенно, почти хрупко:       — В таком случае… ты даёшь своё согласие?       Синджед не отвечает сразу. Он смотрит на их переплетённые пальцы. Его кожа — грубая, обожжённая реактивами, с тонкими шрамами, закрывает почти всю руку Сесила, аккуратную, всегда немного холодную, пахнущую бумагой и ладаном.       — Я не могу дать ему то, что ему действительно нужно. Не после всего, — Синджед произносит это почти про себя.       — Ты умеешь быть рядом, — тихо говорит Хаймердингер. — Больше ничего и не нужно.       — А ты?       — В моём сердце достаточно нерастраченной любви. Я придумаю, как подарить её с пользой, — в глазах инквизитора слёзы, но они не собираются проливаться.       Синджед тянется вперёд, неловко, почти неуверенно. Как делают это те, кто много лет привык не трогать руками хрупкие вещи. Его пальцы касаются щеки Сесила, и тот не отстраняется. Просто прикрывает глаза. От усталости. От нежности, которой суждено быть мимолетной. Тонкая дрожь проходит по плечам инквизитора.       — Из тебя выйдет отличный отец, — кожу задевает тёплый шепот, а потом мягко, почти неощутимо, касание губ ко лбу.       Хаймердингер неосознанно подаётся чуть ближе. Его плечо касается груди Синджеда, и он старается забрать с собой в это мгновение всё, что способно согреть. Хрупкий покой, тяжесть тела рядом, шероховатость пальцев, которые больше лечат молчанием, чем любая молитва — всё это он складывает внутрь себя, как деталь, которую не осмеливался встроить в собственную жизнь.       — Спасибо, что пришёл, — выдыхает он почти неслышно, будто эти слова могли бы треснуть, если бы были произнесены громче.       Синджед поднимает одеяло, укрывает Сесила до плеч. Кладёт ладонь ему на голову — осторожно, как делал это с Орианной, когда она засыпала с температурой. Медленно, почти благоговейно.       — Спи, — шепчет он.