Lux Aeterna

      Экстра 2.0

(История Синджеда и Хаймердингера)

      Часть 3-я «Восхождение инквизитора»

      Глава 6 «Силко»       Темные, давно изученные туннели, ведут его назад в объятия Нижнего города. Металлический привкус сточных вод, испарения ядовитых газов, влажность, порождающая плесень, глухой стук неизвестной предопределенности, что отбивает ритм внутри поддетых разрушением стен. Переулок за переулком, фонарь за фонарём. Хлипкие перила готовы сорваться в бездну от одного лишь неосторожного прикосновения.       Пещера встречает его унылым шумом, протекающего за спиной ручья. Грибница озаряет мрак приглушенным фиолетовым оттенком. Всё, что осталось от суеты последних дней. Сесил просил остаться в пределах поместья, предлагая своё покровительство. Старый друг, не знающий пределов чужой воли, но сковывающий её каждым своим решением. Хаймердингеру нет нужды возвращаться в пределы своих заблуждений. Он найдёт способ позаботиться о мальчике так или иначе, усердствуя или же пуская всё на самотёк.       Корин проводит кончиками пальцев по листкам с записями, пробиркам и мензуркам с жидкостями и порошками. Вощеная бумага испачкана сажей и каплями грибного сока. В конце концов, не обманываем ли мы себя, когда предполагаем, что можем дать своим детям что-то помимо жизни? Чего стоит родительская любовь перед нависающей в небе грозой из тысячи бед. Протягивая своё сердце сквозь пальцы любви и продлевая её в новой жизни, мы лишь добавляем боль. Мария бы ответила ему, что нет боли без любви, и любовь оправдывает наше существование. Она бы сказала, что величайшие открытия человека уже ждут в его душе, но ключ к ним спрятан в тех, кого мы любим, как самих себя.       Тихие моменты их ночей, где иногда веселье и беззаботность простой любви вдруг превращалась в крохотный осколок того, чему нет места среди живых, испачканных, мирских тягот. Моменты, которые ты не можешь ждать, не можешь предсказать. Моменты, о которых у тебя никогда не будет возможности узнать, пока они не предстанут пред тобой, оголяя жалость собственной невежественной фантазии. Стрелки замирают над белым круглым полотном циферблата и больше ничего не значат. Время поглотило осколок того, что ты считал возможным, и оставило тебя вне пределов своего царства — в прекрасной недвижимой секунде самого чистого и ценного озарения.              Секунды складываются в минуты, и мы наивно полагаем, что они будут всегда ждать тебя впереди. Что в царстве мира есть намного больше тех незримых мгновений, которые сумеют придать смысл существованию. Пока однажды… приходится открыть глаза и увидеть выпуклую картину припорошенной пылью и бедами жизни. И ты думаешь: «О как глуп я был, что искал озарения, пока мир продолжал идти без меня». И ты гонишься за ним, веришь в то, что сумеешь удержать поводья и обрести ещё, и ещё, и ещё один крохотный осколок неожиданной радости. Но счастье теперь всегда позади. Недооценённое, пропущенное, мимолетное, хрупкое, но ему хватает сил впиться внутрь сердца острой стеклянной занозой где-то между самих мышц. И делая шаг навстречу будущему, ты вгоняешь счастье прошлого всё глубже и глубже в собственную усталую плоть.       Он садится на стул, опуская голову на бумаги. Он может почувствовать, что в его собственном сердце давно не осталось мяса и крови, там сгусток из мириад прозрачных иголок. Кровь струится сквозь холодный безжизненный лабиринт грубых сердечных камер, остывая и сгущаясь, разнося холод и трезвость, мучающие образы навсегда утраченного тепла.       Сесил прекрасно знает, что не в его силах вернуть настоящее сердце на место, поэтому старый друг вгрызается в саму плоть его груди, раздирая ногтями и проламывая рёбра, чтобы вырвать целиком всю его боль. Но когда под слоями человеческой плоти и разлитой крови, он поранит свои руки об острый ни на что непохожий кристалл, то пыл остынет. Он поймёт в ту минуту, что потратил все свои силы, чтобы избавиться от того, к чему испытывал всё это время настоящую любовь — к той единственной красоте, которую способно создать лишь настоящее страдание. И там он встретит правду, которую он и так знал о себе. Его сердце проткнуто гвоздём веры. Он человек, преданный культу жертвенности и разрушающей праведности. Он не состоит из ряс и крестов, ладана и молитв, но всегда жаждал стать ими. Артефактом своего мировоззрения.       Синджед мог бы сказать ему об этом прямо, начать этот разговор издалека, но с нежностью и терпением, которым научила его Мария. Время растрескается между ними, как тонкий весенний лёд. Хаймердингер начнёт красивый спор, попробует доказать обратное, не зная что ещё один укол добавлен. Заноза уже там, ей только понадобиться время, чтобы напомнить о себе.       И это то, о чем он мечтает? То, что привлекает его? Возможность терять и находить?       Послушникам Бога запрещено брать себе жен и заводить наследников, чтобы отгородить от долга родительства. Потому что нет человека более рьяного, беспринципного и эгоистичного, который любит своё дитя и желает ему лучшего. Такой человек более не властен над собой, а значит неподвластен Богу. Религиозное служение — искусственное мышление, к которому человека нужно приучать. Воспитывать и внушать. Ломать в изоляции. Искривлять и пропитывать догмами. Встраивать внутрь системы, которая подарит другой смысл. Новые мечты и цели, чья ценность подтверждена верой в них и не больше.       И вот Сесил, который не знал никогда ничего, кроме своих обетов и учений, с наивной нераспознанной тягой тянется к тому, что может стать его личным крестом. Что-то такое же символическое и гнусное в своей сути. И он нашел. В человеке, чья жизнь будто бы соткана из ветхозаветных испытаний.       Кем станет Виктор посреди всего этого безумия? Очередной гвоздь на мученическом кресте Хаймердингера?       Холодный и безжизненный, циничный и одинокий. Знающий свою жестокую роль, но всё равно цепляющиеся за протянутый отблеск любви не отца к сыну, но священника к своему истязанию. Виктор вырастет, принимая блеск луны за сияние солнца. Что он будет знать о том, как выглядят живые и честные чувства?       Сесил предлагает… наблюдать за этим, участвовать, быть только рядом, когда нужно столько других вещей, которых у них обоих нет.

      ***

      В лаборатории он складывает остатки спелых грибов и последнюю из экспериментальных сывороток. Сумка собрана и перекинута через плечо. Он осматривает пещеру недолго. Пока он не знает когда он вернется сюда ещё раз. Ему нужно держаться подальше от событий в Пилтовере, затаиться, пока всё не станет, как прежде и он сможет вернуться к обычной рутине.       Улицы проулков необычайно тихие. Ночная жизнь угасла, откуда-то разносятся стоны раненых, негромкие переговоры в тени, лязг металла и шорох быстрых шагов. Уже ближе к центральной улице он встречает на земле стонущего бедолагу. Половина лица изуродована, он весь мокрый и едва дышит, но в сознании. Синджед садится перед ним на корточки и грубо тормошит за плечо. Здоровый глаз смотрит на него с полуприщуром.       — Если можешь подняться, то тебе лучше пойти со мной.       В ответ только сдавленный кашель. Мужчина валится на землю снова без сил, и Синджед оставляет его позади, пока не слышит слабые шаги. Он оборачивается и замечает, что юноша упрямо двигается следом, хватаясь за стены, едва передвигая ногами. Синджед не останавливается, но сбавляет шаг. Когда они добираются до небольшого переулка, то среди мусора он находит палку, на которую раненый может опереться. Он кидает её ему под ноги, и снова продолжает свой путь: ниже и ниже, в самую глубину пыльного ущелья.        Когда они встают на окраине ровного плато, то парень почти теряет равновесие, еле удерживая себя на ногах и повисая на палке. Синджед осматривает расстояние перед ними и пройденное, и только тогда наконец-то подхватывает брюнета под мышку и помогает добраться до своей лаборатории.       Они проходят через трухлявую хибару, пока Синджед не открывает ключом тайный и проход, и они оказываются в тёмном помещение освещёнными токсинами в колбах. Он усаживает парня на кушетку, а сам начинает расставлять ингредиенты и колбы на своём рабочем месте. Парень валится на бок, теряя последние силы, но наконец-то выдавливает из себя слова.       — Что со мной будет?       Это хороший вопрос. Доктор Ревек сжимает в руке хрупкий пузырек с фиолетовой сывороткой, а потом ищет среди содержимого ящиков шприц. Несколько быстрых движений ветошью смоченной в спирте по длинной металлической игле. Вобранная в поршень отрава, которая может стать спасением или наказанием. Ему жаль немного парня, но он обречен так или иначе. Рана на его лице пропитана токсинами из отстойников. Они уже попали в его кровеносную систему и скоро добьют изнутри.       — Одному Богу известно… — бурчит себе под нос Синджед.       — Я слышал о вас, — мужчина кашляет тяжело, выталкивая что-то влажное из растерзанных легких, — Синджед… — доктор смерти.       Мужчина наконец-то оборачивается к парню со шприцем наготове.       — Я могу дать тебе умереть, как есть, — говорит он спокойно, но он уже знает, что брюнет выберет второе. — Или могу дать шанс.       — Ха… — он выдыхает, а потом выкашливает наконец-то из легких порцию застрявшей жидкости, — Я уже пришел сюда, это должно было чего-то стоить…       Синджед присаживается у кушетки, и внимательно осматривает лицо, а потом направляет кончик иглы в самый центр изуродованного глаза. Парень замирает от ужаса, но сцепляет зубы и не даёт себе моргнуть. Игла впивается в глазное яблоко, и вскоре фиолетовая сыворотка вливается внутрь. Брюнет стонет от боли, но уже на половине дозы теряет сознание. Синджед аккуратно вытягивает шприц и протирает иглу ветошью. Он закидывает ноги парня на кушетку и проверяет его пульс. Он жив.       Крохотные уродцы родом из кошмаров и мрачных фантазмов не одаривают его взглядом, пребывая по-прежнему в своём вечном сне внутри громоздких колб. Тогда он надпивает воду из фляги и проходит вглубь убежища. Ещё одна потайная дверь открывается. Посреди комнаты стоит саркофаг с Орианной. Она по-прежнему стабильна. Такая же, как и в день, когда погрузилась в этот странный сон. Синджед протирает всё той же тряпкой, которую он по-прежнему держит в руке, стекло саркофага от пыли.       Он присаживается на стул и прикладывает лицо, закрывая глаза и обнимая гроб. Он не знает сколько времени проходит, когда внутри лаборатории слышаться чьи-то шаги. Он бы хотел взять в руки револьвер, который он держит при себе, но он остался в торбе с грибами. Он прислушивается, шаги принадлежат только одному человеку. Незнакомец не одет в броню, не слышно и лязга оружия. Синджед поднимается медленно и старается незаметно выйти навстречу.       Когда он оказывается в болезненном отсвете колб посреди беспорядка своего второго дома, то личность странника перестаёт быть загадкой. Хаймердингер наклонился над раненным парнем, разглядывая его лицо. Синджед ждёт какое-то время, пока он не обратит свой взор в его сторону, но вместе этого он начинает говорить, не поднимая головы и не отвлекаясь от своего занятия.       — Что с ним случилось?       — Кто-то рассек ему лицо чем-то тяжелым, а потом он получил заражение в токсичном отстойнике.       — И он пришел к тебе за помощью?       — Да.       Хаймердингер кивает и начинает раздевать мужчину, стягивая слой одежды за слоем одежды. Синджед наконец-то решается сделать шаг ближе, наблюдая за стороны за отточенными, быстрыми движениями инквизитора, который уже наполовину справился со своим занятием.       — Что ты делаешь?       — Он не может лежать тут в мокрой одежде, если ты собираешься ему помочь, то лучше чтобы его кровообращение не страдало от переохлаждения.       — Ты слишком хорошего мнения о моих навыках врачевания, — Синджед отвечает безэмоционально, пробираясь ближе к столу и мешку со спрятанным револьвером. — Самый очевидный исход, что он погибнет уже к утру.       Хаймердингер не поворачивается. Он уже нашел какую-то сухую тряпку под рукой и вытирает капли влаги с худых конечностей и окаймленного гигантскими синяками торса.       — Даже мертвецы заслуживают заботу, Корин, — он держит парня за плечо, и оглядывается, прорезая взглядом застрявшую на пол пути к револьверу руку. — Мне понадобится твоя помощь.       В его голосе что-то такое, что не оставляет места для споров. Синджед выпускает руку из мешка и становится рядом.       — Вот тут, — он кладёт его руку на плечо. — Держи его в этом положении, пока я сниму обувь и брюки.       Он слушается, и Хаймердингер ловко развязывает шнурки на длинных сапогах, петелька за петелькой, пока наконец-то обувь не оказывается рядом с перемотанной портянками стопой. Потом всё то же самое второй раз. Брюки выходит снять с трудом, так они прилипли к телу, но и с этим вскоре покончено. Инквизитор вытирает остатки влаги и командует жестами Синджеду, чтобы они вместе уложили его спиной на кушетку. Вскоре он накрыт одеялом почти под горло.       Хаймердингер не спешит объяснять причины своего появления, только находит за спиной буржуйку и мешок с углём, по-хозяйски управляется с очагом и зажигает пламя. Комната медленно начинает наполняться тихим треском и щелочным запахом, далёким от приятного запаха горящей древесины. Ладони Сесила испачканы сажей, он оборачивается, показывая их, спрашивая без слов, чем он может воспользоваться, чтобы вытереть их.       Синджед смотрит на собственные руки, в одной из них по-прежнему зажата ветошь, смоченная в спирте. Он подходит на шаг ближе и начинает вытирать от сажи протянутые к нему ладони. Палец за пальцем, участок кожи за участком кожи. Пока всё, что было черным, не стаёт нежно-молочным и чистым. Хаймердингер наблюдает за этим процессом молча, но его взгляд задумчивый и сложный. Когда с чисткой покончено, Синджед бросает ветошь к разгоревшимся углям. Пламя на секунду вспыхивает хлеще от паров спирта и по комнате разносится запах жженой ткани, но он не так плох, как кислый трупный аромат, который царит в этом месте и едва ли способен выветрится.       Хаймердингер достаёт из кармана собственный носовой платок и стелит его на один из стульев, перед тем как сесть на него. Ревек находит в закромах старый чайник и баклажку с чистой водой. До чая не дойдёт. Буржуйка едва прогрелась. Но если их разговор затянется, то возможно свист из носика сможет помочь ему вырваться из западни, в которую собирается снова кинуть его старый добрый друг своими бесконечными благодетельными речами.       — Ты знал, где меня искать, — Синджед садится на стул рядом со своим столом напротив Сесила.       — Уже много лет подряд, — он отвечает почти с грустью. — Но я помнил нашу последнюю встречу слишком хорошо, чтобы рискнуть нарушить твой покой.       — И теперь?..       — Теперь я только возвращаю тебе вежливость неожиданно визита.       — Что ты хочешь, Сесил?       — Спросить, почему ты ушел.       — Ты знаешь ответ на этот вопрос.       — Сомневаюсь.       — Мне не нужна твоя помощь, — Синджед выпрямляется.       — У нас была сделка. Надеешься на моё доброе сердце, которое не позволит оставить несчастного сироту?       — Я ошибся?       — В какой-то мере, — Сесил говорит устало.       Между ними повисает тишина. Она тянется и тянется, сминая под собой любую попытку продолжить разговор. Никто из них не готов отступить, и никто из них не знает, как они могут убедить другого. Пат. Сесил оборачивается не до конца в сторону света из потайной комнаты, а потом спрашивает тихо и осторожно.              — Могу я увидеть Орианну?       Руки Синджеда слегка вздрагивает от напряжения. Это не то, куда он должен подпускать других. Он берег её покой все эти долгие годы, и если бы это только был незнакомец. Если бы это было кто угодно, кроме Сесила, то он нашел бы способ, как отказать, защитить, обмануть. Но теперь всё ощущается, как одно сплошное падение в бездну, если бы он только уже не находился там. Он махает головой в сторону комнаты.       — Ты можешь, если это то, чего ты хочешь, — он отвечает пресно, почти чувствуя как челюсть отказывается слушаться.       Хаймердингер смотрит на него какую-то долю секунды, и Синджед надеется, что он скажет сейчас что-то вежливое и откажется, заботливо считывая невербальные сигналы, которые кричат о том, что это согласие едва ли стоит чего-то, кроме клочка выпущенного вместе со звуками воздуха. Но Сесил поднимается и идёт в сторону света. Шаг, ещё шаг, вскоре он пропадает за поворотом.       Ноги сами несут Синджеда за ним.       Мужчина склонился над стеклом, его руки замерли, упираясь в боковую стенку гроба. Две последние капли света. Хрупкий отблеск прошлой жизни внутри вечного мрака трагедий доктора Ревека. Хаймердингер креститься и целует гроб, отходя от него и разворачиваясь только, чтобы ненадолго встретится с Синджедом взглядом и пройти в его сторону, с опущенной головой. Снова тишина. Снова недосказанность. Когда они ровняются, Хаймердингер легко сжимает его пальцы и тут же отпускает, выходя обратно в сторону рабочей комнаты.       Чайник, к сожалению, закипел быстрее, чем должен был. Аккуратные руки инквизитора тянутся к ручке, и Корин едва успевает остановить его перед тем, как он их обожжет о металлическую ручку. В голубых удивленных глазах, которые испуганно смотрят на него сверху вниз, стоят слёзы. Хаймердингер делает шаг в сторону. Корин снимает краги со стены и одевают одну перчатку на руку, ставя чайник на подставку на столе. В тумбочках находятся сухие травы, которые он обычно забывает заварить, когда погружается в работу. Пара железных чашек, заварка кинутая прямо на дно, ни мёда, ни сахара, только это.       Напитки налиты. Корин достаёт из грудного кармана свой чистый платок и обматывает чашку, как хомутом, передавая её в руки инквизитора, тот лишь послушно принимает её, усаживаясь вместо стула на кушетку рядом с больным парнем.       — Что будет, если он выживет?       — Значит моя новая сыворотка чего-то стоит.       — Для этого ты выращиваешь эти странные грибы?       — Они приспособились к местному климату, ядовитым парам и токсинам, — Ревек говорит тихо. — Я думаю, что при должном умении они способны приносить пользу.       — Любое лекарство яд — важны только пропорции, я прав? — Сесил спрашивает.       — Если верить древним.       — Если верить древним, то нас должны были давно смыть потоп и сжечь пламя, — он улыбается усталой, но мягкой улыбкой.       — Богохульничаешь.       — Самый малый из моих грехов, — он вздыхает, проводя рукой сквозь волосы. — Возможно, когда-нибудь я соберусь и распрощаюсь с ними всеми, но пока это невозможно.       — Это не священник, которого я помню.       — Какого священника ты помнишь? — Сесил спрашивает.       — Самого обычного: набожного, искреннего, сочувствующего…       — Тогда я понимаю, почему ты оказался так разочарован в ту нашу встречу, — Сесил надпивает чай и его лицо не меняется ни на минуту, если напиток ужасен на вкус, то он не подаёт виду. — Память странная вещь. Относительная, ненадежная, ускользающая. Она окрашивает события разными чувствами для разных людей.       — Ты хочешь сказать, что мои вспоминания ошибочны.       — Я хочу сказать, что я помню всё иначе… — он делает ещё один хороший глоток. — Мы много пили, много смеялись. Не каждая шутка, сказанная в ти дни, может быть повторена в приличном кругу людей. Я ощущал, что был свободен, словно нарушаю правила, но никто не придёт, чтобы наказать меня за это. Будто даже Бог мог понять, что радость — не грех.       — К чему ты клонишь, Сесил.       — Ни к чему, — он пожимает плечами. — Просто, теперь я уверен, что каяться перед Богом проще. Он видит твою душу целиком.       — Мне не нужна твоя душа, Сесил.       — И всё же ты надеешься на неё. Каждый раз, когда ты сталкиваешься с трудностями, ты не ищешь помощи у Бога, ты приходишь ко мне.       — Это то, что ты всегда делаешь, Сесил. Говоришь сложно, избегая сути, — Корин делает свой глоток, и к удивлению чай действительно не так плох. — Я сожалею, что побеспокоил тебя. Во всём, что касается судьбы мальчика… Я больше в этом не заинтересован. Минутная слабость, и теперь она позади.       — Избегаю сути? — Хаймердингер приподнимает бровь, явно раздосадованный, но ни удивленный этим словам.       Он смотрит куда-то наверх, словно там могут найтись силы нужные ему для того, чтобы сдержать эмоции, а потом устало протирает ладонью лицо. Он слегка прижимает губы, а потом всё же продолжает.       — Ты приходишь ко мне в комнату посреди ночи, укладываешь в постель, держишь меня за руки, смотришь на меня, будто больше всего боишься, что я растворюсь, если ты позволишь себе отвернуться, соглашаешься остаться со мной, а потом на следующее утро мне докладывают, что ты пропал, — Хаймердингер качает головой. — Кто из нас бежит, Корин?       — Это ничего не значит.       — Ещё одна минутная слабость, не так ли?       — Ты должен уйти. Уже поздно.       — Хватит, Корин, — Хаймердингер отставляет чашку и поднимается со своего места.       Он приближается, и вскоре он стоит так близко, что от его одежды доносится знакомый аромат ладана и чего-то солнечного и сладкого. Его ладони ложатся на щеки, нежно обхватывая лицо. Ревек хотел бы убрать их, но его пальцы по-прежнему прикованы к чашке с горячим чаем. Тепло прикосновения просачивается от кожи к коже. Сесил добился, зачем пришел. Всегда так не нарочно, но так умело. Словно он создан для этого — отбирать любое упрямство и подламывать чужую волю одной лишь мягкостью.       — Хватит, — повторяет он тише.       Корин роняет голову, и всё упорство вместе с ней. У него нет сил бороться с ним. Никогда не было. Его единственным спасением было расстояние, но теперь нет даже его. Он ставит чашку на пол, хватается за его запястья. Пальцы едва ощутимо скользят по рукам, будто разучились держать. Корин не отвечает. Его глаза закрываются сами собой, в короткой передышке между надеждой и страхом. Комната больше не пахнет кислой смертью. Только пеплом.       — Хватит… — он повторяет снова.       И пока его глаза закрыты, Ревек позволяет скользнуть рукам дальше к предплечьям, плечам, обрамляя в нежном касании шею. Хаймердингер открывает глаза и смотрит на него. Он словно пытается распознать и запомнить единственный крохотный отблеск надежно спрятанной отгадки на все его вопросы и сомнения.       Корин чувствует, как ему недостаточно одной попытки, как ему хочется дать ему больше шансов найти свои ответы. Он слегка проводит большим пальцем поглаживая челюсть и часть щеки. Изрезанные, покрытые шрамами и ожогами уродливые фаланги на фоне безупречного алебастра. Корин пробует ещё раз, его взгляд становится наконец-то явным в своём любознательном стремлении. Но он тут же опускает глаза, смотря на губы, а потом возвращая взгляд.       Рука застывает на затылке и потом притягивает, небольшое приглашение, согласие. Под надрезанным куском кожи уже собирается густая кровь. Порез такой крохотный, но даже его достаточно, чтобы захотеть сорвать по шву исцарапанный покров, и живой раной своего тела впитать тепло другого человека. Тепло, в котором он не нуждался до этой самой минуты. Тепло, которое теперь кажется ему недостающим, как воздух внутри придавленных легких.       Он впитывает их поцелуй, усаживая Корина себе на колени, и прижимая к себе, сдавливая его хрупкий стан ладонями, сминая в объятиях столько плоти и тепла, сколько получится. Но даже этого недостаточно. Он слишком стар, слишком несчастен, слишком давно не позволял никому прикасаться к себе. Не давал ничему шанса пробраться в самые сокровенные внутренности своей человечности. Плащ, кафтан, рубашка… скорее к теплу, к сердцу, к другому человеку. Пока не стало поздно. Пока он это может хотеть, покуда ему это нужно. Покуда — это доступно. Желанно. Естественно.       Он замирает, впитывая вид оголенной груди, плоской и худой. Ладонь соскальзывает по коже и застывает над сердцем. Корин опускает голову, утыкается лбом в ключицу, прижимаясь тут же щекой к теплу, впитывая его. Всё до чего он может дотянуться. Он пытается забрать всё, что может с жадностью и не разбирая своих поступков, не подпуская мысли к чувствам. Он целует кожу под ключицей, грея её дыханием. Брюшная аорта содрогается в такт пульса и вместе с ней вздрагивает короткими ударами мягкий живот. Корин пытается утонуть там, задохнуться.       Пальцы Сесила соскальзывают вдоль его груди. Он расстёгивает его одежды, совсем без спешки, медленно и аккуратно. Когда ему кажется, что достаточно, то он распахивает слои ткани, уравнивая их положение, и через мгновение их тела соприкасаются. Кожа к коже. Тепло к теплу. Биение сердца к биению сердца. Руки тут же смыкаются за спиной, он старается сплавить их вместе, как можно ближе, как можно крепче. Если бы он только мог поверить, что когда-нибудь сможет утолить этот голод.       «Мария, я так запутался… где начинается и заканчивается правда о человеке? Что правит нашими поступками: природа или разум? Способны ли они примириться? Посмотри на меня. Твой муж — жалкий слабый человек, который ничем не превзошел своих предшественников на Земле. Столько лет посвященных науке. Десятки разбитых колб. Литры вылитых под ноги реагентов. Любая мораль, запрокинутая в ущелья и могилы. Жертвы. Жертвы. Жертвы… и в конце концов, в финале всех развязок, я сдаюсь. Сдаюсь рукам, которые держат меня искалеченного и ненавидимого самим собой. Потому что я всего лишь человек. Мария, видишь ли ты мою душу так же ясно, как видит их бог Сесила? Простишь ли ты меня?».       Руки опадают сами собой. Сесил остаётся сидеть, обняв его. Их взгляды упираются в пустоту — ту, что прячется за глазами каждого из них.       — Я не остаюсь в Пилтовере, — Хаймердингер произносит тихо. — Папа прислал распоряжение о моём назначении в главную комиссию расследований при папской канцелярии. Я еду в Рим. Не знаю на сколько лет и чем всё это закончится. Я хочу найти способ устроить Виктора в Монтекассино, он получит великолепное образование и хорошие перспективы, но едва ли монастыри сейчас поспевают за современной научной мыслью. К тому же я не знаю, что с ним будет, если меня вдруг не станет…       — Это не может быть настолько серьёзно.       — Комиссия при папской канцелярии… — это очень серьёзно, мой друг, — Он сжимает его плечи в своих руках, закутываясь носом глубже у шеи. — Они хотят сделать меня человеком, который проверяет других инквизиторов, что-то вроде внутриведомственного инспектора. Билет в один конец, — он говорит немного сдавлено. — Виктору лучше остаться с тобой.       Корин не отвечает сразу. Он не может ответить. Ничего не становится проще, поэтому он возвращает руки на место, снова обнимая его, в этот раз с рассеянной заботой.       — Он погибнет тут внизу, ему не место среди сточных вод и ядов.       — Пусть тогда жребий решает за нас, — проговаривает Сесил.       — Снова твои игры.       — Этот парень, который лежит у тебя на кушетке. Его жизнь будет нашей костью.       — Если он умрёт?       — Ты останешься в Зауне и продолжишь искать рецепт сыворотки, Виктор будет помогать тебе.       — Если он выживет?       — Тебе понадобится больше ресурсов, чтобы продолжать исследования, другие мнения, деньги, связи… — он добавляет тихо. — Ты найдешь их в Риме с моей помощью.       — Ты предлагаешь мне отравить своим присутствием очаг христианского мира. Разве церковь не была всем, чего ты хотел?       — Теперь все мои желания в руках случая, дорогой друг.                     Глава 7 «Жребий брошен»       Сесил пришел сюда в одиночестве, и его уход ничем не отличается. Синджед наблюдает за ним со стороны, оставаясь в неясном свечении своего тайного убежища. На его губах до сих пор тяжестью лежит ощущение чужого тепла и мягкости кожи. Но это не единственный груз, который ему предстоит осмыслить в ближайшие дни. Он оборачивается, чтобы приглядеться к брошенным костям. Сколько в них добавленного веса? Какая из них может считаться несчастливой?       Он возвращает взгляд к лестнице, которая тянется от согнутых труб в один из внутренних переулков Нижнего города. Маленькая тень теперь вовсе слилась с бесконечной темнотой и запутанностью рельефов и форм. У него нет времени тонуть в эмоциях, поэтому он возвращается к делам — к парню на кушетке. Сердцебиение, дыхание, температура тела. Шестерка, пятерка, шестерка. Сочетание больших цифр, но пока что не выигрышная комбинация.        Дневной свет застревает среди содержимого прилавков: на каждом из них пожухлое и неказистое нечто, которому теперь цена — золото. Синджед кладёт ровное количество того, что должен, в руку девочке, и она даже не трудится взглянуть в его сторону.       Заун в этот раз меньше готов к битве. Они знают, что не должны молчать, но не понимают как правильнее взяться за рукоять оружия. Последствия костров, что уже горели восемь лет тому назад. Инквизитор поработал хорошо. Были срезаны все головы, пока хвосты били по воздуху. Он знает, что «культизм» Нижнего города преувеличен, но всё же местные жители даже не стараются держаться христианского протестантизма, который с горем пополам прощают Северному союзу городов и стран. Нет, они верят в свой символ освобождения — даже не победу, но близость победы.       Они верят тут внизу, что могут вершить свою судьбу с той свободой и рвением, которые не могут позволить себе богатейшие империи. Лоск невежества, как и дуновение горного воздуха — блажь. Но Синджед поглощен. Он находит в этой дикости простого и незамутнённого, оправдание своих заблуждений. Свою честь в том, что одного племени с безумцами. Что в проклятом теле Зауна его проклятый разум выглядит, как аккуратно высеченный камень.       Другое дело Виктор.       Есть души, которым предсказаны страдания иного порядка, чем самые низкие и ничтожные. Монтекассино — бенедиктинский монастырь, один из старейших, почитаемый, богатый, в живописном месте. Теплый климат, чистый воздух. Хаймердингер не поставил другой цели, кроме самого лучшего. Новая привычка после обретения власти — никаких полумер.       Синджед знает, почему Сесил никогда не откажется от своего обязательства перед Папой.       Без перемены власти, не будет перемен методов. Сейчас инквизитор власть, которая несёт за собой огонь и пламя. Всё загнано под нож. Никто не может откинуть свою вражду. Но если нынешний инквизитор покинет Пилтовер? Времена сумеют остаться утешающе спокойными, учитывая ленивый характер оставшихся последователей.       Силко, так его зовут, приходит в себя уже на следующее утро. Синджед говорит ему прямо, что от глаза лучше избавиться, но слова не играют роли, когда перед тобой зверь.       — Не хотите узнать, откуда я вас знаю, доктор? — зеленый глаз вспыхивают яростью.       — Подозреваю.       — Восемь лет назад, вы отказались помочь моим родителям.       — Значит было слишком поздно.       — Именно эти слова, — Силко выдыхает, рассматривая темнеющие углы лаборатории. — Что вы ищете в Зауне, доктор?       — Уже ничего. Всё найдено, — Синджед поджимает губы, рассматривая содержимое комнаты, которую вскоре ему придется покинуть.       — И что же вы нашли? — он спрашивает ради пользы, а не из вежливости, и это похвально.       — Выигрышную комбинацию, — он показывает Силко пробирку с фиолетовой жидкостью.       — Что это? — он всматривается в странный оттенок.       — Ключ к свободе Зауна.       Силко приподнимает подбородок, словно чувствует на языке металлический привкус фальшивых обещаний, не соглашаясь проглатывать очередное пустоплётство. Холодный оттенок презрения и оценки даже не перетекает в вопрос, а сразу скатывается в изможденность. Он устал прислушиваться к проповедникам прошлого с их обещаниями, он человек настоящего — человек действия.       — Разве это не то, за что ты получил своё ранение? — Синджед настаивает. — За свободу Зауна?       — Это было предательство! — он выплёвывает слова, словно они облиты кипятком и жгут ему небо, он позволяет злости развеяться, а потом добавляет. — Свобода не упадёт нам в руки. Никто не раздаёт ключи от неё. Не держит под замком. Свобода — не вещь, чтобы её взять. Она рождается сама собой там, где есть сила. Поэтому оставь ключи при себе, Синджед. Этому городу нужно оружие.       — Если ты получишь нужный арсенал, — Синджед ставит свои надежды слишком высоко, но он очень хочет верить, что судьба свела их не зря. — Где прозвучит первый выстрел?       — Пустой разговор. Всё зависит от ситуации, — Силко поджимает губы, надавливая на повязку в месте, где находится раненый глаз. — Сначала нужно отрезать Пилтовер от церкви.       — И это ставит такого умного парня, как ты, в тупик, — он складывает руки на груди. — Потому что начальная стадия плана представляет собой невозможное происшествие.       Синджед махает рукой и помогает Силко выйти из лаборатории. Солнечный свет едва-едва пробивается на дно ущелья, но освещает вершину Нижнего города так, если бы тот сам был златоверхим Пилтовером.       — Ты мыслишь правильно, но что если я скажу тебе, что для осуществления первого шага тебе понадобится несколько десятков лет?       — Если я доживу — этого достаточно.       — Нет, дожить будет недостаточно. Придется положить свою жизнь.       — Эта сыворотка.       — Наркотик. Неизученный до конца, но с потенциалом, — Синджед поворачивается к нему лицом.       — Ты предлагаешь мне продавать этот наркотик, тут в Нижнем городе? — Силко возмущен. — Своим людям?       — Не всех можно спасти. Многие из них обречены погибнуть, но ты должен суметь сделать так, чтобы их смерть приблизила благополучие оставшихся, — крохотные столбики выпускают струйки черной копоти, которые уползают к высоко сидящему небу. — Избавление, туман, благость в этом мире… перед тем, как отойти в иной.       — Все эти души соберутся тут, вокруг твоей пещеры, доктор, — Силко смотрит на профессора с жалостью. — Ты поселился в аду, а теперь пытаешься наполнить его.       — Все они вознесутся в тот самый день, когда вознесется слава Зауна.       Силко просчитывает варианты в своей голове, но Синджед уже знает, что он заполучил его внимание.       — Ты планируешь дать мне рецепт этого наркотика?       — Да.       — И что ты хочешь взамен?       — Верность.              Силко не верит лжи, но у него хороший нюх на всё, что касается силы. Более того, он не боится контролировать и руководить теми, кто держит её в своих руках менее умело, чем он сам. Гордость крепко сидит под кожей брюнета. Весьма рискованный трюк — попытаться усадить его на цепь, но без этого зверя на коротком поводке у него ничего не выйдет.       — Я уничтожу церковь, — Синджед объясняет. — Но вскоре после этого всё пойдёт к чертям. На остатках церкви будут догорать остатки всего мира.       — Ты куда безумнее, чем мне о тебе рассказывали, — Силко фыркает, готовый бросить всё и отправится туда, откуда пришел.       — Пилтовер относится к землям Северной архиепархии. Благодаря поддержке испанцев и нового Папы независимый Ноксус силён, как никогда. Их флот превосходит всё, что есть у севера и они купили Пилтовер, как подобие личного форта среди вражеских вод, — Синджед представляет армаду флота, рёв пушек и летящие ядра, как от ударов осыпаются каменные верхушки высотных зданий. — Если город помыслит о независимости, то их артиллерии хватит, чтобы разнести в щепки незащищенный Пилтовер. Так будет выглядеть первая битва после ослабления Папы. Церковные наделы архиепархии начнут растягивать знать и магнаты, сам город приберет к рукам Ноксус. Слишком много незашитых ран, которые церковь прикрыла фиговым листком, поэтому кровавое пламя зальет войнами всю карту Европы, обращая прошлый порядок в хаос.       — Звучит как безысходность.       — Для Пилтовера, но не для Нижнего города, — Синджед окидывает взглядом руину собранных в кучку бедных кварталов перед собой. — Для Зауна не нашлось места в порядке старого мира. Тогда мы позволим ему рухнуть и обретём своё место на его руинах.       Силко впервые искренне поражен. Он никогда прежде не допускал, что мир может быть разрушен. Он всё ещё ощущает неприязнь, недоверие и презрение к Синджеду, но ещё и надежду.       — Ты спас мне жизнь, — отвечает Силко наконец-то. — Для того, чтобы я сотворил чудовище из этого города. Нечто, которое будет настолько уродливым, что им побрезгуют даже озверевшие голодные псы.       — Поверь мне, я не строил планов до начала этого разговора. Наша встреча, твоё спасение, мой отъезд — стечение полезных обстоятельств, не более.       Силко усмехается, не веря ни единому его слову.       — То, что со мной случается слишком часто — люди без особых намерений, которые ставят меня перед невозможным выбором, — он даёт себе пару минут, чтобы стряхнуть мысли. — Ты спас мне жизнь. Сегодня я даю слово, что отдам тебе свой долг и сделаю то, о чем ты просишь. Но если ты предашь Заун, то ты станешь моим должником, Синджед.       — Тебе лучше найти того парня, который разбил тебе лицо. У него много силы в руках. Она тебе понадобится, чтобы перетащить перегонные аппараты из лаборатории.       Глава 8 «Голгофа»       Дни, которые следуют за выздоровлением Силко наполнены шумом и сумятицей. Лаборатория превращается в место встреч и заседаний. Одного взгляда в сторону Вандера достаточно, чтобы понять, как опасен он по своей сути для любого значительного заговора. Силко — дикий зверь, который ждёт твоей слабости, чтобы вонзить клыки в глотку, но Вандер — упрямый бык, которого трудно переубедить, но достаточно помахать красной тряпкой перед носом и он сорвется с места, не думая о последствиях.       Он опасен для всей операции, но необходим. Пока Силко собирает вокруг себя волков, Вандер умеет ослаблять бдительность овец. Они важны для политики Зауна, как два уравнивающих элемента. Их ссоры должны быть только показательными, чтобы сохранять баланс внутри системы. Все эти наблюдения, тем не менее, касаются будущего. Сейчас перед ним лишь два молодых неопытных парня, которые не знают наброситься на друг друга, чтобы убить или переспать. Напряжение между ними до того неуравновешенное, что они могут с лихвой опрокинуть весь план с производством «Мерцания» раньше, чем первая бочка с грибным соком будет залита для ферментации.       — Делай что хочешь, но не давай ему самостоятельно думать головой, — Синджед настоятельно советует Силко, и его рот тут же отвисает. — Он полезный игрок, полезнее, чем ты позволяешь себе верить. Он умеет нравиться людям, но если в его голове поселятся самостоятельные идеи, если он станет на другую сторону…       — Он станет огромной проблемой и мне придется избавиться от него собственными руками. Я знаю, — Силко проговаривает слишком ровным голосом.       — У тебя есть план, как этого избежать?       — Чувство вины за произошедшее, — Силко касается шрама на щеке, подмигивая здоровым глазом. — И около четырех легких рычагов влияния в виде надоедливых детишек, которых он успел посадить себе на шею.       — Дети тоже могут послужить делу.       — Они послужат, когда их время придёт. Им нужно многому научится, чтобы заменить нас с Вандером на посту, — Он переминается с ноги на ногу, оставляя большие пальцы вдетыми внутрь жилетки. — Пока что я больше обеспокоен курьерами, которые быстро подомнут под себя улицы Зауна, как только получат товар.       — Я скажу имена пары своих должников. Если сумеешь разыграть карты правильно, то у тебя будет своя небольшая гвардия.       — Ты недооцениваешь меня, доктор. Я не вчера родился. Заун — мой дом. Я знаю этих людей лучше, чем линии на своих ладонях.       — Ты не прав, — Синджед теребит в руке ключ от потайной комнаты между пальцев и проговаривает с ноткой странной грусти. — То количество веры, которое я вкладываю в тебя, не доставалось ещё ни одному живому человеку.       Силко смиряет его странным взглядом, но ничего не отвечает. Вскоре все приготовления закончены. Небольшой саквояж с вещами в руке. Давно забытое ощущение нервозности. Путь ведёт Синджеда к потайному проходу, в стены Пилтовера, к вратам проклятого особняка в глубине городского сада.       Хаймердингер вскакивает от неожиданности со своего кресла в кабинете, замечая тень в дверях, но не проходит и минуты перед тем, как его лицо становится мягким и спокойным.       — Мой друг, ты всё-таки пришел, — говорит он с мягкой улыбкой.

      ***

      Мужчина в монашеской робе внимательно слушает Синджеда. Виктор сидит в углу, его взгляд по-прежнему не выражает никаких чувств. Цветные лучи ложатся на лицо ребёнка, как клеймо, и в этих невинно ярких пятнах цветов мальчик выглядит намного старше своего возраста.       — Он будет спрашивать о своих родителях, доктор Ревек, так или иначе, — объясняет аббат. — Вы предлагаете жестокую вещь. Вы и Хаймердингер.       — Мы даём ему шанс стать кем-то больше.       — Вы должны были найти его семью в Праге, спросить готов ли кто-то принять его в Нижнем городе… — аббат хлопает руками по бёдрам. — То, что он ничего не помнит о них, не значит, что вы можете распоряжаться им.       — Святой отец, вы намерены обсуждать со мной волю такого высокопоставленного человека? — угроза, и аббат быстро принимает правила игры, хоть он и не доволен всем происходящим. Синджед смотрит в сторону Виктора. — Он талантливый мальчик, которому предначертано не так много времени. Но при наших должных стараниях он сумеет добиться многого.       — Вы предлагаете держать его в этом состоянии и дальше?       — То, что не беспокоит разум — не способно его ранить, — Синджед смотрит на Виктора с грустью. — Его сознание само оберегает его от боли. Мы не должны вмешиваться. Мы должны поддержать эти старания.       — Только, потому что у меня нет выбора, — отвечает аббат холодно. — То о чем вы просите. То, что вы требуете… в этом нет Бога.       — Хаймердингер проведает Виктора в ближайшие месяцы. Сделайте так, чтобы мальчик был искренне рад его видеть. Его Преосвященство намерен произвести на него вдохновляющее впечатление.

***

      Синджед живёт на четвёртом этаже в доме с окнами на Тибр. Тихая квартирка скрипит тяжестью ушедших веков и пропахла пылью. Город за стенами квартиры пульсирует вялым шумом фонтанов и редких повозок. На столе — листы с расчётами, узкие бутылочки с остатками фильтратов, корзинка с незаваренными травами. Перед ним письма Виктора с аккуратными формулами на полях и ровными литерами латинских цитат. Синджед раскладывает бумаги по стопкам, подчёркивает несколько формул и, не зажигая лампу, переписывает в маленький блокнот итоговые коэффициенты.       Следующая пачка писем в его руках — короткие сводки из Нижнего города: сроки ферментации, объёмы, цены, фамилии курьеров, незначительные потери, крупные выигрыши. Он засовывает листки под доску пола, где уже лежат старые формулы и оценка ошибок. Он не делится этим с Сесилом, хотя тот и без того догадывается, что его друг держит в руках слишком много нитей сразу.       Синджед вымеряет свои дни визитами в Монтекассино. Он ездит в аббатство через день, иногда через два. В монастыре его встречают ровно и учтиво; всё решено заранее нехитрыми словами и официальными печатями. Инквизитор оберегает их комфорт, как и обещал. Медицинский осмотр — без сюрпризов: позвоночник, рефлексы, сухожилия. После — круг по саду, длинный, с одной обязательной остановкой у старого кипариса. Виктор слушает наставника терпеливо, возражает неохотно, запоминает — легко. Синджед старается не задумываться о том, как крохотно ничтожны эти крупицы стремлений в охровых юных глазах перед той трагедий, которая нависла над ним. И всё же он верит, что момент наполненного пути может оправдать пустую раннюю смерть.       Иногда мысли уходят к образу Марии. Он часто представляет её тут в саду, впереди себя, в лёгком платье с едва заплетенной косой, которая слегка раскачивается при ходьбе. Она могла быть настоящим наставников для Виктора. Тёплым, но строгим. Требующим, но вдохновляющим. Синджед может быть только достаточной необходимостью для достижения определенного результата.       Возвращаясь в город, доктор Ревек сворачивает не к дому, а на набережную. Тёмные жилы Тибра тянутся по телу древнего города. Синджед думает о грибнице — о том, как сеть находит сеть, если дать ей «почву» и «время». Он ведёт записи по ночам, перетирает высушенные пробы до пыли, испытывает новые соотношения в миниатюре — на стекле, на бумаге, на вате. Ватиканские склады открываются перед ним негласно. Сесил не спрашивает, для чего нужны новые приспособления в лабораторию, как появляется в просьбах новые имена, почему в список трат вклиниваются небольшие экспедиции в странные позабытые места на карте Европы. Синджед не объясняет лишнего, Хаймердингер не спрашивает лишнего. Их союз — точный и прагматический, как было уговорено. И всё же… застрявший разговор держит их на привязи странного обязательства быть ближе к друг другу, чем когда-либо раньше.       Сесил живёт в кварталах у собора Святого Петра, но одеяла в собственной спальне остаются не тронутыми. Чаще его согревает кровать здесь — в квартире напротив крепости. Они почти не говорят о его работе в Ватикане. Лишь редкие фразы из пыльных закромов усталости: «Проверял епархию в Лукке». «Придётся вернуться в Перуджу, сроки поджимают», «Дороги размыло после дождя», «Ватикану недостаточно условленных имен». Иногда Сесил привозит из своих командировок смешные, почти детские вещи — гладкий камешек из Апулии с вкраплениями граната, осколок синего стекла из Венеции, необычный сухой лист, связки или мешочки трав. И почему-то прагматизм доктора развеивается, когда дело доходит до этих необязательных, ничего не стоящих подношений. Они оседают в квартире, выстраиваясь в различные небольшие коллекции на полках и столиках. Синджед иногда смотрит на них со странным ожиданием, будто они сумеют договорить недостающие фразы, которые выравняют что-то в темноте мира.       В те вечера, когда Сесил остаётся с ночевками, они пьют что угодно, кроме вина: в квартире доктора Ревека всегда найдутся давно выученные ингридиенты для комфорта старого друга: разные чаи, конфетница с цукатами и цветочный мёд. За их вечерними небольшими беседами он замечает, как Сесил добавляет в интонации особую мягкость, когда они говорят о Викторе. Вместе они выбирают книги, обсуждают учителей логики и латинского, спорят о порядке чтения. Ведут себя как родители, даже если им очень никогда не достигнуть полного значения этого слова.       — Он обгоняет программу аббата, — произносит Синджед, не поднимая глаз. — Увлекается дифференциальной механикой, но я пока не вмешиваюсь.       — Ты вмешиваешься, — мягко возражает Сесил, улыбаясь.       — Может быть, — Синджед отрезает кусок запеченного окорока и кладёт на тарелку Сесила. — С его умом математическая нагрузка может быть даже сильнее.       — У мальчика должен остаться воздух, чтобы размышлять о жизни, заскучать немного. Не всё ценное рождается в труде, некоторым вещам нужен воздух и пустота, чтобы в них возникла нужда.       — Скажи это монахам с их бесконечными молитвами и бесполезным зазубриванием псалмов.              — Виктору даже нравится эта часть рутины в монастыре, он говорит, что она его успокаивает.       — Единственное время, когда они не напоминают ему, что его родители были еретиками, — Синджед повторяет свою постоянную претензию, отрезая кусок мяса в свою тарелку и зная заранее, что ответит Хаймердингер.       — Это было твоё намерение не дать церкви завладеть его умом.       — Есть сила убеждения, Сесил. Мы не должны… — он не договаривает, когда спокойный, но уставший голос тут же перебивает его.       — Собственноручно закладывать основы его ненависти к тому, что ты поклялся разрушить любой ценой?       — Мне плевать на церковь. Я никогда не клялся её разрушить, но её падение необходимый катализатор хаоса.       — Для Силко хватило бы и обмана.       — Ты не обманешь Заун, Сесил. Они выучили ложь с молоком матери и отточили её, вдыхая ядовитые пары Пилтовера.       — Несгибаемый доктор Ревек, и его вера в небольшое маргинализованное поселение вблизи портового города, — Сесил не скрывает усталости от лицемерия Синджеда. — А потом ты смеешься над наивностью католиков.       — Заун существует.       — Но сила, которую ты ему приписываешь, держится лишь на твоей вере в неё.       — Я — сила Зауна, Сесил, — Синджед проговаривает эту фразу таким тоном, будто буднично зачитывает газетные заголовки.       — Ах, вот как… — он прикрывает глаза устало, растягивая губы в улыбке. Его голос наконец-то набирает оттенок небольшой веселости. — Тогда, кто я в твоей истории? Как назвать человека, который напитывает и умножает эту утробную силу, что обязана превратить мир в хаос?       Синджед знает ответ. Он буквально застывает на кончике языка. Это так просто сказать банальную фразу, но тогда Сесил победит. Разговор перестанет быть недосказанностью, поэтому ему приходится надкусить кусок мяса и поверить, что он стоит того, чтобы хорошо его прожевать.       — Ты можешь не отвечать, мой дорогой друг, — Сесил смягчается. — Дурные дороги приводят меня в дурное настроение.       — Сесил, ты же чувствуешь, что мы не имеем право влиять на Виктора таким образом, выворачивая его как куклу?       — Ты сделал его разменной монетой в наших с тобой отношениях. Вплёл его в то, что никогда не было частью его жизни из прихоти. И теперь ты занят тем, что умеешь лучше всего — относишься к его ранней смерти, как к полю для экспериментов. Меня удивляет только, то что ты пытаешься остаться человеком, а не Синджедом для него. Возможно, это самое большое проявление твоей любви, на которую ты остался способен, мой друг.       — Ты не ответил на мой вопрос.       — Я чувствую всё. Боль, угрызения совести, страх, вину, желание защитить это живое существо от всех бед и трагедий. Но каждый раз я думаю о том, что ему предстоит остаться в мире, который ты предсказываешь нам и… тогда всё кажется ненапрасным. Его детские обиды на церковь крохотная цена за возможность противостоять доктору Ревеку.       — Я не угроза для Виктора.       — Как любопытно, что тебе важно не быть угрозой для него… — Сесил мягко улыбается, почти нежно. — И всё же ты угроза для всех нас, Синджед.       — Я только ищу лекарство.       — В мире не найти лекарство от смерти.       — Логичнее верить, что где-то после неё есть вечная жизнь?       — Трагедии случаются, мой друг, такова жизнь… иногда мы должны просто принять это.       — Ты говорил себе эти же слова, когда отдал тот приказ восемь лет назад?       — Я знаю свои грехи, Корин. Но мои грехи не имеют отношения к тому, что ещё может быть спасено.       Синджед ставит руки на стол, складывая их в замок, прищур становится почти приговором любой наивности, которую может скрывать под собой маска доброго священника.       — Людей? Мир? Человечество? Вера в лучшее?       Сесил отвечает просто, но с той частью искренности, после которой сложно       — Остатки человека, которые ты хранишь только для Виктора.

***

      Пятница приносит с собой гром: по крышам настукивают капли, улицы тухнут в сером дымке ливня и озаряются болезненной четкостью от вспышек молний. Сесил приходит домой мокрым до нитки. Сесил отходит к окну, стягивая с рук перчатки и становится спиной. Его плечи — чуть ниже обычного. Синджед стоит позади, готовый выслушать очередную короткую фразу, описывающую недавнюю поездку.       — Меня перевели в комиссию по доктринальным конфликтам, — произносит он ровно. — Времени будет меньше. Поездок — больше.       Синджед может много сказать, но лишь молчит, не поднимая взгляда.       — У меня будет больше… — Хаймердингер ищет слово, стараясь придать словам оттенок надежды на лучшее, — личной ответственности.       — Ответственности, которая станет твоим приговором.       — Другого пути для меня не предусмотрено, мой друг.       Синджед кивает и молчит какое-то мгновение.       — Мои списки в таком случае могут подождать. Дела идут пока хорошо, — он отвечает нарочно холодно, чтобы не выдать оттенок заботы.       Сесил наконец-то оборачивается к нему.       — Я уже предупредил Виктора, что буду появляться реже. Тебе не понадобится ничего ему объяснять.       — Ты ел сегодня? — спрашивает Синджед просто, вставая из-за стола и направляясь к печке.       Пока кипит вода, они молчат. Он протягивает тёплую кружку; Сесил держит её обеими руками так, будто согреваться нужно не ладоням, а чему-то в душе. Он рассказывает необходимый минимум: где, что, кого снимали и куда направили. Опускает глаза на пар. Проглатывает какие-то слова, явно оставляя их при себе. Синджед не спросит. Он видит, что Сесил не надеется упасть в теплое сочувствие, которое Корин не согласен проявлять, и поэтому сохраняет дистанцию.       Ночь протекает привычно. Сесил укладывается на узкий диван в маленькой комнате без окна, оставляя дверь приоткрытой — так он слышит, как по ветру стонут ставни и как по полу в коридоре пробегает взгляд часов. Синджед гасит лампы. Укладывает записные книжки ровно на угол стола. Ждёт, пока дыхание в соседней комнате выровняется. И только тогда позволяет себе закрыть глаза.       После этого Сесил больше не приходит. Ни на ночь, ни на час. Окна в квартирах напротив превращаются в сигнальные огни, и Синджед ловит себя на том, что перестал смотреть на мост и впиваться в загадочные выражения лиц каменных ангелов. Он ждёт шагов, которых больше нет, и ощущает, что учится заново работать в полной тишине вечера.       Синджед выезжает за пределы Рима ещё в темноте, чтобы увидеть монастырь в тот час, когда туман отлипает от сосен, а тени — от ступеней. Виктор встречает его молча, как встречают неизбежное. Синджед осматривает спину, плечи, ногти, оттенок кожи, лимфоузлы — всё, что должно говорить ему о мальчике без помощи слов. В их дальнейшем маршруте всегда одни и те же повороты: длинный арочный коридор, двор с кипарисами, круг вдоль наружных стен, немного тени и немного солнца в крохотной части сада.       — Когда ты видишься с инквизитором Хаймердингером, — говорит он ровно, будто спрашивает о частоте пульса, — о чём вы говорите?       Мальчик не сразу отвечает. Останавливается, смотрит на кипарисы, будто там может быть скрыт правильный ответ.       — Он шутит, — проговаривает тот тихо. — Спрашивает, что я читаю. Учит, как спорить и оставаться вежливым. Просит говорить с ними на иностранных языках, чтобы практиковать их. Говорит… — он ищет слово, — что я должен помнить: если мне страшно — сначала сосчитать до десяти, а потом выдохнуть и потом ещё раз.       — Он бывает грустным?       — Да, — мальчик отвечает после короткой паузы. — Когда он грустит — задаёт больше вопросов.       — О тебе?       — Обо всём, — он пожимает плечами.       — Если он долго не приходит, — произносит он, наконец, глядя на линию стены, — ты скучаешь по нему?       Мальчик долго ничего не говорит. Потом отвечает не словами — маленькое движение пальцев, которые сжимают край рукава. Он кивает, словно сам себе. Этого тоже достаточно. На обратном пути Синджед открывает сложенную треугольником записку от аббата: «Мальчик стал хуже спать. Попробуйте поговорить. Он молчит больше обычного». Дома за столом он пишет два письма аббату, но сжигает черновики в раковине, не закончив ни одного.       Спустя время Сесил появляется без предупреждения, неровными гроздьями дней. То совсем пропадает, то несколько ночей подряд остаётся у него — падает на диван лицом вниз, не раздеваясь, и спит, как раненый солдат. Приходит обычно тихо. Ключ поворачивается без шума, скрип двери, скинутые ботинки. А потом они попадают в их рутину и кажется, будто он никогда и не уходил. Только лужица под мокрым плащом в прихожей напоминает, что где-то там за пределами квартиры существует другая жизнь Сесила.       Синджед иногда застаёт его по утрам на рассвете у окна в гостиной: Сесил стоит босиком на холодном паркете, проговаривая неслышно губами слова молитвы, но замолкает, едва замечая взгляд Синджеда.                     Глава 9 «Распятие»       Зима в Риме приходит внезапно: набережные темнеют раньше, воздух охлёстывает лицо при каждом повороте с моста на улицу. И только домашняя свеча, зажжённая «на всякий случай», потрескивает — словно комкает тишину в руках. Мягкий свет бежит полосой по полу, доходит до сапог, до края ковра, тонет под книжным шкафом.       В один из таких вечеров Сесил возвращается позднее обычного — далеко за полночь, с усталым лицом и неровной походкой. Он истощён. Плащ мокрый, воротник сбит, на костяшках — тонкая ссадина, по-детски неловкая для него. Синджед отмечает рану взглядом, но не задаёт вопросов. Выученными движениями он помогает ему снять плащ, развязывает манжеты, перестёгивает верхнюю пуговицы сутаны, чтобы стало легче дышать.       — Я разбудил тебя? — спрашивает Сесил слабо.       — Я не спал.       Пальцы скользят по тонкой ткани — практично, без задержек — и всё равно внутри, как всегда в подобные минуты, тихо и зло напрягается какая-то струна. Он не даёт этой мысли развиться, протягивая полотенце в руки своего друга.       Сесил вытирает воду со лба, со щёк, с шеи — движения медленные, экономные. Синджед достаёт из ящика флакон чистого спирта и полоску бинта. Сесил молчит, выставляет ладонь и не смотрит на него. Смотрит в окно — где чёрная громада моста дробится на десятки сырых бликов. Когда Синджед вторит его взгляду, то видит в тёмном стекле окна только их собственные отражения, согнутые посреди небольшой комнаты, изможденные и серые.       — Как сегодняшняя поездка? Виктор преуспел на своём пути? — спрашивает Сесил дежурный вопрос.       — Он талантливее почти каждого молодого аспиранта в Пилтоверской академии, но всё равно умудряется приходить ко мне с вопросами как к человеку, у которого всегда найдется нужный ответ.       — Ты удивляешься этому? — голубые глаза наливаются весельем. — Что бы ты не думал о себе, но каждому Платону нужен свой Сократ, иначе нам никуда не сдвинуться.       Сесил улыбается краем рта, и это самая усталая, честная улыбка за весь долгий день, но под ней спрятана щемящая нежность его сокрытых желаний. Линия его несказанной любви.       Синджед всегда видит её углами: как Сесил поправляет плед на подлокотнике, как слишком долго задерживает взгляд на его ладонях, когда тот моет чашки, как делает полшага ближе, чтобы вдохнуть запах трав, будто может заменить ним то, что нельзя произносить. Он умеет распознавать тягу у другого, потому что много лет лечил страх перед собственной как хронический недуг. Синджед нашёл простое средство — расстояние. Теперь расстояние измеряется дверью, которая иногда остаётся открытой. То ли из вежливости, то ли из дурной привычки.       Корин тянется к чайнику, наливает кипяток прямо на ломтик цитруса в глиняных чашках, пар поднимается густо, отрезает их обоих от окна. Когда он оборачивается, Сесил уже сидит за столом.       — Ты знаешь, — говорит он тихо, — я не перестаю молиться о том, чтобы это прошло. Но когда я думаю о Риме, — продолжает он, — я могу представить только эту квартиру.       Сесил молчит, не оправдывается, не смеётся. Только дышит, как после долгого подъёма, и смотрит не на него — на его плечо, где ткань рубахи помята до полос.       — Прости, — наконец он добавляет почти не слышно, отводя взгляд и сжимая пальцы вокруг чашки. — Я… не должен был. Скажи одно слово — я уйду.       — Не говори глупостей, — Синджед отвечает раздражённо, но мягко. — Двери этой квартиры всегда открыты для тебя.       — Тогда скажи «останься». Хоть раз не из вежливости и не потому, что я не оставляю тебе выбора. Скажи, если ты действительно хочешь, чтобы я остался, — голос Сесила ломается.       — Усталость превращает тебя в ребенка, мой друг. Я говорил тебе уже сотню раз. Но если тебе нужно услышать ещё раз… — его голос на секунду теряет силу, подламываясь. — Останься.       Тишина на секунду замыкается вокруг них, не давая моменту ускользнуть.       — Виктор рассказал мне, что ты спрашивал обо мне, — Сесил будто бы пытается объяснить причину своей слабости, брешь в сердце, которая бороздит неугасающую надежду.       — Я не должен был? — Синджед спрашивает просто.       — Никогда не думал, что тебя будут беспокоить мои печали.       — Ты беспокоился о моих, я только возвращаю сантимент.       — Ещё одна сделка? — вопрос выходит простым без укола.       — Ещё одна сделка, — Синджед подтверждает мягко.       Сесил смотрит на него внимательно, сомневаясь в том, что именно он намерен сказать. Но усталость словно стирает с него силы, которые обычно удерживают их хрупкое перемирие на весу.       — Ты всегда оставляешь газовую лампу зажжённой на подоконнике. Я всегда вижу её отсвет с моста, — говорит Сесил ровно, без укора.       — Привычка.       — Нет, это не привычка, Корин.       Он встаёт из-за стола и делает шаг — короткий, почти незаметный, и тень ложится на полосу света. Синджед хочет найти нейтральный тон, привычное отступление в факты.       — Это удобство, — лжет он сухо.       — Нет, — отвечает Сесил так тихо, что кожа на шее отзывается покалыванием. — Это ты.       — Ты обвиняешь меня? — Синджед спрашивает спокойно. — В чем именно?       — Ни в чем, мой друг, — он вдруг становится печальнее. — Просто, ты никогда не заботился обо мне в прошлой жизни, и теперь… ты не облегчаешь задачу моему сердцу.       — Ты много работаешь и я вижу, что это работа делает с тобой. Ты заслуживаешь поддержку, Сесил.       — Я не заслуживаю твою поддержку, потому что только её одной мне недостаточно.              Сесил опускает руку — медленно, чтобы не спугнуть, и касается тыльной стороны кисти Синджеда, договаривая фразу до конца без слов. В его глазах ещё не слёзы, но невыносимая горечь. Синджед сперва надеется, что он сумел выработать иммунитет к его прикосновением, но там, где шрамы давно срослись, кожа помнит свою тонкость. Слабость, которая уже успела зажить по дороге в Рим, которая выдержала лето и осень, теперь расплетается заново в слабой южной зиме. Синджед накрывает его кисть собственной ладонью. Их взгляды встречаются.       — Корин, — шепчет Сесил, умоляя.       Имя. Просто имя. Но сказанное одним сорванным выдохом оно разбивает что-то внутри груди. Он опускает взгляд, не в состоянии решить, как ему быть дальше. Возможно потому, что решение уже принято без него.Синджед целует его, удерживая за запястье — осторожно, как будто просит позволения, и в то же время так, будто у него больше нет ни секунды на поиск предлогов.       Тёплые губы касаются его губ. Дыхания смешиваются. Поцелуй сухой, неловкий. Его пальцы упираются в скулу и задерживаются неуверенным поглаживанием. Губы быстро размыкаются, поцелуй становится влажным, горячим, вязким. Извечный привкус ладана, терпкий травянистый чай, запах пыльных дорог, прилипший к коже. Он пьёт этот рот жадно, до дна, будто глотки спасительной родниковой воды.       Синджед резко переводит дыхание, на долю секунды отступает — Сесил застывает, будто подставился под удар. Плечи подаются назад, пальцы судорожно отпускают ткань на его плечах, взгляд мгновенно гаснет и уходит в сторону, как у человека, которого уже однажды оттолкнули и он успел выучить предвестники неминуемого отказа. Но Синджед лишь делает шаг, прикрывая дверь в коридор — делая их крошечный мир на полтона тише.       Когда он возвращается, то берёт Сесила за затылок и тянет к себе, почти привычно. Тихое, едва слышное «прости» Сесила цепляет воздух и тут же тонет на губах. Поцелуй становится глубоким, насыщенным; Синджед чувствует, как у того дрожит горло, как он выдыхает носом, сдерживая стоны. Пальцы утапливаются в коротких кудрях, его рот перехватывает мягкость этого первого движения и углубляет его — забирая, забирая, забирая…       Два удара сердца совпадают и начинают спорить о ритме. Он чувствует, как под пальцами прорастает жизнь — слишком явная, слишком лёгкая для него. Синджед из странной злости на эту нежность собственного тела, упорнее навязывает свой голод: жёстче, глубже, быстрее — срезая любовь по краям, не давая ей углубится в нескончаемую томящуюся тоску. Зубами оттягивает нижнюю губу, оставляя краткий укол боли; сжимает пальцами ткань на пояснице, притягивая к себе. Сесил отвечает низким, почти беззвучным стоном.       Инквизитор поднимает подбородок, оголяя место под линией челюсти; Синджед касается кожу губами, потом зубами — грубо, не размышляя о том, останутся ли следы. Он слышит, как с губ Сесила срывается тихое, удивленное, но настойчивое «ах». Синджед вжимается плотнее, поднимает руки инквизитора, чтобы зафиксировать запястья над головой. Одежда мешает. Синджед распускает передние застёжки, не церемонясь с тканью: рвёт где тонко, освобождает, избавляет ото всех лишних слоёв, которые отделяли их друг от друга годами. Но этого недостаточно. Он всматривается в картину перед собой, а потом со странной отчаянностью одёргивает Сесила от стены, уводя за собой, уменьшая расстояние между столом и дверью в спальню одним широким шагом. Тот покорно следует, словно погружаясь в объятия самой несбыточной мечты и уже не разбирая собственных поступков.       В комнате темно — только уличный свет ложится узкими полосами на постель. Синджед усаживает Сесила на кровать и нависает сверху, целует снова, глубже, чем следует, с суровой жадностью. Линии движений становятся резче, в каждом прикосновении появляется то самое, едва угрожающее — но не переходящее грань — желание владеть чем-то просто из прихоти. Власть над чужим чувством, которая дурманом обволакивает рассудок и требует большего. Требует испытать пределы своих сил.       Сесил просит не словами, а руками, которыми удерживает его за лопатки, талию, горло, оставляя на коже ответные тихие следы. Их тела прижимаются, и через ткань брюк он чувствует его твёрдость — тяжёлую, налитую, готовую. Кровь стучит в висках. Он держит его за талию. Вторая рука спутывает волосы, тянет голову назад, заставляет подставлять рот глубже. Губы становятся влажными, мокрыми, язык скользит и цепляется за язык. Стоны срываются у Сесила из груди, как его тихие молитвы у окна. Каждый новый звук Синджед ловит губами, пьёт их, будто воздух — это то, что никогда не будет принадлежать богу Сесила. Часть его души, которая доступна только ему одному в этой тёмной комнате.       Их бёдра трутся, сталкиваются, движение становится рваным и грубым. Пот проступает на висках, липнет к волосам, к шее. Ладони Синджеда шарят по спине, по бокам, сползают к бёдрам. Он чувствует, как дрожат мышцы, как чужое тело напрягается, поддаётся, вторит намёкам и немым просьбам, отвечает и зовёт. Последняя преграда ткани между ними исчезает. Брюки оказываются скинутыми на пол. Ладонь ложится между ног, обхватывая два возбуждения.       Зрачки Сесила вспыхивают от удивления и странной тревоги, но его бедра тут же поддаются вперед. Губы снова находят друг друга. Каждое движение — сильнее, настойчивее, хаотичнее. В какой-то момент трение становится пыткой, будто его одного недостаточно. Постель наконец-то принимает их, как полноценных любовников. Тела магнитом льнут к друг другу. Они хватают друг друга, словно каждый из них повис над пропастью, и это последний шанс спастись.       Синджед прижимает нос к мягким волосам на макушке, обхватывает рукой затылок их движения становятся отчаянными, быстрыми, словно всё тело работает только ради этого трения, ради этого жара. Сесил поднимает затуманенный взгляд и зубы врезаются в губы почти до крови. Синджед чувствует, как напряжение, копившееся годами, размыкает кольца, прогибает их обоих до боли, — и в этой боли нет ничего постыдного. Он заводит пальцы в волосы Сесила — удерживая его взгляд на себе, второй рукой продолжая наращивать сокрушающий жестокий ритм.       Разрядка приходит резко. Тела выгибаются, дрожат. Синджед вжимается лбом в шею Сесила. Вдыхает запах кожи, солёный пот, ладан, сырость дороги, и этот запах кажется роднее всего, что он знал. Его руки дрожат, но по-прежнему держат. Сесил вздрагивает у него в ладонях, и он сам дрожит вместе с ним, не решаясь больше встретиться взглядом.       Воздух, наконец, возвращается в комнату вместе со свистом урагана за окном. И именно в эту секунду — когда становится возможно снова думать — страх, холодный и ясный, входит под кожу как скальпель. Пальцы разжимаются, ослабевшие и бесполезные. Он поднимается с кровати и отходит от неё на шаг. Тишина, в которой они жили столько лет, возвращается мгновенно, как зверь к своему логову — чувство стыда и вины, собственной слабости, сожаление…       Он оборачивается в сторону кровати. Сесил снова гаснет перед ним, уходя в привычный неподъёмный мир своего отречения от всяких надежд. И в этот раз Корин не может врать самому себе. Ему больно видеть это. Всегда было и будет. Жалость, о которой Сесил никогда не попросит, теперь вьётся ядовитой лианой внутри горла. Последнее, что он может сделать для себя — оставаться человеком хотя бы для тех, кого любит.       — Тебе лучше остаться ночевать, как обычно, мой друг. Уже довольно поздно и погода ужасная, — произносит он сухо, не смотря больше в сторону своего любовника.       Синджед выходит из комнаты, не задерживаясь, и приводит себя в порядок в небольшой ванной комнате. На кухне горит забытая свеча, он гасит пламя огрубевшими подушечками — и к его удивлению боль от свежего ожога всё равно ощутима. Она приходит почти как милость: ясная, простая, объяснимая. Он стоит в этой темноте и слышит, как Сесил медленно выдыхает, смеясь сквозь всхлип, скрип кровати и тишину.       Река вьётся тяжёлой шёлковой лентой, и ангелы на мосту, облизанные лунным блеском, смотрят в его окно, уверенные в своем провидении. Он наконец-то понимает, что спрятано за их выражениями лиц — насмешка.       

***

             Он входит тихо, едва толкнув дверь плечом. В комнате всё ещё ночная густота; уличный свет полосой лежит на подушке, отрезая лоб от щёк. Сесил спит на боку, одна рука под головой, другая — беззащитно распахнута на простыне; бинт на костяшках побагровел, одновременно впитав запах ночи. Дыхание ровное, неглубокое, но стабильное. Синджеду неожиданно становится спокойнее просто от того, что он здесь в тёплой кровати и безопасности — а не где-то в чёрных проёмах города, не в коридорах чужих домов и холодных кабинетах Ватикана, а в пределах его вытянутой руки.       Перед уходом он поправляет одеяло у плеча, задерживает пальцы на секунду дольше, чем нужно, оставляя их невесомо застыть в нескольких миллиметрах от касания и лишь потом он незаметно выходит. Странный, мягкий укол привязанности — он узнаёт его и тут же прячет, как иглу в футляр.       Кухня встречает влажным холодом и всё ещё постукивающими каплями дождя. Он наливает воду из канистры в медный чайник, вторую порцию добавляет в эмалированную миску для умывания. Пока нагреваются ёмкости, он режет хлеб тонкими косыми ломтями, поджаривает их прямо на чугунной решётке до едва заметной корочки. Опускает яйца в крохотную кастрюльку, считая про себя удары сердца вместо секундомера. Он ловит себя на том, что раскладывает всё по привычному маршруту Сесила: чашка слева, мёд — на два пальца перед ней, ложка — ручкой к стене. Он перекладывает внимание на действие: вытирает стол чистой тряпкой, подравнивает край салфетки, добавляет ещё одну щепоть травы в чайник, будто это и есть вся причина, по которой мысли соскальзывают в ненужном направлении. Яйца идеально сварены, чтобы желток слегка оставался влажным. Спелые оливки, сыр, немного ломтиков прекрасной острой колбасы и разрезанные дольками яблоки.       Пар от миски поднимается плотным, чистым облаком. Он проверяет температуру тыльной стороной запястья — не слишком ли горячо — и несёт воду в спальню, ставит на табурет у изголовья. На сложенном полотенце — мыло с запахом роз и лаванды, выстиранная салфетка. Рядом стопка с уже сложенной одежда, которая вчера оказалась брошенной на полу. Синджед возвращается в спальню, не наступая на скрипучую доску у порога. Ставит миску ближе, касается плеча — осторожно.       — Вода для умывания тёплая, — говорит негромко. — И завтрак уже готов.       Сесил открывает глаза — медленно, как будто всплывает. Он хмурится недолго, пытаясь осознать, где он находится, а потом поднимается, усаживаясь в постели. И только теперь в утреннем свету Синджед видит тёмные, винные пятна у яремной выемки и выше, под углом челюсти; тонкая дорожка едва заметных полулуний от зубов.       — Нужно обработать, пока гематомы свежие, — говорит он тихо, и голос выходит суше, чем хотел.       — Хорошо, — Сесил отвечает без привычной мягкости.       Он сворачивает полотенце в крепкий узел, смачивает край холодной водой. Касается — точечно массируя каждую метку. Хаймердингер немного морщится, сжимая в руках край одеяла, стараясь смотреть в стену.              — Больно?       — Терпимо.       Пятна берут на себя холод, становятся менее выпуклыми и насыщенными. Синджед меняет компресс на тёплый — чередует их, стараясь оттереть то, чем мог бы считать своим достижением и правом, но умышленно присваивает ярлык ошибки.       — Это займет больше времени, чем я предполагал. Боюсь, что завтрак заледенеет в таком случае, — Синджед отнимает руку и смотрит на Хаймердингера особенно внимательно.       Сесил вдруг подаётся вперёд, обнимает. Его ладони ложатся у Синджеда на лопатки, большой палец слегка прижимает ткань — будто ставит последнюю точку там, где ночью накопилось слишком много слов. Лоб на секунду касается виска. «Я знаю, что ты не можешь иначе — и я больше не буду просить», «спасибо», «ты не должен чувствовать вину», «тебе не нужно ничего исправлять», «я выучил свой урок», «мне достаточно и этого» не сказаны словами, но скрыты в этом простом объятии.       Прикосновение не любовника, но священника, который дарит святость покаяния. Сесил отстраняется первым и смотрит прямо, спокойно: без обиды, без надежды — с обречённой ясностью, после которой обычно не добавляют лишних фраз. Корин никогда не знал до этого момента, что милость покаяния ощущается больнее исполненного приговора.       Они больше не обмениваются и словом до самого ухода Хаймердингера. И почему-то после всего съеденного за завтраком внутри по-прежнему преет чувство голода.       Глава 10 «Копье Лонгина»       Полгода идут как записи в учётной книге без полей для замечаний. Раз в неделю, иногда чаще, иногда с провалами, в дверь стучат посыльные — разные лица и одинаково спешащие глаза. Конверты без опознавательных знаков тяжелеют на ладони: внутри — ордера на склады, разрешения на ввоз стекла и реактивов, расписанные суммы на «непредвиденные расходы», корешки квитанций. Ни одной строки от руки. Только суммы, подписи, печати. Часть их сделки с Силко. Часть его плана с Зауном.       Он распаковывает молча, тотчас раскладывает: в железный ящик — наличность, в папку — пропуска, в отдельный тонкий скоросшиватель — накладные с проставленными датами. На обложке — столбцы: «получено», «израсходовано», «остаток». По вечерам — его новая оборудованная лаборатория в заброшенных катакомбах.       Дистилляции, малыми партиями — до стеклянной усталости пальцев; записи — через каждые пятнадцать минут; пробы — в ряд, как камни через реку. Письма в Заун — короткие, без прилагательных: «первый и второй чан держать на сороковой температуре, снизить давление к ночи», «курьеры N и L работают нестабильно, заменить», «первый выпад бракуем, второй — в дело».       В Монте-Кассино он ездит реже, чем хотел бы признаться себе, но достаточно часто, чтобы у монахов не копились лишние вопросы. Виктор растёт внутрь себя: вытягивается, худеют щеки, формулировки становятся точнее, на полках квартиры копятся тетради с его выполненными заданиями, выученный до блеска итальянский, давно позабытый чешский акцент. Их разговоры всё чаще возвращаются к холоду науки, и Синджед сам не замечает за собой, что он становится строже к мальчику, требовательнее. И ему сложнее ответить себе относится ли он к нему, как очередному своему проекту или как к сыну.       Он вглядывается в охровые грустные глаза своего подопечного и надеется только на то, что Хаймердингер сумеет оставаться в пределах той части договоренности, которая касается Виктора. Что его слова о том, что его любви хватит для Виктора не были ложью. Потому что Синджед знает с точностью, что Виктор нуждается в ней, как никто другой.       Ночами дома он перестаёт вслушиваться в шаги на лестничной площадке — и всё равно пару раз ему кажется, что на мосту в тёмном просвете мелькает знакомая фигура. Когда чувство ожидания не сминается под натиском упорства и логики, он избавляется от прежней жизни. Новая грибница прекрасно себя чувствует, расцветая по кирпичным древним стенам подземелий Рима. Квартира напротив Сан-Анджело становится забытым местом. Письма отныне переадресовываются в соседнюю бакалейную лавку.       Эксперименты с «мерцанием» снова требуют жертв. Синджед изучил ферментацию в пробирках и колбах, но есть и другие аспекты, другие способы. Наглядность. Видимые результаты. Синджед никогда не брезговал убийствами прежде, и сейчас в огромной папской столице перед ним расцветали те же очаги скверны, которые можно было так легко найти в Нижнем городе. Испытуемые, которых так или иначе ждёт погибель — в достатке, пока в достатке человеческих попыток продолжать жить.       Сладкий питающий раствор, который поддерживает питание грибницы и новые «пациенты» в глубоком вегатитивном состоянии, которых он выкупил у их безрадостных родственников почти за копейки. Три фигуры на распорках, что подвешены к арке подземелья. Сияние грибов едва-едва проклевывается сквозь плоть, но Синджед знает заранее, что эксперимент стремится к удачному исходу.       Он присматривается к подобиям распятий перед собой, и подмечает, что неведомо для самих себя они стали мучениками пока ещё несуществующей религии. Единственный вопрос, на которой он не способен ответить, какую расплату приготовит жизнь для него. Его утопят как Понтия Пилата, или же он покончит собой, если верить Евсевию Кесарийскому. Он выдыхает, и пар прорывается сквозь губы крохотным облачком. Но он точно знает, что история никогда не знала имён детей префекта. Возможно, у него то же выйдет уберечь имена своих, пока распятие застыли внутри подземной Голгофы.       Весной его дни становятся похожи на ритм дыхания, что сознательно замедлилось в ожидании страшного удара. Новая сыворотка в ферментированном и дистиллированном виде превращается в один из мощнейших мутагенов, которые он только встречал. Возможностей для дальнейшего изучения так много, что он не уверен с чего начать. В первую очередь он отправляет все данные Силко, полагаясь на его изобретательность и необязательную научность экспериментов, которые могут послужить нужным свежим взглядом, если он снова застрянет на полпути или увязнет в сетях Хаймердингера.       Надежда создать достойное лекарство для Орианны никогда ещё не стояла перед ним такой доступной. Надежда плещется внутри, как яд сыворотки в телах кадавров.

      

       Глава 11 «Кровь Христова»       Синджеда находят утром — не посыльный и даже не мальчишка из лавки, а человек в сером дорогом плаще, у него в руках пергаментный конверт с тяжёлой печатью.       — Господин Андженто?       — Да, — подтверждает Синджед своё поддельное имя.       — По поручению канцелярии вам следует немедленно прибыть в Ватикан.       Печать трескается неровно. Гладкая бумага пахнет дорогими чернилами. Текст отстукивает по бумаге слишком ровными символами.       «Ввиду чрезвычайных обстоятельств и на основании зарегистрированного статуса личного врача Его Преосвященства инквизитора С. Хаймердингера, предписывается явиться без промедления. Для оперативной связи вы обозначены как контактное лицо. Доступ на территорию предоставлен. Режим — конфиденциальный».       — Что случилось?       — Инцидент при инспекции, — голос ровный и холодный, принадлежащий шестеренки внутри бюрократического механизма. — Предполагается, что это было отравление. Подробности — не у меня. Прошу собираться. И… — взгляд скользит по его рукавам, пальцам, манжетам. — В канцелярии приветствуют опрятность.       Синджед меряет квартиру напротив замка Сан-Анджело быстрыми четкими шагами. Саквояж открывается ровно, без скрипа и тут же наполняется всем, что может служить антидотом при различных видах отравления. Он тянется к тёмному ящику под столом и долго держит руку на крышке, прежде чем открыть. Перед ним — тонкий футляр с фиолетовой ампулой новой сыворотки; стекло отдаёт холодом и обещанием. Он не любит обещаний. Он поворачивает ампулу в пальцах, и свет делает внутри медленную ленивую волну розоватым переливом. Сомнение колеблется вместе с жидкостью, но это может быть единственным шансом, если ещё не слишком поздно. Он кладёт её в отдельный карман у груди, куда рука не дотянется по привычке. Туда, где он может позабыть о существовании подобного выхода.       Переодевается он ещё быстрее. Чистая рубаха, приличный сюртук, плащ без лабораторной пыли. В умывальнике — холодная вода, пальцы пахнут лавандовым мылом вместо карболки. Он приглаживает волосы ладонью. Зеркало возвращает ему лицо, на котором больше беспокойства, чем он привык выставлять на публику. Он натягивает перчатки, чтобы скрыть шрамы и ожоги и быть более похожим на доктора Ардженто.       Человек из Ватикана ждёт в коридоре, методично рассматривая потолок.       — Готовы? — больше отметка, чем вопрос. Взгляд одобряет плащ. — Быстрее.       Во дворе — закрытая карета, колёса глотают мокрую булыжную мостовую. Рим в этот час плоский, серый, как лист догнивающий в грязи канав. Внутри, под кожей, память вдруг подсовывает картинку: Сесил молится на рассвете у его окна, босые ступни на холодном паркете. Он отталкивает картинку, и вместо неё тонет в небольшом моменте у своей кровати, где инквизитор нашел свой тихий момент отдыха.       — В каком он состоянии? — спрашивает он снова. — Рвота? Ожоги? Галлюцинации? Посинение кожи?       — Его Преосвященство в изоляции, — отрепетированный ответ. — Доступ ограничен. Мне недоступны медицинские детали его состояния. Ваша задача — прибыть и действовать по факту.       У ворот — стража, знакомые мягкие силуэты швейцарской старинной формы. Пропуск проходит из рук в руки. Коридоры канцелярии пахнут каменной прохладой и воском. Тишина здесь царит особенная и он ненавидит её сразу. Тишина, которая никогда не должна была окружать жизнелюбие Сесила. Человек из Ватикана идёт быстро, пятки едва касаются плит. На одном из поворотов он оборачивается, подзывая женщину:       — Сестра Агнес предоставит вам всё необходимое.       Они останавливаются перед дверью без таблички. Человек из канцелярии делает знак двум конвоирам.       — Доктор, — зовут его ровно. — Просим.       Он делает шаг и, впервые за много лет, боится, что не выдержит того, что должен увидеть. Мария бледная и ослабевшая лежит перед ним в постели, обессиленно кашляя в кулак. Простыни под ней желтовато-то серые от грязи. Комната пахнет камфорой, спиртом и гниющей сладостью её болезни. Она смотрит на Синджеда лишь несколько секунд и тут же устало закатывает глаза, закрывая их и продолжая раздирать кожу на пальцах до крови, не давая прежним ранам зажить… Он сглатывает, но в носу по-прежнему стоит вонь последних предсмертных вечеров. Страх липкий и ошеломляющий разливается по телу, когда он всё же переступает порог.       В просторной комнате с высокими потолками находится только несколько стульев, тумба, кровать и стойка с капельницей. Он задвигает засов, подстраивает стул под ручку двери, пальто срывает на ходу — и уже на коленях у кровати: саквояж раскрыт, стекло звякает, инструменты ложатся рядом, точно по привычному порядку. Сесил смотрит на него, в его взгляде — странный, беззащитный блеск, в котором нежность перемешана с упрямой трезвостью. Он словно впитывает его присутствие кожей как последний покой. Прощаясь.       — Виктор… — хрипит он сквозь сухие губы.       — Ты не умрешь, — отвечает Синджед, убеждая самого себя. — Дыши.       Пальцы делают своё: тыльной стороной ладони — лоб, шея; кожа холодная, липкая, пульс мелкий, частый; язык сухой, зрачки реагируют, но с задержкой. Запаха миндаля нет — но в дыхании стоит металлическая горечь, словно кто-то растирал пальцами поржавевший ключ. Он приподнимает его подбородок, показывая, что он должен открыть рот, смотрит на слизистые: бледные, с лёгким серым оттенком. Живот мягче, чем должен быть в колике; когда ладонь проходится по нему — Сесил вздрагивает, едва заметно.       — Отравление свинцовым сахаром, — он проговаривает тихо. — Кто-то подсыпал тебе отраву весьма долго и последовательно. Ты должен был чувствовать симптомы очень давно.       — Я… — Сесил ничего не отвечает больше, просто протягивает руку. — Не хотел тебя беспокоить…       Он тут же подхватывает бледные пальцы и прикладывает их к своим губам, он старается не чувствовать, как слёзы скатываются по щекам, но потом его голос становится холоднее. Синджед вдруг осознаёт с трагической трезвостью — они не могут позволить себе больше роскошь домашних драм и расставаний. Заун, Виктор, Орианна, весь этот чертов мир… Синджед ощущает, как в его нагрудном кармане тяжестью тянет вина и ответственность, налитые в прозрачную колбу.       — Кто-то воспользовался твоей любовью к сладостям, мой друг, — шутка неуместна и ничего не изменит, поэтому Синджед тут же смотрит прямо и пристально, — Пока у нас есть время наедине, ты должен назвать мне их имена, Сесил. Тех, кто сделал это.       Глаза инквизитора слабо округляются от шока, потому что он знает, что Синджед планирует сделать с этим именами. У Сесила нет сомнений, что его рука не дрогнет. Крохотное мгновение этого осознания связывает все их совместные грехи, пролитую кровь и решения в удушливую правду. То, о чем Хаймердингер мог мечтать, но никогда не мог предположить, как именно сбудется его желание. Человек, которого он любит, способен приносить в жертву… Он полюбил монстра. Он знал об этом. Но теперь монстр любит его в ответ. Не принять кровавые поклонения его привязанности, значит лишить себя самого заветного.       На секунду он готов принять этот остаток своей битвы с миром за своё место в нём, распрощаться с обещанием и дотронуться к Богу. Исполнить его волю, пройдя испытание искушением. Чувствовать в наступающей бессмысленности свой следующий жизни мученический экстаз. Но потом он вспоминает о собственной семье. Род, что соорудил славу и силу Пилтовера. И младший сын старшей ветви, которому нашли предназначение, не замечая его души. Но Корин в те далёкие дни, не ведая того возвел для него пьедестал и помог подняться куда-то за пределы Пилтовера. В мир, безбрежный даже по меркам географии, мир веры в то, что всегда есть открытие. Всегда есть путь. Всегда есть сила и ум человека, которые будут противостоять навязанному.       Ему хотелось быть таким же свободным как Корин. Ему хотелось оставаться таким же нужным для него. Он ловил его обожание на себе и дарил ему в ответ восхищение. Они были раненными детьми, которые играли роли взрослых. Тогда он любил что-то светлее и проще, что-то настолько невинное и требующее поддержки, защиты. Уже спустя года Сесил спрашивал себя, как он не разглядел внутри Корина злеющую холодность и жестокость. Ещё спустя года ему приходилось молчаливо вглядываться в своё отражения, спрашивая себя, почему он готов любить даже эту уродливую тьму в нём.       Один момент счастья из прошлого, стоил ли он всей его любви? Или же его любовь никогда не искала причин и живёт в нём независимо ни от чего? Он пытается вспомнить лицо Виктора, которому придется покинуть монастырь, возвращение в Пилтовер. Синджед, который так или иначе придёт к мысли, что сделка между ними пришла к концу. Он боится потерять его? Нет, Сесил знает точно, что дело только в том, что он хочет эту пролитую в его честь кровь… Из злости и упрямства они наделяют друг друга силой с каждым совместным прожитым днём. Властью верить в то, что именно им удастся невозможное — устоять на общем пьедестале созданным восхищением когда-то таких молодых, неопытных душ.       Сесил называет имена, навсегда покидая царство Бога. Синджед сжимает его пальцы крепче и ещё раз целует их, словно подтверждая клятву перед ним. Клятву быть тем видом монстра для него, в котором он нуждается.

***

      Позже сестре Агнес выдаются четкие инструкции. Синджед работает быстро и бесстыдно заботливо — так, как умеет только человек, который не оставил себе права на вторую попытку. Зонд мягкой дугой скользит по нёбу, глоточный рефлекс вздрагивает и сдаётся; тёплая вода, потом чуть прохладная — волна за волной вымывает сладкий осадок из желудка. Белки с солью и каплей уксуса — связать то, что ещё не ушло в кровь. Следом — горькая соль: раствор сульфата магния, густой, как сыворотка, проходит через трубку малыми порциями. Сульфат оседает в кишке тяжёлой стеной, запирает «сахар свинца» в нерастворимую соль, не давая ей уйти дальше.       — Дыши, — повторяет он каждый раз, когда гортань сминается волной. — На «три». Раз. Два…       Сестра Агнес подаёт один за другим, прежде чем попросит доктор: таз, чистые полотенца, физ. раствор. Так проходит большая часть дня. Холодные полосы компрессов ложатся на запястья и лодыжки, чтобы отвести лишний жар. Пульс перестал срываться, становится реже, осмысленней. Синджед наконец-то подставляет валик под колени и укрывает его сухой простынёй, дополнительное заворачивает ступни тёплым одеялом.       Женщина пытается намекнуть, что помощь доктора больше не нужна, и теперь все процедуры смогут проводиться под присмотром местных врачей. Но Синджед только качает головой, стараясь не рассмеяться ей в лицо.       — Побеспокойтесь о том, чтобы у меня было спальное место рядом с моим пациентом. Я не собираюсь отлучаться, покуда не будет найден отравитель.       Синджед согревает в собственных ладонях тонкие холодные пальцы рук, несмотря на то, что сестра по-прежнему с ними в палате. Сестра Агнес скрипит зубами, но слушается. Ей нечего возразить. Вместе с раскладушкой в комнату приносят легкий диетический ужин, как для Сесила, так и для самого Синджеда. Каждое из них пробует специальный человек, подтверждая, что они не отравлены.       Сесил к этому моменту спит, изможденный после всех процедур. Его кожа по-прежнему бледная и сердечный ритм мог быть сильнее, но худшее позади. Синджед пропихивает в собственное горло еду, чтобы оставаться на ногах почти не чувствуя вкус. Тяжесть дня сползает ему на плечи. Он отставляет пустые тарелки, и снова блокирует двери, если кто-то решит закончить дело перерезав им обоим глотку.       Он садится на край кровати рядом с Сесилом, мягко обволакивая своей ладонью тонкое запястье. Он скучал. Все эти месяцы — он скучал. Он больше не оставит его одного. Ни в этой палате, ни в этом чертовом политическом мире Ватикана. Время притворства для них закончилось. В крови закипает злость, смешанная со страхом. Он не даст миру шанс отобрать у него и Сесила тоже. Не в этот раз. Не в следующий.

      ***

             Три имени. Три жертвы. Три кардинала. Возможно, не все из них держали ложку с ядом над его чашей. Но это — имена, которые Сесил произнёс, глядя прямо, без тени сомнения. Этого достаточно. Ему плевать, кто из них по-настоящему виновен, кто был запуган, а кем двигали благие намерения. Возраст для купания в морали давно позади, он уже слишком стар для неоднозначности.       Убийства не происходят сами собой. Сначала выученные маршруты, привычки и любимые места. Рутинная дисциплина людей, которые привыкли служить — их достоинство, и их же погибель. Синджед ничего не изобретает, он отходит в тень и ждёт, когда стены наконец-то рушатся под собственным весом, открывая ему возможность воткнуть тонкое лезвие в шею, влить снотворное с иглой, разбить голову о булыжники в подворотне. Ничего из этого не простая задача, но Заун научил его многим вещам, а злость оставила без лишних сомнений в достижении своих задач. Они не знали, почему умерли. Не видели, кто их убил. И, к счастью, Рим после тщательных расследований тоже остался в неведении, куда пропали трое весьма положительных кардиналов. В новостях начались разговоры, о ячейках культистов, которые попытались отравить одного кардинала и похитили ещё троих.       В чем-то они были правы, но не догадывались, что ячейка этих культистов состояла из Синджеда и его слепого помощника. И что в ближайшие несколько лет они совершат ещё множество преступлений против церкви, которые останутся не раскрытыми. Единственное спасение, что у церкви уже есть способный инквизитор, который имел дело с подобными случаями — Сесил Б. Хаймердингер, переживший своё покушение и поклявшийся отомстить, вытащив язычников из их нор и предав огню. Синджед протаскивает тела мертвецов на полозьях по холодному полу подземелья. В глубине потайных комнат вбивает гвозди в плоть, позволяя грибнице захватить то, что она может. Сутаны и береты сгорают в ржавой бочке. Тела прибиты к стенам дальней комнаты. Синджед вбивает металлические трубки, напитывая кадавров соком грибов и сахарным сиропом для дезинфекции и консервации. Тяжелая дверь запирается почти герметично. Результаты этого эксперимента ему едва ли интересны, но у природы всегда есть способ удивить терпеливого ученного. Глава 12 «Страстная пятница»       Синджед забирает в бакалейной лавке письма и посылку, вежливо кивая владельцу. Небольшая прогулка улочками Рима и бумажный пакет с металлическими пуговицами, крестами и челюстями трупов оказываются на дне Тибра.       Синджед останавливается в общих банях. Несколько монет за дополнительное время и отдельную кабинку для переодевания. Уксус, спирт, кипяток, дорогие масла и мыло. Щетка, которой он почти как наждачной бумагой стирает с себя слой кожи, что впитала в себя пары лаборатории и холодную трупную кровь. Чистая рубаха садится на плечи. Тёмный сюртук, плащ без пятен, свежие перчатки.       Он поднимается по лестнице, где доска на втором пролёте скрипит на полтона выше остальных, и ключ, отогретый в ладони, находит скважину без промаха. В квартире уютно и сухо; огонь в чугунной печке дышит ровно, как домашний зверёк, на подоконнике — горит газовая лампа.       Саквояж беззвучно ложится под вешалку. Он снимает плащ и уже с порога гостиной видит Сесила. Тот спит полубоком на диване, укрытый шерстяным пледом. Доктор Ревек приседает рядом, ладонью привычно нащупывает запястье — пульс размеренный, уверенный. Лоб прохладный. Он осторожно подтягивает плед к плечам друга.       — Корин?.. — Сесил просыпается, взгляд сначала мутный, но когда узнаёт знакомые черты — теплеет.       — Я дома, — говорит он мягко с легкой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь?       — Старше на десяток лет.       — Мне жаль, Сесил.       — В этом нет твоей вины. Ты ничего не сделал, — он протягивает руку к его щеке. — Я сам ушел, помнишь.       — У меня было достаточно времени, чтобы найти тебя и спросить.       Сесил смотрит на него тяжелым взглядом, словно сминаясь под тяжестью, которую ему снова нужно подавить внутри себя, поэтому он переводит тему.       — Как прошли твои дела в городе? Тебя долго не было. Всё хорошо?       — Все последние эксперименты… прошли удачно, — отвечает он, подбирая слова. — Как должно.       Сесил чуть склоняет голову, взгляд уходит к его рукам и возвращается — внимательный, но без страха или упрёка. Слабое подтверждение того, что весь этот мрак и жестокость разделены, как между соучастниками.       — Ты пахнешь дорогим маслом, — улыбается Сесил едва заметно, поправляя у лица Синджеда отросшие пряди волос.       — Не хотел приносить домой запах лабораториии.       — Я привык к аромату реагентов на твоём пиджаке. Они как запах дома для меня.       — Домом пахнешь ты, — отвечает Синджед, не отводя взгляда, возвращая похожую едва заметную улыбку.       Он садится рядом на диван, их поцелуй тёплый, без суеты. Сесил замирает, пытаясь не спугнуть мгновение и Синджед углубляет поцелуй ровно настолько, чтобы дыхание стало для них общим, согретым намерением и решением, а не одолжением и жалостью. Синджед касается губами его виска, скулы — едва заметно, как будто ставит галочки в нужных полях: «здесь», «здесь», «здесь».       Печка перекатывает жар внутри чугуна, из окна тянет ночной прохладой. Сесил притягивает его ближе, укладывая его голову себе на плечо и перебирает пальцами короткие кудри на затылке. Ответ — выдох у ключицы. Он аккуратно укутывает их двоих одеялом, прижимаясь ближе к его груди, пока между ними не пропадают последние остатки расстояния.       Их дом тёплый, собранный, без острых углов.       «Моя милая Мария, твой муж ничем не превзошел своих предшественников на Земле. Но в этом мире есть руки, которые способны принять его искалеченного и ненавидимого самим собой.»