Новая волна старых сильнейших

      Прошло два дня. Нелли почти не выходила из дома. Она будто растворилась между стенами, как призрак, оставляя за собой только звук хлопнувшей двери или скрип старой ступеньки. Иногда — запах чая с бергамотом, иногда — тишину, настолько плотную, что казалось, она заглушает звук ветра за окном.       Разговоры с мамой были сухими, ровными и исключительно по делу. Казалось, женщина боялась сделать лишнее движение, как будто в доме завёлся дикий зверь, и любое громкое слово может спровоцировать его на атаку. Но зверем была не злость — а усталость. В Нелли не оставалось сил злиться или ругаться. Только пытаться жить без собственных истерик.       В один из вечеров она случайно подслушала разговор родителей. Глухие голоса доносились из-под щели двери:       — Это просто академ, жизнь не кончается на этом.       — Да, но я не понимаю, — нервно, шепотом, тараторила мама, — просто вот взять и откинуть учёбу, нас!       Ответ отца девушка не расслышала, но по интонации поняла — он был на её стороне. Хоть кто-то, хоть немного. С ним, действительно, стало легче. Они сидели вечером на веранде, вспоминали, как в детстве она боялась пауков, или как в пятнадцать лет пыталась ночью сбежать на вечеринку через окно на кухне. Вместе молчали, ели печенье и смотрели в небо. Без пафоса, без поддевок. Принятие — тёплое, тихое. Как старое одеяло на плечах.       В это утро Нелли проснулась раньше обычного. Солнце ещё только начинало просачиваться сквозь тюль, а в воздухе висела прохлада, будто бы за первые дни июня лето ещё не успело осознать, что оно наступило. Она встала, умылась холодной водой, натянула джинсы и старую майку, поверх — свободную рубашку. Волосы заплела в небрежную косу. У зеркала задержалась всего на мгновение: взгляд — прямой, лицо — бледное, но спокойное.       Старую сумку, ту самую, с которой когда-то пошла на первое сентября, она нашла в одном из отделов шкафа, где лежали пыльные фоторамки и какие-то коробки. Пахло временем. Она провела рукой по металлическому ремню и закинула сумку на плечо.       Когда Нелли спустилась на кухню, там уже кто-то был. Мама. Она сидела за столом, медленно откусывая вафлю с сыром и зелёным луком. Нелли помнила — это завтрак из детства. Рецепт — из времён, когда ещё можно было верить в сказки и в то, что в жизни всё будет складываться идеально.       Женщина подняла взгляд и попыталась улыбнуться, но это получилось довольно натянуто. Она оглядела дочь: Нелли, без макияжа и с ровным взглядом, выглядела иначе, чем в день, когда приехала. Отёки почти ушли, тени под глазами побледнели. На лице было спокойствие — нерадостное, но устойчивое.       Мать опустила взгляд на старую сумку в её руках. На секунду — взгляд стал мягче. В этой сумке было столько ожиданий, надежд, планов... Тогда, в первый день университета, она провожала дочь с верой в будущее. Сейчас — не знала, что думать.       — Доброе утро, — первой сказала она.       — Доброе, — ответила Нелли, уже копаясь в коробке с чайными пакетиками.       Обе замолчали. Ложка цокнула о кружку, чайник выдал долгий вздох пара.       — В такую рань собралась прогуляться? — осторожно спросила женщина.       Нелли закатила глаза, но, не оборачиваясь, спокойно ответила:       — Иду забирать документы. Подписывать бумаги по академическому.       Девушка закинула чайный пакетик в кружку, потянулась за чайником и осторожно налила воду, чтобы не обжечь пальцы. Пар поднялся в воздухе — пахло травами, лимоном и чем-то горьковатым. Она взяла кружку, медленно обошла стол и села напротив. Ни капли суеты, будто каждое движение давалось с усилием, через вязкое внутреннее сопротивление. Казалось, воздух между ними густеет с каждой секундой.       Мать отложила вафлю, так и не доев. Крошки осыпались на тарелку, сыр чуть сполз вбок. Она смотрела на дочь с мягким упрёком, как смотрят на человека, решившего идти босиком по стеклу — не осуждая, но страдая за него заранее.       — Ты уверена в этом? — голос был не обвиняющим, скорее — просящим. Будто в нём звучала надежда, что ответ будет "нет". Нелли не подняла глаз.       — Да, — коротко отрезала она, и сделала глоток. Чай обжёг губы, язык, но она даже не поморщилась. Терпкий, с дымным послевкусием, он расползался горечью, которую не запить.       Повисло молчание. Женщина медленно вертела в пальцах нож — не угрожающе, скорее, механически. Неловко. Словно искала в этом движении хоть какое-то успокоение.       — Я... — начала она и сделала паузу. — Много думала об этом всём. Последние дни. — Голос дрогнул, но женщина быстро взяла себя в руки. — Я не знаю, как это понять, не могу принять, наверное. Пока. Но я... если нужно, то готова тебя поддержать.       — Спасибо, — тихо ответила Нелли и на секунду посмотрела ей в лицо. Без укора, без надежды. Просто взгляд. — Я думаю, что нужно возвращаться в Москву. Через несколько дней.       Мама напряглась. Линия плеч поднялась, будто она защищалась от удара, но на лице появилось что-то похожее на разочарование.       — Так скоро?.. — переспросила она, чуть дрогнув. — Я думала, что мы хоть немного побудем вместе. Мы с отцом... — её голос стал тише, — планировали отпуск. Хотели поехать куда-то втроём. Как раньше. Помнишь?       Нелли застыла. Она вспомнила: надувной матрас, клубничное мороженное на пляже, мокрые волосы, спутавшиеся в солёной воде, экскурсии и ночные вечеринки на территории отеля.       — Детство закончилось, — сказала она, и прозвучало это почти отстранённо, — работа начнётся где-то в середине июля, — добавила она.       Мать опустила глаза. Чуть поджала губы, кивнула. Но в этом кивке не было согласия. Там было только "я уступаю". Нелли сделала последний глоток чая, поставила кружку.       — Я знаю, что не лучший момент. Но он, кажется, никогда и не наступит.       — Может, ты хотя бы подумаешь? — женщина слабо улыбнулась. Улыбка вышла печальной, как старая фотография. — О поездке. Хотя бы чуть позже, если не сейчас. Мы не настаиваем. Просто... может, тебе это тоже будет нужно.       Нелли вздохнула. Веки её дрогнули, как от усталости.       — Хорошо, — нехотя кивнула она. — Подумаю. Пока ничего не решила.       Девушка встала, не дожидаясь продолжения разговора, а мама её не остановила. Только смотрела вслед — с той особенной тоской, которую знают только матери: когда понимаешь, что твой ребёнок вырос, но сам еще не окреп.

***

      Металл глухо лязгнул. Штанга, покрытая потемневшим от времени хромом, слегка вибрировала в фиксаторах, пока Влад отмерял темп. Грудной жим. Без тренера, без страховки. Над ним — только глухой свет спортзала, в которым даже не было окна. Запах металла, пыли, пота. Всё чужое. Всё — будто бы созданное не для комфорта, а чтобы выжигать из тела мысли.       На нём была простая светло-серая майка, уже влажная от тренировки, и спортивные штаны. Его тело двигалось размеренно: высокий рост, широкие плечи, мышцы, не перекачанные, а собранные — словно под драку, а не под сцену. Тёмные волосы были уложены назад — чуть влажные, будто он ополоснул голову холодной водой, но не стал вытирать.       Глаза... Эти чёрные глаза, что когда-то могли врезать взглядом, сейчас были спокойны, но не пусты. В них больше не бушевал тот ураган, что властвовал последнюю неделю. Теперь там было только напряжение. Густое, как гроза перед разрядом. Не от веса штанги, а от мыслей в голове.       Влад задержал дыхание, поднял снаряд в последний раз — и понял, что мышцы будто осели. Секунда — и правое плечо предательски дрогнуло. Он резко зафиксировал вес, поставил штангу в стойку и опустился на пол, облокотившись спиной о тренажёр, провел ладонями по лицу. Виски пульсировали — не от нагрузки, а от внутреннего. И тут — щелчок. Не звуком. Внутри.

— Ну, здравствуй, качок херов, — раздался голос. — Опять вместо нормального функционирования ебашишь грудь, как будто ей можно восполнить недолюбленность? Миллион тыщ раз ты уже обещал взять себя в руки, Владик. У меня, если что, табличка с зарубками закончилась.

      Влад не ответил. Просто уставился в пол. Лоб блестел от пота, челюсть сжата. Чёрные волосы сбились в сторону, а взгляд стал твёрже.

— Сколько можно, а? — продолжал Толик. — Ты ж не гвоздь, чтоб тебя так прибивало к полу от одного имени. "Нелька, Нелька..." У неё, между прочим, всё прекрасно: слёзы, вафли мамаши, папаша с пониманием. Она вон, в Москву уже намылилась. А ты тут, блядь, как сраный сгусток тестостероновой тоски.

      Влад прикрыл глаза и выдохнул, будто только что сделал несколько кругов мощного кардио.       — Я рад, что она возвращается.

— Конечно же рад! У тебя же включается режим "Вернулась — значит, я всё исправлю, ура-ура, да здравствует самоунижение!". Классика жанра. Дай угадаю: хочешь доказать ей, что ты не просто адское недоразумение с прекрасной улыбкой?

      — Что она не игрушка, — медленно сказал Влад. — Что она мне нужна. По-настоящему, Толь. Не из-за удобства, магии или тела.       Толик захихикал.

— Ох, блядь, щас расплачусь. Ты мне, может, ещё стихи зачитаешь? Или песню споёшь? "Ты не игрушка, я не кукловод"? Влад, ты на протяжении нескольких месяцев периодически трахал её за рамками магического круга втайне от её мужика, не делай вид, что ты внезапно стал кандидатом в святые.

      — Не трогай её, — глухо бросил Влад, поднимаясь с пола на сиденье соседнего тренажёра.

      — Я? Трогать? У меня, сука, нет рук, я тебе напомню! Я — голос в твоей башке, а не хуй с рюшечками. Я не против, Влад. Правда. Если хочешь — бегай за ней, потом снова прячься от вампира, а потом уйди в монастырь и рассказывай всем, как тьма обрела любовь. Но, блядь, будь уже хоть на йоту увереннее. Потому что в следующий раз я сам пойду решать, как нам жить. А поверь, у меня вкусы своеобразные.

      — Я... не хочу всё снова разрушить. — Влад разжал кулаки. Глубоко вдохнул.

— Ага, как трогательно, — протянул Толик с фальшивой слезой в голосе. — И всё же напоминает сцену из дешёвой драмы: "Я её люблю, а она не верит!". Пиздёж, верит она. Только тут не онкология и не приют для собак, а ты — чернокнижник с послужным списком. И я не верю, Владик, что ты до сих пор не понял: с твоими полномочиями — можно либо разрушать, либо соблазнять. А "бережно любить" — это вообще не из твоего арсенала. Так что не выёбывайся.

      Чернокнижник сжал челюсть, потёр переносицу и прошептал:       — Просто... Я очень хочу поговорить, объяснить всё ей.       Толик же мгновенно сменил тон на более серьёзный:

— Ёб твою мать! Вот это — мысль века, ага... Слушай сюда, мой неотёсанный романтик: не лезь к ней пока. Ни словом, ни взглядом, ни аурой. Она только чуть-чуть из комы душевной вылезла, а ты хочешь сразу душу вывернуть наизнанку и показать "смотри, как я страдал". Сиди тихо. Я сам разберусь.

      — Ты? — он поднял бровь.

— Ну да, я. Кто же ещё? Ты, который сейчас не может отличить заклинание слияния от рецепта омлета? В таком виде ты только хуйни наворотишь на пару с девкой этой. Я за вами, блядь, как за первоклассниками за партой слежу.

      — А с каких пор ты вообще стал помогать? Ты же меня чуть ли не убил как-то из-за этого, а в остальное время ржал, — Влад глухо хмыкнул.

— Ну пиздец, — выдохнул демон. — Началось: "А почему ты обо мне заботишься, Толик, может, ты тоже меня любишь?" Нет, долбоёб. Я просто смирился. Понял, что проще не спорить с твоими гормонами, а встраиваться в систему. Ты влюбился — ладно. Хуй с тобой. Но давай тогда хотя бы будь продуктивным. Потому что когда ты в состоянии "ой как плохо-плохо-плохо", то ни хуй поставить, ни испытание пройти, ни, прости господи, фоточку на кладбище прикопать без драмы не можешь. А мне, вообще-то, тоже хочется результатов. Я — тьма, Владюш, а не твой личный психотерапевт. Но если уж выбрал тебя, так что ж теперь, таскать как брелок на ключах? Приспосабливаюсь. И пока ты не будешь готов, я просто... пригляжу за ней. По-своему.

      — Ладно, — тихо сказал Влад. — Только не приближайся слишком.       Толик фыркнул, как ветер в гнилую форточку.

— Господи, нежный какой. Всё, я пошёл. Устал с тобой разговаривать, как с женой перед разводом. Тренируйся. Или, не знаю, иди поплачь в зеркало. Там тебе привычнее.

      И его голос исчез, как всегда — внезапно. Без пафоса. Как будто его и не было. Влад остался сидеть. Несколько секунд он просто слушал собственное дыхание — равномерное, глубокое. Потом вытер лицо краем футболки, поднялся, сделал пару шагов в сторону и остановился у одного из зеркал. Их в зале было много — почти по всему периметру.       Он посмотрел на себя и взъерошил волосы рукой, как обычно делал в конце тренировки. В глазах — не боль, а напряжённое ожидание. И вдруг, в зеркале, уголки губ чуть дрогнули. Это была улыбка. Первая искренняя с тех пор, как Нелли исчезла.

***

      Пустынный коридор казался заброшенным, будто время здесь остановилось. Несмотря на то, что обеденный перерыв ещё не закончился, ни одного студента поблизости не было. Только длинная вереница дверей, стены c объявлениями и фотографиями людей, прославивших университет, высокие потолки и неровные полосы света, пробивавшиеся сквозь окна.       В воздухе стоял тяжелый запах ремонта, видимо, летняя работа по улучшению корпуса уже началась, и чего-то ещё — горького, как будто подгоревшего... возможно, от того самого кофе-автомата в конце коридора, который постоянно ломался от частого использования, но всегда пах слишком узнаваемо.       Нелли вышла из кабинета деканата с папкой в руках. Пальцы судорожно сжимали картонную обложку, как будто она могла развалиться, если отпустить. Документы были подписаны, академический отпуск оформлен. Хотя бы одна проблема свалилась с плеч, но легче пока не становилось. И всё равно — внутри было пусто. Не освобождение, не облегчение, не радость от принятого решения. А пустота, серое эхо, как в давно покинутом доме. Словно с этим отпуском девушка подписала не временное отстранение от учёбы, а какую-то внутреннюю капитуляцию.       Она сделала несколько шагов вперёд. Подошва кроссовок глухо стучала по полу, и каждый шаг отзывался лёгкой болью где-то в груди. И вдруг... что-то изменилось. Это не был звук, не запах, не осознанная мысль. Это ощущение — как если бы кто-то осторожно, но холодно провёл пальцем по её позвоночнику. Нечто невидимое, но ощутимое. Мгновенно по коже побежали мурашки, дыхание сбилось, а в животе появилась знакомая тяжесть — как перед чем-то важным. Перед решением или падением.       Нелли остановилась, прикрыв глаза. Где-то в глубине сознания будто вспыхнул огонёк. Мелькнула не мысль, а ощущение смысла: "Ты должна вернуться. Не к ним, а к себе. Обязательно." Она прижала руку к груди. Сердце билось неровно, тяжело, голова закружилась — как от сильного запаха или от слишком крепкого кофе натощак. Она резко вдохнула — и тут накрыло.       Запах. Кофе. Но не из автомата. Настоящий. Крепкий, горький, насыщенный. Тот самый, который пил Влад в перерывах съемок — без сахара, слишком горячий, обжигающий губы. Он всегда кривился от первого глотка, но пил, глядя в никуда, как будто это был ритуал. Почему она вспомнила об этом сейчас?       Сквозь пелену затуманенного сознания взгляд Нелли выхватил на полу у скамьи потрёпанный билет. Концерт малоизвестной музыкальной группы в Краснодаре. Дата — прошлая суббота. Он уже прошёл, а билет никто не использовал.       Пальцы сами потянулись к бумажке. Артём обожал эту группу. Месяц назад, когда всё ещё было хорошо, он с горящими глазами показывал ей афишу на сайте: "Они будут в Москве в конце июня! Давай сходим? Я знаю, ты не фанатка, но..."       Билет был мятый, с надорванным уголком. Кто-то купил его, но так и не пошёл. Пропустил. Как она пропускала столько моментов с Артёмом. Как пропустит и этот московский концерт. Нелли перевернула билет. На обороте — реклама ближайших выступлений. "Москва. 28 июня."       Сердце вдруг забилось чаще, а в ушах зазвучала знакомая мелодия — та самая песня, что играла в машине Артёма, когда он вез её в аэропорт на одну из первых съемок. Когда всё только начиналось...       Голова закружилась сильнее. Сердце колотилось, как в панике. Её пошатнуло.       — Ой, блин, ты живая?       Чей-то голос прорезал тишину, как нож. Знакомый. Перед Нелли стояла Лика — высокая, спортивного телосложения, с тёмно-русыми волосами, стянутыми в тугую косу. На ней была ярко-синяя ветровка с белыми вставками, старенькие кроссовки с розовыми шнурками и тяжёлый рюкзак, набитый книгами так, что застёжка чуть не лопалась. Её лицо было выразительным: немного грубоватые черты, широкий лоб, острые скулы и внимательные голубые глаза, в которых вечно плясал огонёк дерзости.       Они учились на одном потоке, какое-то время даже общались, но после первого курса совместных предметов почти не было. Девушки так и не стали близкими подругами, но Нелли запомнила Лику за её смелость, откровенность и яркость.       — Присесть надо, — сказала девушка, уже ведя Нелли к мягкому дивану в холле. — Ты бледнее, чем зачётка на зимней сессии. Смотри, ноги не подкашиваются?       — Вроде нет... — она выдавила улыбку.       Девушки сели, Нелли громко выдохнула, отпустив папку на колени. К этому моменту коридор стали постепенно заполняться студентами: кто-то бежал на пару, а для кого-то учёба на сегодня закончилась.       — Спасибо.       — Ты чего, переработала? Или от нервов? — девушка откинула косу с плеча на спину и всмотрелась в лицо собеседницы.       — Наверное, всего по чуть-чуть. Только что подписала академ, так что... всё хорошо будет.       — Ага... — Лика кивнула. — Слышала на днях, кстати. У нас девчонки с потока шептались, ну эти две, мерзкие, помнишь? Типа "Чернова с битвы уходит из универа, во как". А я говорю — да она не уходит, она выдыхает. Иногда это даже круче, чем сдать сессию.       Нелли искоса посмотрела на неё, немного удивлённая.       — Ты следила за шоу?       — Ну... — Лика усмехнулась. — Если честно, я сначала не поняла, что ты — это ты. У нас ты была немного другая, а на экране — огонь. Прям вторая кожа у тебя там, Нель. Страшно даже, как ты преобразилась.       — Я... — она замялась. — Я там была другой, наверное. Или хотела быть.       — Нет, — она покачала головой. — Ты просто там была. А здесь — пряталась. Я такое сразу вижу. У меня бабушка была актрисой театра местного, она всегда говорила: "Настоящий человек — на сцене. В жизни мы все играем".       Внутри вдруг стало очень тихо. Впервые за много дней. Такая простая фраза, но многое объясняет.       — Лика, ты...       — Да ладно, — та отмахнулась. — Не начинай, а то я сама расплачусь, а у меня через десять минут пара по радиокомпонентам, где препод орёт, если кто-то сморкается. Ты просто держись, ладно? Вернуться — это тоже сила. Не всегда надо быть героем, иногда надо просто быть.       Она поднялась, поправила рюкзак на плече и склонила голову на плечо, продолжая рассматривать Нелли.       — И не забудь: твоя жизнь — это не только то, что ты уже сделала. Это ещё и то, что ты решишь сделать дальше.       Она подмигнула — и пошла прочь быстрым шагом, по-хозяйски обгоняя других студентов.       Нелли долго сидела, будто выжатая, сгоревшая. Папка с документами лежала на коленях, её пальцы бездумно теребили угол обложки. Мир вокруг начал оживать: шаги, голоса, движение за стеклянной дверью корпуса. Жизнь текла мимо. Однокурсница уже ушла, но оставила за собой лёгкий след, как запах дешёвых духов: немного дерзкий, немного теплый, совершенно искренний.       Девушка подняла голову. Медленно вдохнула, потом — ещё раз, глубже. Тело будто не слушалось. Оно хотело остаться сидеть, раствориться в мягкости дивана, не делать больше ни шага. Но в груди что-то потянулось вперёд. Не мысль, не решение. Просто внутренний толчок — как лёгкий зов. Она убрала волосы с лица и встала. Медленно, как будто выходила из воды. Ноги гудели, но держали.       Шаг. Второй. Третий. Она прошла мимо скамьи, где когда-то сидели с одногруппниками, ожидая первую пару в жизни. Мимо окна, в которое смотрела последний раз в сентябре, когда уже собиралась уезжать в Москву.       У турникетов остановилась. Сердце билось гулко. В груди — неуверенность, перемешанная с каким-то странным, тягучим теплом. Как будто что-то внутри неё наконец чуть-чуть сдвинулось с места. Как будто она вспомнила, кем была, до всего этого. До камеры, до Влада, до Артёма.       И тогда — не голос, не слово, не звук, а присутствие. Ощущение чего-то... чужого. Нет, не чужого — вечного. Не стоящего рядом. Не прячущегося в углу. Оно просто было. В воздухе. В стенах. В тени под перилами. В дрожи в коленях. В этой странной, пронзительной ясности. Толик. Он не наблюдал, не подкрадывался, не ждал. Он просто существовал, как сквозняк без источника, как тень без предмета.

      — Ну наконец-то, — его голос раздался, будто из пустоты, из самой сути пространства. — Заняло-то всего, мать твою, полдня и полжизни. Ходим, нюхаем, вспоминаем, чуть не валимся на пол — и всё это ради, сука, того, чтобы ты сделала три шага в сторону двери. Сильно, блядь. Очень драматично.

      Нелли не слышала слов. Только ощущение — лёгкое давление под рёбрами, невидимое покалывание на коже.

— Не, ну ты посмотри на себя. Прозрела. А всё потому, что я не стал шевелить стены и вызывать мигрень со рвотой, а дал тебе, девочка, билетик. Мятенький такой, с намёком. С ностальгией. С АРТЁМОМ, блядь. Я вообще-то демон, если кто забыл. Обычно душу выдавливаю через пятку, а тут... "Ты должна вернуться". Мягко, тонко, как в фильмах, где всё на чувствах. Влад, гандон романтичный, заразил, наверное.

      Она снова пошла. Медленно, будто слушая не внешние звуки, а тот самый внутренний ритм. С каждым шагом, с каждым вдохом в ней крепло простое, ясное ощущение: надо ехать

— Влад тебя ждёт, да. Но и я, мать его, жду. Мы — пакетным предложением. Один с кофе, второй — с пиздецом. Выбирай, какой вкус тебе ближе. — Толик не смеялся, даже будто забыл, что никто его не слышит. — Только не ной потом, что никто тебя не предупреждал.

      Нелли толкнула дверь корпуса. Летний свет хлестнул по лицу, как плеть. На секунду она замерла — как перед прыжком в ледяную воду. А потом шагнула. И где-то на грани слуха, в шелесте листвы, в скрипе двери, в сухом воздухе, будто проскользнул хриплый, мрачноватый выдох. Словно чья-то тень улыбнулась.

— Вот так, лапочка. Пора Москву греть. Мы скоро будем.

***

      День уже перевалил за полдень, когда Нелли подошла к дому. Погода, портившая настроение утром, диаметрально поменялась. Солнце палило нещадно, нагревая асфальт до такого состояния, что воздух над ним дрожал, как над раскалённой сковородой.       Ещё только подходя к дому, девушка заметила отца, который стоял у открытого багажника машины, копошась среди инструментов и коробок. Его футболка с выцветшим логотипом какой-то стройфирмы была мокрой от пота, а на лбу блестели капли.       — Привет, пап, — Нелли остановилась рядом, заслонив собой солнце.       Отец обернулся, и его лицо сразу расплылось в улыбке.       — О, солнце моё! — он вытер руки о брюки и потянулся обнять её, но потом передумал, осознав, что весь в пыли и масле. — Ты чего так поздно? Всё подписала?       — Да, — она кивнула, заглядывая в багажник. — А ты чего не на работе?       Мужчина хмыкнул, доставая из груды хлама старый разводной ключ.       — Форум какой-то, собрали всех начальников и подчинённых, чтобы три часа слушать, что мы "одна команда". Ну... и я аккуратненько слился.       — Герой! — Нелли фыркнула, стараясь сдержать смешок.       — А то, — он подмигнул. — Ладно, иди домой, тут жарко. Мама внутри.       Она кивнула и направилась к двери, чувствуя, как за спиной отец снова погружается в свои мужские дела с машиной. В доме было прохладно. Кондиционер гудел где-то в коридоре, наполняя комнаты искусственной свежестью. Из зала доносился тихий голос матери — она говорила по телефону, что-то обсуждая с кем-то то ли о работе, то ли о родственниках.       Нелли прошла на кухню, бросив взгляд в сторону зала. Мама сидела в кресле, уткнувшись в телефон, и лишь мельком кивнула дочери, когда та появилась в дверях. Нелли немного обрадовалась, что не начался допрос и уговоры остаться со стороны женщины.       Впервые за все дни в Краснодаре она почувствовала голод. Настоящий, животный, сводящий желудок. Нелли распахнула холодильник и щелкнула кнопку на чайнике. Внутри царил идеальный порядок — мамина рука. На верхней полке лежала тарелка с накрытой пищевой плёнкой котлетой и картошкой, на нижней — овощи, сыр, пачка творога.       Нелли достала котлету, сунула её в микроволновку и, пока та грелась, отрезала кусок чёрного хлеба. Потом открыла шкафчик — там стояли банки с домашними соленьями. Она выбрала огурцы, хрустящие, пахнущие укропом и чесноком, и выложила пару штук на тарелку.       Микроволновка пискнула, а чайник замолчал. Горячая котлета, хлеб, огурец, чай — простой, но такой родной набор. Она села за стол и, не церемонясь, впилась зубами в хлеб. С первого же куска тело будто вздохнуло с облегчением. Мясо было сочным, с хрустящей корочкой, картошка — мягкой, пропитанной соком. Она ела быстро, почти жадно, не обращая внимания на крошки, падающие на стол.       Из зала донесся приглушенный голос матери:       — Нет... я пока не могу точно сказать... — мама говорила в телефон, старательно смягчая интонации. — Возможно, на днях... Да, я передам... обязательно.       Её голос оборвался, когда скрипнула дверь. Нелли подняла глаза и увидела маму, застывшую в дверном проеме. Женщина нервно прижимала телефон к уху, а её свободная рука непроизвольно теребила край футболки — привычный жест, выдававший волнение.       — Документы... — она начала, затем прикрыла микрофон ладонью, — всё подписала? — в её голосе звучала осторожная надежда, будто она боялась спугнуть хрупкое перемирие между ними.       Нелли медленно кивнула:       — Да. Все готово, — её пальцы провели по краю тарелки, где остались следы от съеденной котлеты.       Женщина быстро что-то пробормотала в трубку: "Извини, мне нужно... да, я перезвоню позже", — и положила телефон на край стола. Она села напротив, тщательно выбирая слова:       — Когда... ты планируешь уезжать? — взгляд скользнул по дочери, задерживаясь на запястьях, которые, как и всё тело, заметно похудели после произошедшей ситуации. Пальцы начали выстукивать нервный ритм по пластиковой поверхности.       Нелли сделала глоток чая, чувствуя, как горячая жидкость согревает изнутри:       — Через день-два, наверное, — она повернула стакан в руках, наблюдая, как солнечные блики играют на поверхности, — сейчас займусь билетами.       Тишина между ними уже не была такой тяжелой, как раньше. Мать глубоко вздохнула, ее рука потянулась к крошкам на столе, но вместо того чтобы смахнуть их, она вдруг остановилась:       — Оксана звонила сегодня... — начала она осторожно, будто пробуя почву. — И дядя Серёжа. Все... все очень хотят тебя увидеть... — голос дрогнул, когда она добавила: — Они так гордятся тобой и... переживают. Ну, Москва, всё-таки.       Нелли подняла глаза. Впервые она заметила, сколько новых морщинок появилось вокруг маминых глаз за те месяцы, что они не виделись.       — Кто именно? — спросила девушка мягче, чем планировала.       Мама оживилась, ее руки наконец перестали беспокойно двигаться:       — Ну конечно же твоя крёстная Оксана с дядей Серёжей, они просто рвутся! — глаза матери вдруг засияли. — И представь, они возьмут маленького Лёшку — в первый класс пойдёт скоро. Такой озорник, весь в деда!       Она улыбнулась, и на мгновение Нелли увидела в ней ту самую маму из детства — оживленную, полную планов.       — Баба Валя просто осаждает меня звонками, — продолжала мать, уже увереннее. — Хотя я сто раз говорила, что ей после больницы отдыхать больше надо... — она задумалась, перебирая в памяти. — Дядя Саша с тетей Наташей обещали приехать с двойняшками — Кирилл сейчас в футбол играет, а Настя... о боже, ты её не узнаешь, такая барышня стала!       Нелли неожиданно представила эту картину: шумную кухню, запах пирогов, детский смех... И странное дело — вместо привычного раздражения она почувствовала что-то теплое под грудью.       — Опустим тот момент, что Кирюшу с Настей я регулярно в инстаграме вижу, — девушка улыбнулась, — ладно, можно собраться.       — Завтра? — мама почти выдохнула это слово, её руки сжались в порывистом жесте. — Я могу всем позвонить, приготовим с тобой... — она порывисто встала, но затем замерла, будто боясь спугнуть момент. — Ты ведь... не передумаешь?       Девушка увидела, как дрожит мамина нижняя губа, и вдруг осознала, как сильно та боится её отказа. Она покачала головой:       — Не передумаю. Только давай без помпезности, хорошо? Просто... как раньше.       Мама кивнула так энергично, что непослушная прядь выскользнула из её аккуратной прически:       — Конечно! Я испеку твой любимый пирог, — она уже мысленно составляла список, — и... может быть, тот салат с грецкими орехами, который ты...       Она вдруг замолчала, будто испугавшись, что переборщила с эмоциями. Но когда её глаза встретились с дочерью, в них читалась такая искренняя радость, что Нелли невольно улыбнулась в ответ.       — И шашлык, да? — девушка не требовала ответа на этот вопрос. Скорее, просто подтверждала своё согласие.       — Спасибо, — тихо сказала мама, задерживаясь в дверях. Не просто "спасибо" за согласие, а за что-то большее. За этот хрупкий мостик, который они только начали строить между собой.       Когда она вышла, Нелли закрыла глаза, вдыхая аромат чая. Впервые за долгое время мамин голос не вызвал у нее желания защищаться. Возможно, это было начало чего-то нового. Или возвращение к чему-то очень старому и дорогому, что они обе почти потеряли.