Вечер встречи выпускников

      Ему приснился вечер встречи выпускников. Забитый шубами и пуховиками гардероб, длинные пустые коридоры, переполненный актовый зал, «Школьные годы чудесные…»       И Сандро.       В сущности, выглядело бы вполне логично, если бы даже во сне рядом оказался доставший до печенок Мясник, но Мясника не было — был Сандро. Выросший, но вполне узнаваемый Сандро, такой же красивый, как на своих чертовых фотографиях в своих чертовых соцсетях. Вышагивал рядом по коридору, улыбался понимающе, точно гребаный психотерапевт, насвистывал на ходу, зачем-то упрятав руки в карманы пиджака. Потом сказал:       — Ты бы дал Севке шанс.       Вот уж о ком он не собирался говорить с Сандро после долгого расставания, так это о Мяснике. Еще чего не хватало! Но пришлось — Сандро всегда был до ужаса упертый:       — Просто пообщайтесь. Выпейте вместе. По-дружески.       — Да ладно! Он мне даже не нравится. И никогда, кстати, не нравился. А сейчас… Ты видел эту его ужасную бороду?       — Ради тебя он побреется.       — Ради меня? С чего бы вдруг?       — Сам знаешь. Дай ему шанс, Борь.       Ну вот что за лютая хрень? Почему они с Сандро не могут в кои-то веки просто… поцеловаться? Он так давно ни с кем не целовался! Если, конечно, не считать придурочного Мясника.       — Какой, на хуй, шанс?       — Дай себе шанс. Так ведь помрешь чертовым дев…       Он орал так, что упал с кровати. Нет, правда: во сне свалился с койки, будто последний лох в пионерском лагере.       На шум, разумеется, прибежала мама, испуганная и потому злая. Поила валокордином и шипела, что ему нужно показаться врачу — нервы совсем никуда. Он пообещал дойти до врача в ближайшие каникулы, когда нагрузка позволит. Кажется, мама ему не поверила.       После такого светопреставления уснуть снова оказалось совершенно невозможно. Он лежал в темноте, таращился невидящими глазами в потолок и вспоминал тот самый день, когда будущее, только что выглядевшее таким простым и ясным, со скоростью основательно разогнавшегося на крутом спуске товарняка полетело-таки под откос.                     * * *              Это был выпускной. Накануне они с Сандро твердо решили: сегодня все сделают «по-взрослому». Хватит уже торопливых обжиманий и взаимной дрочки. Аттестат — это же не просто бумажка, это настоящий пропуск в самостоятельную жизнь. Завтра она и наступит — совсем другая, взрослая жизнь. Завтра… А сегодня все складывалось как нельзя лучше: Борины родители горделиво смахнули скупую слезу на вручении аттестатов и отбыли на целых два дня на дачу. Сандро получил от своих «вольную» на те же два дня. Долго гулять с классом они не стали, справедливо рассудив: с теми, с кем всерьез общались в школе, можно будет пересечься и после выпускного. А со всеми остальными… плюнуть и растереть.       Труднее всего было отцепиться от Мясника. Вырядившийся в ужасно не шедший ему коричневый костюм с галстуком, а потому еще больше, чем обычно, потный и суетливый, Севка намеков не понимал. Пришлось им тупо слинять через черный ход с каждым часом делавшейся все более шумной кафешки. Потом шли, соприкасаясь плечами, под огромными летними звездами, и от каждого даже случайного прикосновения кожи к коже по телу пролетали легкие волны сумасшедшего жара. «Сейчас! Сейчас!» Это были минуты самого большого, самого отчаянного счастья в короткой жизни Бориса Яблокова. Сандро тоже выглядел напряженным и взволнованным.       А потом… дверь квартиры с оглушительным грохотом захлопнулась за их спинами, отрезая от всего остального мира, кровать удачно (и немного ужасно) подвернулась под ноги, обычных (и уже привычных) поцелуев и касаний стало болезненно мало, а страх (если честно, изрядно потрепавший Борису нервы за эти дни) вдруг растворился в яростной лаве желания. Сандро, как-то враз позабывший о своем великолепном владении русским языком (в совершенстве, как писали в анкетах), гортанно шептал ему в ухо что-то по-грузински, а еще: «Не бойся! Все будет хорошо! Клянусь! Не бойся!» И разве мог он бояться, когда Сандро поклялся, что все будет хорошо?       Где-то во всем этом огненном вихре стремительно потерялась одежда, и он остался в одних носках, а его любовник (какое восхитительное слово «любовник»!) — и вовсе без ничего. В последний момент Сандро звонко шлепнул себя ладонью по лбу и полез под кровать за штанами, из кармана которых извлек несколько разноцветных квадратиков презервативов и какой-то пузырек.       Снова вернулся страх, и захотелось сбежать… куда-нибудь. Например, на балкон. Хотя вряд ли ему светило когда-нибудь достигнуть такого уровня раскрепощенности, чтобы выскакивать на балкон в одних носках. Сандро его мандраж почувствовал мгновенно и тут же принял необходимые спасательные меры: кинулся целовать сначала в губы, потом в ключицы, соски и даже зачем-то в подмышки (было щекотно). Затем его горячий и влажный рот спустился совсем низко, и захотелось умереть от ужаса, стыда и восторга. Голова несколько раз, словно живя своей собственной, отдельной от остального тела жизнью, мотнулась по подушке, с губ сорвался длинный откровенный стон, который сделал бы честь самой забубенной порнозвезде. «Это что, я? Я так стоню?» — мелькнуло в голове — а дальше мысли кончились. Его выгнуло дугой, и он, точно это было самым естественным делом на свете, излился в умелый рот Сандро.       Нужно было что-то срочно предпринять, чтобы не быть эгоистичным негодяем, что-то срочно сделать… И он уже, поражаясь собственной внезапно снизошедшей на него бесшабашной удали, приглашающе развел в стороны колени, когда от дверей его комнаты донеслось пронзительное и яростное:       — Бо-о-оря-а-а-а-а-а-а-а!!!       Это высокое, дрожащее, какое-то по-настоящему жуткое мамино «а-а-а-а-а-а!!!» висело в крохотной Бориной спальне как красная сигнальная ракета и никак не хотело затухать. Дальнейшее запечатлелось в мозгу статичными черно-белыми отрывками, точно на старых фотографиях: Сандро, пытающийся прикрывать его своим телом и что-то при этом объяснять; прислонившийся к дверному косяку убийственно спокойный отец со скрещенными на груди руками; стоящая посреди спальни мама в легком ситцевом стареньком сарафане в огромных розах… Потом Сандро, очевидно разуверившись в возможности сколь-нибудь конструктивного диалога, пытался одеться, а мама ему не давала, била своими маленькими кулачками, зачем-то пихала в сторону двери и выкрикивала при этом такие слова, которых никто из знавших ее никогда бы не заподозрил в мамином лексиконе. Самыми мягкими, пожалуй, были «развратник» и «милиция». А еще «мой мальчик».       Так Сандро и вытолкали на лестничную площадку абсолютно голым, а вслед ему полетели какие-то вещи, то ли его, то ли Борькины — кто там разбирал?       Все это время сам Борис, успевший кое-как натянуть на себя трусы, пытался помешать происходящему безумию: цеплялся за мамины руки, выкрикивал смешные и жалкие слова о любви, просил Сандро не уходить без него («Я с тобой! Я с тобой!»). А потом все это время так и продолжавший молча стоять папа подошел к нему, отвесил тяжелую звонкую пощечину и мощным толчком закинул обратно в комнату. Папа! Тот самый, который всю жизнь был ярым противником решения конфликтов силовым методом! «Всегда можно договориться».       Сначала в дверь квартиры отчаянно звонили и даже колотили ногами, а потом перестали — наверное, кто-то из соседей пообещал вызвать милицию.       Сандро ушел.       А он сел на пол комнаты, которую когда-то считал своим собственным личным замком и неприкосновенным убежищем, и горестно завыл. Наверное, со стороны это звучало довольно смешно — его вой и мамины ни на секунду не умолкающие выкрики: «Мой сын пидорас! Какой позор! Да по тебе статья плачет!» — такой странноватый дуэт…       В какой-то момент молча «наслаждавшийся» этим импровизированным концертом папа рявкнул: «Как же вы меня достали!» — и скрылся в родительской спальне, чтобы через какое-то время выскочить оттуда с набитой под завязку спортивной сумкой и чемоданом на колесиках, с которым они прошлым летом всей семьей ездили в Крым.       Когда он тихо — спокойно и интеллигентно — закрыл за собой входную дверь, мама сначала довольно долго молча стояла посреди комнаты, а потом, по-прежнему беззвучно, рухнула на пол. Борис никогда не видел, чтобы падали вот так — р-раз! — и голова с глухим стуком оказывается на полу, поэтому не сразу понял, что произошло. Внутри него все еще метался тот отчаянный, нечеловеческий вой, все казалось: такого не может произойти в реальной жизни — только во сне. Вот сейчас он проснется в теплых объятиях Сандро, и все встанет на место, все станет хорошо. Хотя разум, не до конца, как выяснилось, отключившийся, трезво отмечал, что хорошо уже ничего не будет.       Сначала он попытался привести маму в себя подручными способами: тряс ее, точно большую тряпичную куклу, лил ей на голову холодную воду — все без толку. Память подсказывала, что резкий удар по лицу способен помочь при обмороке, но ударить собственную мать оказалось задачей непосильной. Когда он непослушными, дрожащими пальцами стал тыкать, не попадая по цифрам, в телефон, чтобы вызвать скорую, мама открыла наконец глаза.       Первыми ее словами были:       — Не надо, Борис.       — Но, мама!.. Ты ведь…       — Не надо.       Он никогда не задумывался о том, красива его мама или нет. Она была сильная, решительная, умная, порою жесткая и непреклонная — и в то же время любящая, заботливая, добрая. Она была мама. Но почему-то именно в этот момент, когда она сидела на полу, бледная, с лихорадочно горящими глазами, мокрая, как утопленница, после его неуклюжих попыток оказания первой медицинской помощи, он вдруг подумал: «Какая она красивая!», и ему, несмотря на ужас происшедшего в их маленьком семейном мирке, вдруг стало ее отчаянно жаль. Папа ушел (неужели навсегда?), сын — пидорас…       — Не надо никакой скорой. Сейчас все пройдет.       Он не был уверен, что «все пройдет», но молча согласился с любым ее решением. Помог похожей на русалку маме подняться с пола, усадил ее в стоящее перед телевизором кресло (это было папино кресло, но, кажется, отныне их семейные ценности подлежали серьезной переоценке), принес из ванной полотенце, а из прихожей — тапочки, поскольку на ногах у мамы все еще были старенькие босоножки, в которых она поехала на дачу. Потом он долго молча смотрел, как она тщательно вытирает свои не слишком длинные — до плеч — волосы, и чувствовал себя… Никак не чувствовал. Руки — на месте, ноги, голова, трусы вон, черные носки… А его как будто бы нет.       Наконец мама повесила на подлокотник кресла полотенце и сказала бесцветным голосом:       — Оденься, а потом возвращайся.       И он пошел одеваться. Достал из шкафа домашние треники и чистую футболку (мама не терпела неряшливости), а когда вернулся, мама уже тоже успела переодеться и теперь стояла у окна в сером льняном сарафане, расшитом какими-то красными народными узорами. Красивая.       Почему-то ему даже не пришло в голову, что можно сесть на диван или в освободившееся кресло, — он встал рядом с мамой и принялся молча смотреть в окно. За окном набирала силу простая утренняя будничная жизнь: куда-то торопились сосредоточенные старушки, бежали с гомоном дети, дворник-таджик с непроизносимым именем лениво шаркал по асфальту метлой.       Наконец, поскольку молчание сделалось совершенно невыносимым, он нашел в себе силы спросить:       — Когда папа вернется?       — Папа не вернется, — спокойно отозвалась, не глядя на него, мама.       — Почему?       — Он никогда не сможет тебя простить. Это… вечный позор.       — Я виноват, — кивнул он.       Подобный вариант развития событий показался ему наиболее правильным и логичным. Действительно, какой отец найдет в себе силы изо дня в день смотреть на своего сына-пидора? И все-таки хотелось, чтобы мама не согласилась с его трактовкой произошедшего. Но она согласилась:       — Ты виноват. Ты разрушил нашу семью. Это… болезнь. Ты ведь понимаешь, что болен, Борис?       Он снова кивнул. Он понимал. Хотя… это была прекрасная болезнь! До… до всего. Сандро…       — Ты больше не будешь встречаться с этим чудовищем, которое тебя развратило. Иначе я всем расскажу, какой он. И прежде всего я расскажу его родителям.       Воображение мгновенно в красках нарисовало картину, как теплый, полный любви и уюта дом Сандро рушится стремительно и страшно, подобно его собственному карточному домику, и он хрипло уронил:       — Я не буду.       — И не пытайся меня обмануть. Потому что если я только узнаю…       Он почему-то ни на секунду не усомнился, что она непременно узнает, — мама, по его наблюдениям, могла дать гигантскую фору любому знаменитому разведчику, даже Штирлицу.       — Я не буду пытаться.       — Чего не будешь?       — Ничего! — Он изо всех сил помотал головой, потом подумал и на всякий случай так же решительно несколько раз кивнул. — Ничего не буду пытаться.       — Вот и хорошо, — мама обняла его за плечи и, как в детстве, прижала к своему теплому боку, — вот и славно. Не забывай, что нас с тобой осталось только двое. Мы — семья.       — Мы — семья, — повторил он и почему-то заплакал.       Мама не стала его утешать — в конце концов, теперь он был уже взрослым.                     * * *              «Дай себе шанс!» Легко ему говорить такое, Сандро, особенно во сне. Живет себе, небось, в своей толерантной загранице с каким-то… мужиком — и в ус не дует. А какой шанс может быть, когда ты не там, а здесь и когда ты совсем один?       Или не один?       Он вытащил из телефонного футляра страшно помятую и потертую визитку «Автомастерская “Шанс”» и задумчиво разгладил ее пальцем. Севка, конечно, не рок-звезда из влажных подростковых грез и не принц из сопливой девчачьей сказки, но вдруг… С чего-то ведь нужно начинать?       Но не звонить же, в самом деле, этому… великовозрастному балбесу с невообразимым: «Давай сходим на свидание!»       Да и не хотел он никаких свиданий. А хотел… чего?       Он снова спрятал карточку в телефонный футляр и строгим преподавательским голосом приказал себе успокоиться. Такой подход был, вероятно, сродни шизофрении: преподаватель Борис велит Борису-истеричке взять себя в руки и разработать наконец план дальнейших действий. И даже не какой-нибудь там захудалый план, а План. Короче… шизофрения там или нет, а сработало! Уж больно серьезен и строг был по отношению к бедному Борису-истеричке преподаватель Борис. Такого только попробуй не послушать! Враз докладную накатает и за ухо — к директору. С вызовом родителей в школу… то есть в шарагу.       Он тихонько ухмыльнулся над нарисованной воображением картинкой, достал из ящика письменного стола оборотку и сел составлять план. То есть План.       Во-первых, следовало признаться (хотя бы самому себе), что просто так подкатиться к Севке с амурными намерениями нельзя ни в этой жизни, ни в какой-нибудь другой (если допустить множественность существования параллельных миров). Да и выглядеть такая скороспелая капитуляция будет… странновато. «Слушай, я тут подумал… Ты все-таки не худший вариант!» — и в койку. Или еще роскошнее: «Мне тут во сне кое-кто намекнул, что у меня имеется роскошная перспектива так и сдохнуть девственником. Го ебаться!» Нет, настолько ужасного слова он даже шепотом произнести не сможет, не то что вслух. Да и не понравится, скорее всего, Севке быть запасным аэродромом для великовозрастных старых… хм… дев. А во вдруг хлынувшую из ушей романтику он ни за что не поверит. Значит, нужно… что? Правильно! Нужен повод.       Отличным поводом для посещения автомастерской могла бы стать поломка машины. Дескать, по старой дружбе посмотри-подмогни, кстати, ты сегодня вечером свободен? А там уж как пойдет… Вот только машины у Бориса не водилось, да и мысли о том, чтобы сдать на права, до сих пор как-то обходили его стороной. И у мамы наверняка случится истерика…       Маму он недооценил. Вместо привычных уже упреков в ее поломанной судьбе и отсутствии ответственности за свои поступки на его голову обрушился ледяной айсберг. Будь он хоть чуть-чуть менее закален обстоятельствами своей предыдущей жизни и чуть-чуть менее уверен в собственных целях, пошел бы ко дну, как «Титаник», а так… Так он только стоически переживал холод и демонстративное отчуждение, воцарившееся в их квартире. С ним не разговаривали (вообще никогда, ни по какому поводу), из купленных им продуктов не готовили, его вещи не загружали в стиральную машину, и они неделями лежали жалкой кучкой на дне корзины для грязного белья, пока он со вздохом не взял процесс стирки и готовки в свои руки. Но и тогда мама презрительно не замечала сваренного им супа или нажаренной на ужин картошки, а есть уходила в свою комнату.       Вся логика предыдущего существования подталкивала его к тому, чтобы демонстративно покаяться, посыпать голову пеплом и отказаться от богопротивной блажи. Но он только молча сцепил зубы и поступил на курсы вождения, располагавшиеся на первом этаже колледжа, в котором ему выпало сомнительное счастье преподавать. Тем более что преподавателям там полагались скидки.       Весна оказалась довольно-таки гадким временем года для человека, впервые оказавшегося за рулем: дороги в родном городе то оттаивали под воздействием плюсовых температур, то замерзали от обрушившегося похолодания, покрывались непредсказуемой глубины лужами, наводившими на мысль о пресловутой Гримпенской трясине (то ли проскочишь «по воде аки посуху», то ли утонешь вместе с транспортным средством и суровым дядькой-инструктором), то становились похожи на древний пыточный агрегат под названием «стиральная доска», который он в детстве видел в доме бабушки. Короче, за время учебы он не меньше тысячи раз успел подумать, что мама все-таки права и стоит прекращать страдать хуйней. Потом, измотанный, словно отвел пять пар подряд, с дрожащими руками и бешено бьющимся сердцем, он возвращался домой, молча съедал в одиночестве на кухне собственноручно приготовленный ужин и шел спать. Ночью ему снились аварии и расчлененные трупы в багажнике, а через день он снова как ни в чем не бывало шел на занятия в автошколу. И думал, что, если совсем припрет, станет надевать под брюки памперсы для взрослых, но от своей идиотской затеи не откажется.       Удивительно, но вождение он сдал с первого раза, а вот с теорией пришлось повозиться. Наверное, потому что занятия в классе его ни капельки не пугали. Но и теорию он преодолел — пусть и с третьей пересдачи.       А получив в ГАИ вожделенные права, отправился покупать транспортное средство. Конечно, в мечтах ему грезился крутой мерс или элегантный «пежо», но скопленных денег хватило только на потрепанную жизнью «девятку». «Девятка» цвета «серый металлик», с длинной свежей царапиной на передней пассажирской двери и слегка проржавевшими порогами и арками, тем не менее вызывала у него чувство хозяйской гордости — теперь он на законных основаниях мог зваться автовладельцем! В день, когда об этом (из сплетен соседок) стало известно маме, та нарушила обет молчания, сказав: «Деньги можно было потратить на что-нибудь более нужное». «Не бойся, — беспечно, словно и не было между ними этого жуткого айсберга отчуждения размером почти в три месяца, откликнулся он, — на лекарства я еще заработаю. И с голоду не помрем. Зато зимой смогу тебя возить на работу на машине. Представь, как обзавидуются твои тетки! Машина — это гораздо удобнее, чем трамвай». «Безответственная личность, весь в отца», — вздохнула мама и отправилась на кухню готовить ужин — на двоих. В этот день, созерцая из окна стоящую на приколе возле детской площадки свою неказистую «ласточку», он чувствовал себя настоящим «победителем по жизни»: помесью коварного интригана типа кардинала Ришелье и отважного полководца Суворова, преодолевшего со своей армией неприступные Альпы.       Оставалось совсем немного. Он достал из телефонного чехла затертую почти до полной нечитаемости визитку и еще раз (на всякий случай) уточнил адрес.       Автомастерская «Шанс» располагалась на самой окраине города в древнем, еще советских времен, гаражном кооперативе. Пришлось изрядно поплутать среди стройных рядов разной степени запущенности капитальных гаражей, пока судьба наконец не вывела его куда требуется. Первым, что бросилось в глаза, когда он подъехал поближе, стала довольно приличная с виду ярко-синяя «шкода» с открытым капотом, возле которой нервно переступала длинными ногами роскошная блондинистая девица в узких белых брючках. Впрочем, девица его по понятным причинам не слишком волновала, а вот торчащая из-под откинутой крышки капота крепкая мужская задница в засаленных рабочих джинсах — совсем наоборот. Пришлось тут же сурово одернуть расходившиеся на ровном месте гормоны: вряд ли его везение нынче простирается настолько далеко, что обладателем задницы возьмет и окажется лично Севка. Мало ли кто еще работает в этом «Шансе»!       Да и вообще… кто сказал, что Мясник до сих пор… заинтересован? Три месяца прошло с проклятой встречи выпускников — уже и май катится под горку. Это если не считать лет, успевших отщелкать свое после окончания школы.       Мужик из-под капота что-то неразборчиво буркнул, блондинка испуганной ланью скакнула в машину и, очевидно, попыталась ее завести. «Шкода» недоверчиво фыркнула — и завелась. Мужик вынырнул на свет божий и вытер руки белой тряпкой размером с небольшую простыню.       Это точно был не Севка. Издалека, конечно, сложно поставить диагноз, но не имелось у сего роскошного представителя рода человеческого ни Севкиной дикой гривы, ни безумной бороды, да и задница опять же…       — Вы ко мне? — Мужик поднял руку козырьком к глазам, чтобы защититься от бьющего ему в лицо солнца. Черная футболка графично очертила выразительные бицепсы и часть широкой груди.       — Да вот… — Он сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Чего, спрашивается, приперся? Кому ты здесь нужен, глупый пидор Боря Яблоков? Но не уезжать же сейчас… когда его заметили. Пришлось для убедительности ткнуть пальцем в «ласточку»: — Вы ведь делаете развал-схождение?       Мужик сначала кивнул, а потом вдруг растерянно спросил:       — Бориселло, это ты, что ли?       Только один человек на всем белом свете еще со школы звал его дурацкой кличкой Бориселло! Никаких сомнений!       — Севка… — совершенно обалдев от произошедших со школьным приятелем перемен, пробормотал он. — Мясник, ты что, подстригся?       — И побрился! — радостно сияя, сообщил очевидный факт подошедший совсем близко Севка Мясник.       — Зачем?       — Так лето уже. Больше не холодно. — Мясник как будто бы даже смутился под его пристальным и, надо думать, откровенно жадным взором. — А еще ты сказал…       — Что я сказал?       — Что тебе не нравится… ну… когда борода.       Значит, все это время Севка… помнил их дурацкий разговор в подъезде? Значит… еще не поздно?       Сердце испуганно екнуло и тут же пустилось вскачь.       — А я… — зачем-то озвучил он очевидный факт, — машину купил.       Севка сдвинул брови и подозрительно поинтересовался:       — И водить умеешь?       Стало слегка обидно. Он что, не мужик уже? Все водят, а ему слабо́? Да за кого Мясников его держит?! А чертов Сандро еще что-то вещал про шансы… Прежний Боря Яблоков на этой реплике своего предполагаемого сердечного интереса непременно сбежал бы, а нынешний (тот, который с Планом)… нынешний только ехидно и даже будто бы небрежно (дрожа при этом всем нутром, словно недоваренный холодец на ветру) ухмыльнулся:       — Ты где-то здесь видишь личного водителя? Ладно тебе быковать! Посмотришь ласточку? Хотелось бы знать мнение профессионала.       Как будто именно за мнением профессионала он и перся в эту чертову глушь!       На выразительном (как выяснилось) и даже внезапно симпатичном лице Севки промелькнула целая гамма чувств: недоверие, сомнение и — вот это уже точно любой дурак бы опознал! — совершенно неподдельное счастье. Мясник пристально, будто бы боясь ошибиться, посмотрел сначала на пошарпанную «девятку», потом на ее владельца и, улыбаясь во весь рот, резюмировал:       — Дерьмо!       И Борис, вместо того чтобы обидеться, радостно отозвался в ответ:       — Дерьмо! Но ты сделаешь из него конфетку.