Вечер встречи выпускников

А потом кто-то выключил свет.       Ну, это он почему-то так подумал, а потом все-таки попробовал открыть глаза. Которые почему-то оказались закрыты. Выходит, это не кто-то свет выключил, а он… Что, сам?       Потом стало понятно, что вертикальное положение зачем-то сменилось горизонтальным. Пол чертовски жесткий, а жо… то есть копчик ужасно болит. Бошка, впрочем, тоже. А перед глазами (если все-таки попытаться их открыть) — чья-то встревоженная рожа. Хотя… Чья-чья! Мясника рожа!       В памяти всплыл обрывок разговора.       — …Нет, ну красотка же! Кто бы мог подумать! Севка, ты гений! Сколько я тебе должен?       — Да ерунда! За материалы заплатишь — и ладно.       — Как за материалы? А труды? Ты ее, считай, месяц в чувство приводил!       — Бориселло, ты что, тупой? Еще я на друзьях денег не делал!       — Так то на друзьях…       Ох! Ну и мудак ты, Бориселло! Ляпнул — как в воду пернул… Неудивительно, что у Севки в ответ сделалось такое лицо… неоднозначное.       — Ну а если не друзья, то снимай штаны! — злобно рявкнул он на всю мастерскую.       — За-зачем?       — Выебу тебя на капоте твоей красотки — и в расчете.       — Да ты шутишь?!       — Какие уж тут шутки! — в голосе всегда довольно пофигистичного Мясника отчетливо зазвенел металл. — Да ты не бойся, Борюсик, я буду нежным.       «Борюсик», само собой, попятился, пока не уткнулся задом аккурат в тот самый капот.       — Да не трясись ты так! — с противной растяжечкой продолжал Севка. — Жопа не колесо, как порвется, так и заживет.       В глазах потемнело. Стало ясно: сейчас он либо убьет Мясника, либо заблюет его к чертям с ног до головы. Второе казалось более вероятным. А потом… потом кто-то выключил свет. В принципе. Везде.       — Ну ты даешь! — сказал склонившийся над ним Мясник. Голос его звучал испуганно.       Тело болело (особенно копчик). Башка гудела басовитым колоколом. Под спиной было жестко. Под головой — мягко. Шевелиться не хотелось, но пришлось. Очень осторожно он повернул голову.       Оказывается, свет на самом деле никто не отменял — мягкие золотистые лучи вечернего солнца вычерчивали длинные тени на полу гаражной мастерской. На том самом полу, на котором сейчас лежал (или правильнее было бы сказать «валялся»?) он сам. А голова… Голову аккуратно придерживала пахнущая машинным маслом Севкина ладонь. Придерживала… да, на Севкиных же коленях.       — Что со мной?       — В обморок ты с чего-то вдруг чебурахнулся. Стоял-стоял, а потом — шарах! — и на пол. Еле успел подхватить.       Успел он! Ёперная мать Тереза! Спаситель и заступник! Сначала напугал до полусмерти, а потом…       — Получилось хоть, пока я в отключке валялся, должок-то взыскать? — Слова вышли такими же гадкими, как и оставшееся от них на губах послевкусие, а мозг устало выдал: «Лучше бы меня стошнило...»       — Ща как брошу твою башку идиотскую на бетонный пол! — угрожающе прошипел Севка и даже вроде бы сделал попытку приподняться… но так, совсем не всерьез. — Что я, по-твоему, извращенец какой — бессознательное тело сношать?       Из груди вырвался странный бульк — то ли икота, то ли смешок:       — А сношать тело, которое тебя не хочет, много лучше?       — А оно не хочет?       Вот никогда с этим гадским Мясником не ясно: то ли шутит, падла, то ли смертельно серьезен.       Пришлось очень постараться, чтобы прозвучать убедительно:       — Ни в малейшей степени. Ты не поверишь, но я бы предпочел рассчитаться деньгами.       — Ну так бы сразу и сказал!       Потом они вдвоем долго, мешая друг другу, выколупывались с пола. Потом так же долго чистились, причем гадский Севка все время норовил под этим предлогом огладить Борисов зад, а Борис, еще не до конца отойдя от обморока, слабо отбивался.       За руль его Мясник, понятное дело, не пустил. Чинно и благородно довез до дома, припарковался чуть в стороне, дабы не попасть под бдительное око наверняка уже дежурившей у кухонного окна Бориной матушки. Долго мялся, возил большими потными ладонями по кожаной оплетке руля, вздыхал, как кашалот.       Наконец Борис, который в этот момент больше всего хотел залезть под душ и смыть с себя пыль и остатки поганого дня, не выдержал:       — Ну что еще? Давай ты уже трахнешь меня, что ли, если без этого никак, и я пойду.       Севка испуганно побледнел и выпустил руль. Было забавно наблюдать за настолько нервными реакциями обычно непробиваемо самоуверенного Мясника. Или было бы забавно, если бы кожа скул все еще не помнила ласковые (а какие еще?) прикосновения Севкиных ладоней.       Борис вздохнул:       — Ладно. Шутка. Давай, что там у тебя?       — Поедем завтра на шашлыки?       — Что?       — На шашлыки. Погодка охрененная. Я мясо замариную. Пивка хряпнем.       «А потом на лоне природы и ох-ре-нен-ной погодки ты меня все-таки трахнешь. Ну уж нет!»       Севка словно прочитал его мысли — застрекотал торопливо, в спешке проглатывая кое-какие окончания слов:       — Да ты не боись, ничего тако! Сеструха моя со своим парнем тоже бу! Ну хочешь, я вообще батю по…       Это было смешно. Смешно и внезапно трогательно. Идиота Мясника стало жалко — так он трепыхался, боясь быть неправильно понятым. Требовалось срочно снизить градус повисшего в машине напряжения.       — Сеструха твоя? Машка? Она же вот… — он прикинул и показал себе по плечо, — вот такая совсем недавно была. С розовыми резиночками на хвостиках и рюкзаком с этими… как их?.. феечками из мультика.       — Феечки Винкс! — с довольной лыбой отозвался Мясник и тут же гнусно хихикнул: — Ну ты и вспомнил! Это ж было десять лет назад! А сейчас Маха институт закончила и в нашей школе информатику преподает. Замуж, вона, собралась. Серьезная — жуть! Ну что, поедешь с нами? Если хочешь, я и батю тоже позову, пусть порыбачит, понадзирает, стало быть, за чистотой моих намерений и целостностью твоей жопы.       «Севкин батя с удочками — это уже паранойя. А вот Маха с женихом — разумная страховка. Не станет же он при них… хм… домогаться? Может, и правда?.. Хотя…»       — Меня мать не отпустит.       Прозвучало дебильно. Двадцать семь лет детинушке, а мама его на шашлыки не пущает. Но так оно и было на самом деле: мать, конечно, напрямую не запретит, но у нее непременно случится сердечный приступ, потом последует вызов скорой, уколы, вонючие капли и составление завещания. А еще полный укора взгляд на потакающего своим порокам сына. Но Мяснику, понятное дело, сии тонкости были неведомы, поэтому пришлось озвучить некоторое количество пояснительных подробностей:       — У нее, понимаешь, пунктик насчет моих близких взаимоотношений с мужчинами. Все еще Сандро… забыть не может.       Неизвестно, что там понял для себя из этого жалкого лепета Мясник, но некоторое время он молчал, а потом выдал, задумчиво почесывая подбородок:       — А как у твоей мамы с девушками?       — В смысле? — не понял Борис.       — Ну… с девушкой она тебя отпустит? Положим, ты хочешь свозить прелестную подругу… хм… на лоно природы, ась?       — С девушкой… с девушкой, пожалуй, отпустит. И еще салатиков с собой накрутит — все надеется от меня внуков дождаться. Только, уж прости, Мясник, на девушку ты ни хрена не тянешь. Даже если решишься напялить блондинистый парик и мини-юбку.       От нарисовавшейся в голове картинки: крупный, несколько даже медведеобразный Севка в мини, блондинистых кудряшках и почему-то на каблуках — он не выдержал и дико заржал, стукаясь затылком о подголовник и совершенно по-лошадиному вскидывая колени. «А вот и отходняк!» — где-то глубоко внутри вздохнула трезвая часть его подсознания, вздохнула — и окончательно заткнулась. Правильно, чего разговаривать с дебилами?       Через пару мгновений к ржачу присоединился и Севка — очевидно, блондинистый призрак в неприличном мини настиг и его. Все, что ни делал Мясник, он делал с полной самоотдачей. Вот и сейчас он не просто смеялся и даже не просто истерично ржал — он подвывал, хлюпал носом и хрюкал, точно молодой расходившийся во всю свою мощь кабанчик. Наконец сквозь хрюканье и хлюпанье донеслось:       — Бориселло, ну ты и идиота кусок! Да не я же, а Маха! Маха будет твоей временной девушкой! Как думаешь, одобрит твоя матушка нашу Маху?       Борис понятия не имел, одобрит или нет, но был намерен использовать столь внезапно подвернувшийся шанс на все сто. После ухода отца и разразившегося тогда скандала он ни разу за десять лет ни с кем не то что на шашлыки не ездил, но и просто на природу не выбирался. И теперь понял, что совершенно невыносимо по всему этому, простому человеческому, соскучился.       — Пусть только попробует не одобрить! Тогда я…       Прозвучало угрожающе. В голове с отчетливыми глумливыми нотками прозвучало: «Матч века! Могучий и отважный Бориселло против собственной непобедимой матушки! Спешите видеть!» Прозвучало смешно и одновременно грустно.       — Да ты не боись! — словно почувствовав его настроение, влез со своим неистребимым оптимизмом Мясник. — Маха у нас такая — любую преграду снесет и не заметит! У нее бюст знаешь какой? — Борис выдал ожидаемую реакцию, заинтересованно вздернув бровь. — Четвертого размера! Во! — И этот придурок скрестил на груди могучие ручищи, очевидно изображая тот самый легендарный четвертый размер, а потом снова хрюкнул, радуясь собственному остроумию.       Пришлось сунуть этому хряку свой носовой платок, пока он не забрызгал слюнями только что приведенный в порядок салон Борькиной «ладушки». Мясник платок не вернул — с серьезным видом сунул в карман штанов, пояснив:       — Постираю — отдам.       — Да ради бога! Можешь оставить себе.       — Чтобы хранить под подушкой и дрочить в него втихаря, вспоминая твой светлый образ?       Богатое воображение тут же нарисовало невиданно развратную сцену: Мясник и платок. Сразу стало одновременно смешно, горячо и стыдно. Права матушка: один раз извращенец — на всю жизнь извращенец! Горбатого могила исправит. Ну и ладно, ну и пусть. Пусть Мясник хоть обдрочится — лишь бы руки, когда не нужно, не распускал.       Он стремительно выскочил из машины и только уже у дверей подъезда сообразил, что машина-то его! Пришлось возвращаться, забирать у Мясника ключи, перепарковываться на привычное место.       Прощаясь, Севка сказал:       — Мы за тобой в десять подъедем. Маха к тебе наверх поднимется, чтобы выглядело убедительно. Ты мне сеструху не обижай, лады?       Пришлось торжественно пообещать, что никакие опасности отважную Маху в его квартире не подстерегают, и она, безусловно, как войдет живая и здоровая, так и уйдет — без всякого ущерба для своей красоты и девичьей чести. (Далась ему сегодня эта честь — что мужская, что девичья!)       Теперь главное было выдержать кровавые разборки с собственной матерью.              * * *       Ну конечно, сначала был допрос: кто, куда и по какому вдруг поводу? После — сеанс пыток: от грубого вздергивания на дыбу до аккуратного загоняния под ногти ржавых иголок (от «Опять сплошная ложь! Откуда у такого, как ты, возьмется девушка?!» до «А где вы познакомились? А из какой она семьи? А хорошо ли готовит?»). Борис вертелся как уж на сковородке, а на втором часу спора вместо привычной усталости и бессилия внезапно даже словил веселый боевой азарт. Мужик он, в конце концов, или кто?! Шашлык под пиво — дело святое, руки прочь, женщина!       Зато где-то ближе к полуночи матушка окончательно убедилась в серьезности и непоколебимости сыновних намерений и холодным тоном пообещала завтра утром посмотреть еще, что там за девушка. («И лучше бы ты, Боренька, выбрал Нику!»)       Ника, она же Вероника Оболенская, была той девушкой, с которой он когда-то сидел за одной партой и даже в начальных классах носил за ней ее ранец и мешок со сменкой. По целому ряду причин у них с Борей ничего не вышло.       Наутро матушка самым волшебным образом превратилась в просто маму, спокойную, улыбчивую, сдержанную и совсем немного бледную, — результат серьезных ночных раздумий. Он ее понимал: сам промаялся почти до рассвета, представляя, как оно будет завтра. Как вообще люди ездят на шашлыки? Он забыл. Или никогда не знал? А то, что летом продавали в городе под видом нанизанного на шампуры то ли пережаренного, то ли недожаренного мяса, не вызвало у него ничего, кроме брезгливости.       Мама, встав пораньше, навертела салатов: кастрюльку винегрета и кастрюльку его любимого оливье. «Только не держите на солнце. Майонез быстро портится».       Звонок в дверь раздался ровно в десять, когда он все еще метался по квартире в одних джинсах в состоянии, близком к панике: они вообще-то едут на один день или на два и надо ли брать с собою зубную щетку? А пижаму? Они будут спать в палатке? С… с… Севкой? На хуй! На хуй! «Я… я… не могу! Я никуда не поеду!»       — Борис, к тебе пришли!       Дверь открыла мама, и сейчас они с Севкиной сестрой… как ее… Махой вежливо журчали в коридоре. Теперь не сбежишь — разве что в окно. Форс-мажор, обстоятельства непреодолимой силы.       Борис натянул первую попавшуюся под руку футболку и выполз в коридор. И аж замер от убойной силы Махиной красоты. Мясник не соврал, нахваливая сестру, — все было при ней: и рост (на пару сантиметров выше самого Бориса), и бюст (четвертого размера), и небрежно перевязанный каким-то пестрым платком конский хвост блондинистых волос длиной до попы. Определенно не тот типаж, который матушка желала бы видеть в роли своей невестки, но, с другой стороны, совершенно точно не мужчина — нет, нет и нет!       — Привет! — с трудом выдавил из себя он, судорожно соображая, уместно ли сейчас затевать церемонию знакомства и как в этом случае следует обозначить статус стоящей перед ним девушки: «Мама, это Маша, моя…» Кто? Знакомая? Возлюбленная? Подруга? Сестра того парня, с которым я сегодня планирую ночевать в одной палатке и у которого есть странная эротическая фантазия — трахнуть меня на капоте моего же автомобиля? Бред!       — Боренька, мы опаздываем. Родители уже заждались.       Голос у Махи тоже был вполне роскошный: глубокий и, как это принято называть, сексуальный — куда там Севкиному. Хотя, когда тот не трубил, словно буйвол в брачный период…       Мама сразу засуетилась, стала впихивать ему в руки пакеты с пластмассовыми судками, торопила, даже зачем-то напутственно погладила по плечу, пока он пытался сунуть ноги в старые растоптанные кроссовки — а в чем еще прикажете ехать на шашлыки?       Покидая следом за величественной Махой стены отчего дома, пришлось собрать в кулак нервы и очень сильно постараться ничего не забыть: рюкзак, документы, кошелек, ключи…       Уже почти совсем за порогом он исхитрился поймать в зеркале мамин взгляд. Она смотрела странно, будто бы им… гордилась? Хотя откуда ему, выродку и моральному уроду, знать, как смотрят гордящиеся своим ребенком родители? Наверное, когда-то знал. Наверное, это даже было когда-то с ним. Было — да сплыло…       Внизу их ждал блестящий хромированными деталями черный джип. Маха решительно впихнула Бориса на заднее сиденье вместе с его рюкзаком и пакетами, а сама грациозно уселась рядом с водителем, и машина мгновенно тронулась с места. «Это похищение!» — истошным голосом заверещала в голове испуганная мысль. Суровый мужик, сидящий за рулем, был ему совершенно незнаком. Севки в обозримом пространстве не наблюдалось.       Он уже начал прикидывать, как на первом же перекрестке распахнет дверь и вывалится на проезжую часть, оставив в руках похитителей рюкзак и пластиковые судочки с салатами, но, к счастью, Махин щебет удержал его от этого необдуманного поступка:       — А Севочка нас на Ленина у «Пятерочки» ждет…       Что?!       — Он говорит, твоя мама его за что-то недолюбливает. Надо, говорит, спасать другана. А я и не против! Я, собственно, за любой движ в рамках Уголовного кодекса.       Она сидела к нему в профиль и щебетала. Его всегда удивляла эта фантастическая способность женщин любого возраста, интеллекта и телосложения мило щебетать с совершенно незнакомыми людьми. Вот, например, от подобной древнеримской богине Юноне Махи он ждал коротких фраз, весомых пауз и многозначительных взглядов, а она — надо же! — щебечет! Сидящий за рулем хмурый шкафообразный мужик одобрительно хмыкнул.       — Ой, а это Артем, мой жених. Севочка тебе говорил, да? У нас в июле свадьба. Ты тоже приходи. Севочкин друг — наш друг.       Еще один одобрительный хмык Артема прокатился по салону как эхо горного обвала.       — Ты только не обижайся, но мы с вами на шашлыки сегодня не поедем. У Артема дела срочные, мы сейчас тебя до Севочки подбросим — и в аэропорт. Летим на все выходные в Москву, представляешь? Но Севочка сказал, что если тебе непременно нужна большая компания, то он организует — только дай ему время…       Он вздохнул и подумал, что с удовольствием дал бы Севочке в морду. Какие-то дворцовые интриги, ей богу! Что он, сумасшедший Мясник, в самом деле себе навоображал? Теперь вот даже Маха со ее молчаливым Артемом будут знать, что приятель у Севочки совсем… того, воробушек-социофобушек, напрочь раздружившийся с головой.       Пришлось изо всех сил постараться, чтобы изобразить достаточно беспечный тон, взяв за образец некоторых особенно наглых из своих «шаражных» подопечных:       — Неужели вы замариновали столько мяса, что нам с Мясником вдвоем его ни за что не сожрать — потребна крутая компания?       Маха посмотрела на него с неожиданным интересом и хихикнула:       — Ой, и правда! Вы же Севочку в школе Мясником звали! А я и забыла. Никогда не нравилось это прозвище!       Он пожал плечами:       — Все претензии — к Сандро. Его работа.       Воспоминания о Сандро, как и всегда, прошлись ледяной когтистой лапой где-то изнутри, под ребрами.       — О-о, Сандро! — Маха мечтательно закатила глаза, а потом с интересом зыркнула на своего жениха: заметил или нет? ревнует?       Тот продолжал с совершенно непроницаемым выражением лица вести машину.       — Сандро красавчик. У нас в классе все девчонки были в него влюблены. Жаль, что уехал — Севочке с ним повеселее было. Тот его хоть иногда в приличные места вытаскивал: на концерты или там в театр.       — А сейчас?       — А сейчас у Севочки все просто: работа — пиво с парнями с работы — иногда походы с ними же в спорт-бар. Да ты у него сам спроси, вон он ждет, свою страхолюдину задом подпирает.       За разговорами о «Севочке» он и не заметил, как они вырулили к стоянке возле магазина, где была назначена конспиративная встреча. «Алекс — Юстасу», блин! (Маме страшно нравился актер Тихонов, игравший Штирлица, и они с ней часто пересматривали этот фильм по вечерам. Хороший телевизор с огромной диагональю и возможностью подключения юэсби был среди безоговорочно одобренных мамой трат.)       Машина у Мясника оказалась неожиданная — сияющий полированными боками на солнышке УАЗ-«Патриот». И сам Мясник обнаружился рядом — совсем привычный, без всякого выпендрежа: старые мятые джинсы с вытянутыми коленками, выгоревшая на солнце черная футболка с практически нечитаемой надписью на груди. Если не фокусироваться (и не зацикливаться) на широких плечах и непривычно аккуратной стрижке, то ничего такого особенного, что могло бы заставить, например, кое у кого заполошно колотиться сердце.       А оно колотилось, падла, словно намеревалось вдребезги разнести осточертевшую за столько лет грудную клетку. «Тоже мне, гребаная девственница, отданная на поругание дракону!» — попытался он привести в чувство вконец спятивший орган, но ничего не вышло. Барабанная дробь, и-и-и… на арену выходят тигры! А если того, сбежать?       Он представил, как открывает дверку и длинными скачками несется по тротуару, сбивая на ходу неосторожных прохожих, а за ним с топотом мчится Мясник, чтобы в конце концов непременно настичь… Жуткий бред. Бред и паранойя.       — Здарова! — радостно стиснул ему руку своей здоровенной лапищей Мясник.       Пришлось сделать вид, что это совсем не больно — так, в порядке вещей — и отозваться почти равнодушно:       — Привет!       Маха между тем уже радостно частила в приоткрытое окно:       — Севочка, вот, доставили в лучшем виде! Операция по извлечению агента прошла без сучка без задоринки. Ты можешь мною гордиться!       — Я и горжусь, — сдержанно буркнул Севка, помогая вытаскивать с заднего сиденья шуршащие пакеты с салатами. — Ты там отпишись, когда в самолет сядете. Тёмыч, проследи.       Махин жених сосредоточенно угукнул, а сама Маха обиженно протянула:       — Ну что ты со мной как с маленькой!       — Цыц, малявка! — с деланой суровостью прикрикнул Севка, а затем торопливо клюнул сеструху в подставленную в окно щеку.       «Пока, Боря!» еще висело в воздухе, а черный джип уже скрылся за горизонтом.       — Вот такая у меня Маха! — с чувством глубокой братской гордости подвел итог утреннему приключению Севка.       Пришлось согласиться (ибо против правды не попрешь):       — Хороша! Только… шумная немного, нет?       — Ну это у нас семейное. — Сумки с салатами аккуратно улеглись на заднее сиденье. — В нашей семье все такие, иначе пропадешь — затопчут. Но ты не думай, мы это все любя. От полноты чувств! — добавил он, как будто припомнив забавную цитату. — Да ты садись, чего стоишь как неродной!       Садиться на пассажирское место рядом с водителем категорически не хотелось. Хотелось куда-нибудь подальше — назад, к пакетам, но он пересилил себя и сел куда велели. Независимый и спокойный — настоящий мужик. Мама бы им гордилась.       Мама! Он поежился. Почему-то казалось, что правда об их дурацкой «спецоперации» обязательно раскроется и его с позором выведут на чистую воду. Ага, вызов на партком и по всему городу расклеены листовки с самой отвратительной его фотографией и надписью «Он обманул свою маму». Красота!       Видимо, что-то такое... говорящее отобразилось у него на физиономии, потому что уже собравшийся тронуться с места Севка осторожно спросил:       — Сердишься?       — С чего бы вдруг?       — Сердишься. Ты теперь считаешь, что я это все подстроил с какими-то коварными замыслами. И веры мне нет.       Прозвучало забавно — словно они все еще школьники и никак не могут разобраться со своими важными детскими тайнами.       Не сдержавшись, он фыркнул.       Мясник этот фырк понял по-своему:       — Ну хочешь, за батей моим заедем? Он мужик на подъем легкий, составит нам компанию.       — Заодно дуэньей побудет, честь мою девичью от поругания сбережет. Сев, не загоняйся, а? Природа, шашлыки, май. Лучше скажи, там от клещей-то эту природу обрабатывают? А то я как-то прививками заранее не озаботился.       — Ну и зря! — Севка, словно его наконец отпустило, вывернул со стоянки и довольно ловко с ходу перестроился в левый ряд. — Клещ — животное маленькое, злобное и довольно опасное.       Утешил, называется…       — Но ты не ссы. Там же парк — еще пару недель назад всех кусачих тварей натурально угробили в результате химической атаки. Потащил бы я тебя и Маху туда, где опасно?       У него имелись кое-какие сомнения по поводу Севкиного видения опасностей и угроз, но озвучивать он их не стал. К чему волновать водителя? Особенного того, кто водит… вот так.       — Вот ведь сука! — сквозь зубы ругнулся Севка. — И даже поворотник не включил! Палец у тебя отсохнет, да?!       В этот момент стало понятно, что накануне поездки следовало не о глупостях всяких думать, а молитвы учить. Потому что при Севкиной безбашенной манере вождения правильная молитва пришлась бы весьма кстати. Но молитв он не знал — ни правильных, ни неправильных, поэтому просто до боли сцепил пальцы в замок и прикрыл глаза.       — Спишь? — осторожно поинтересовался Севка. — Ну и правильно, спи.       «Заснешь тут!» — мелькнуло в голове. Он мысленно зловеще расхохотался… и уснул.