Вечер встречи выпускников

— Бориселло, подъем! Всю природу проспишь! Ну ты и здоров спать, чувак! Тут дорогу перекопали — такой джипинг по колдоёбинам случился! Я думал, угроблю на хрен обоих, а ты дрыхнешь! И сопишь блаженно.       — Ты меня сейчас угробишь, — пробормотал он и потянулся, — своими воплями. Или барабанные перепонки лопнут. Мы что, уже приехали?       — На месте.       Озираясь с опаской, он осторожно выбрался наружу. Природа… Все, что находилось за пределами привычных городских кварталов, представлялось ему местом ненадежным и даже опасным. Энцефалитные клещи, малярийные комары, не проснувшиеся до конца медведи. Хотя с медведями он, пожалуй, переборщил. Вряд ли такие солидные зверюги изберут местом своего обитания пригородный парк с кучей отдыхающих. Впрочем, тот же Мясник, например, вполне мог бы сойти за небольшого, но энергичного мишку. Вон, не успели приехать, а уже радостно скачет вокруг, потрошит багажник, что-то распевает во все горло.       — Эй! Людей распугаешь!       — Какие еще люди? Мы тут одни. Специально место выбирал, чтобы никто отдыхать культурно не мешал.       В животе похолодело. Одни — это значит, что Мясник может сделать с ним все что захочет. Вопрос, захочет ли он того же, что и Мясник, или… Фу ты, какая развесистая хрень в голову лезет!       — Эй, ты чего там завис? Давай сюда, палатку будем ставить. Одному несподручно.       И палатка у них — одна на двоих. А спальник? У него с собой не было спальника. Да и вообще, зачем ему спальник? В тети Верином палисаднике под окнами ночевки устраивать — звездами любоваться? Вот сегодня и полюбуется.       Понятное дело, палатку он скорее мешал ставить, чем помогал. «Боренька, ну до чего же ты неуклюжий! — горько роняла в таких случаях мама. — Руки-крюки. Весь в отца!» Отца в их доме поминали редко и всегда — в негативном ключе. К своему преклонному возрасту он уже точно знал, что все негативные качества характера у него от отца, а все позитивные — от мамы. Так уж сложилось.       Мясник, впрочем, на него не ворчал и не ругался, косяки поправлял с добродушной ухмылкой в пол-лица и даже намекал, что в следующий раз дело пойдет бодрее. «Какой еще, на хрен, следующий раз?! Этот бы пережить».       После палатки пришлось устанавливать и раскочегаривать переносной мангал. Потом углубляться в лес за шишками для растопки. Растопить можно было и при помощи привезенной с собой газеты, но проклятый Мясник почему-то решил, что с шишками будет вкуснее. И веселее. Весельчак хренов! Ходил по этому страшному лесу, шишки пинал, под нос себе очередную музыкальную невнятицу мурлыкал, а кое-кто тащился следом, с ужасом шарахался от любого шороха и едва не умер, когда откуда ни возьмись на плечо ему с ветки опустился крохотный паучок. Севка чуть не лопнул – так ржал.       Впрочем, шишек они все-таки набрали и мангал разожгли, воспользовавшись привезенными из города углями. Хорошо хоть, что для полной аутентичности не пришлось рубить, а потом разделывать на дрова какую-нибудь бедолажную березу — пожалел-таки Мясник свою обожаемую природу.       А вот его не пожалел — заставил, гад, низать на шампуры сырое остро пахнущее маринадом мясо. Металлический шампур протыкал розовую свинину с некоторым напрягом, и он чувствовал себя тоже немножечко мясником (с маленькой буквы), а еще маньяком-убийцей, разделывающим на куски беззащитную жертву. Однако скулить и жаловаться в подобной ситуации для взрослого мужика был бы полный зашквар, так что он мужественно терпел экзекуцию, сцепив зубы, а к концу даже начал находить в происходящем некое извращенное удовольствие, принюхиваясь к восхитительным запахам, которые уже начала издавать под чутким Севкиным приглядом первая возлегшая на мангал шашлычная партия.       А когда под шашлычки сообразили по пивку, которое Севка извлек из весьма потрепанной сумки-холодильника, и вовсе хорошо стало. Мерцала на солнце зеленоватая гладь пруда; на все голоса орали словно сошедшие с ума от любви и тепла птицы; перемежающееся матушкиными салатами мясо душевно утрамбовывалось в желудке; и было так хорошо, что хотелось либо запеть на манер Мясника, либо занырнуть с головой в еще не успевший прогреться ледяной пруд. Севка, кстати, зазывал купаться, но ничего своими провокациями не добился — чего с дураком спорить!       После второй бутылки пива Севке стало жарко, и он стянул через голову свою неприлично вылинявшую от времени футболку. Ходил по берегу, небрежно поигрывая мускулами, и блаженно жмурился. И наплевать ему было на то, что у некоторых от вида его обнаженного торса буквально в зобу дыханье сперло и в животе образовался огненный узел. Ему, сволочи, было хорошо — а другие пусть мучаются.       Кстати, Севка без одежды совсем не гляделся Аполлоном. Яркое полуденное солнце довольно безжалостно подчеркнуло и наличие явно излишнего жирка, и отсутствие атлетических кубиков на пузе. Но… все равно. Эти недостатки его словно бы и не портили совсем. Несмотря на них был Мясник какой-то весь удивительно ладный и… залипательный. И даже черная курчавая поросль на груди его совсем не портила.       Пришлось срочно ухватить из эмалированного тазика еще один шашлык. Иначе… черт знает что могло случиться иначе. Взбесившиеся после целого века воздержания гормоны подняли голову и намеревались решительно отстаивать свои права. А там, как известно, общая палатка, один спальник на двоих (это предусмотрительный Севка, пусть и извиняющимся тоном, ему уже сообщил) — и никаких сдерживающих факторов. И получится, что он действительно такой, каким все это время считала его мама: слабый, безнравственный, глубоко больной извращенец. Стоит оказаться рядом даже не с полностью голым, а всего лишь с полуодетым мужиком — и все: лапки кверху, задница — в полной боевой готовности. Ебите меня, сударь, без смазки и гондонов сколько вам угодно.       Севка, даже не догадывающийся о произведенном в душе друга Бориселло смятении, с довольным видом уселся рядом на брезентовый раскладной стул, задумчиво поскреб уже успевшую вылезти на щеке щетину:       — Та-ак… В сон, однако, клонит. С этим надо что-то делать. Как ты насчет бадминтона? У меня ракетки с собой.       В бадминтон Борис не играл, пожалуй, с самого детства. Пару раз родители выезжали куда-то на чужие дачи в компании то ли друзей, то ли отцовых сослуживцев (судя по тому, что те исчезли из жизни их семьи вместе с отцом), и там все так и было: шашлыки, салатики, пиво, гитара, бадминтон. В памяти остался запах прогретой летним солнцем хвои, сладкий привкус газировки «Буратино» на языке (по понятным причинам пиво детям не полагалось) и вертлявый воланчик, по которому никак не удавалось попасть большой и тяжелой не по росту ракеткой. А еще злейший враг — ветер, подхватывавший и уносивший волан в жгучую крапиву именно тогда, когда в игру вступал Борька.       Нынешний слабый ветер, конечно, вряд ли представлял из себя серьезную помеху, да и крапивы в округе не наблюдалось, но особого восторга предложение Мясника все равно не вызвало:       — Да не, я лучше посижу…       — Все время сидеть — жопа сплющится! — радостно грохотнул Мясник и полез в багажник за ракетками.       Возражения не принимаются. Понятненько…       Поскольку за истекшие десять лет кое-кто так и не выучил короткого слова «нет», пришлось подчиниться обстоятельствам: снова осваивать ракетку, учиться бить по воланчику, носиться как угорелый в попытке отбить вроде бы небрежный, но на самом деле довольно коварный удар. И у него получалось! И подавать, и отбивать. Не сразу, конечно, но в результате вдруг оказалось, что все не так страшно, как ему помнилось. А еще стало жарко, и он, совершенно не задумываясь, стянул с себя липнувшую к телу пропотевшую насквозь футболку, хотя всегда ужасно стеснялся своего худого и нескладного тела. Увлеченный игрой Мясник на этот внезапный стриптиз даже внимания не обратил.       Со счета они сбились где-то на половине, так что просто продолжали скакать по берегу словно лоси, оглашая окрестности истошными победными воплями или горестными стонами поражения. А потом как-то разом, вместе рухнули на прогретый солнцем прибрежный песок, расслабленно глядя, как плывут по небу солидные белоснежные облака.       — Завтра будут все мышцы болеть, — со знанием дела констатировал наконец Мясник. — Даже те, о которых ты до сих пор не подозревал.       «Главное, чтобы не жопа!» — хотел пошутить он, но вовремя остановился. Черт его знает, как и без того сексуально озабоченный Севка среагирует на подначку «с подтекстом». Вдруг сочтет за приглашение?       Потом они все-таки заснули, но не в палатке, где в этакую жару оказалось довольно душно, а на огромном двуспальном надувном матрасе, который Севка накачал при помощи подсоединенного к машине электрического насоса. На матрасе, хоть тот и был величиной с небольшое летное поле, пришлось укладываться рядом, фактически тело к телу, но к этому моменту и ему, и, главное, Севке уже все было по барабану. Почему-то такое положение дел ощущалось как самая настоящая, просто небывалая свобода. Во всяком случае, именно с этой мыслью он проснулся.       Мясник уже, тихонько насвистывая себе под нос, колдовал над очередной порцией шампуров. Рядом, игриво потрескивая, разбрасывал вокруг рой искр небольшой костерок.       «Мы что… только что спали? В смысле, спали вместе? И что? И ничего…» Он не знал, чему удивляться больше: тому ли простому факту, что они с Севкой Мясником провели целый день вдвоем на природе и им вроде бы даже было хорошо, или же тому, что Севка, совсем незадолго до этого отпускавший вполне прямолинейные намеки и всячески демонстрировавший заинтересованность, внезапно сменил тактику и стал казаться… ну, не другом, но вполне себе приятелем? Или он для «того самого» приготовил ночь? Чтобы, так сказать, под покровом темноты растлить уже наконец бедного доверчивого Бореньку? Фу, глупость какая! Зачем бы ему для этого нужна была ночь? Вокруг и так ни души. Хоть закричись — никто не услышит.       — Проснулся? Жрать будешь? Я тут свежатинки изобразил.       Не, не походил Мясник на маньяка-насильника, не походил — хоть ты тресни! Вон даже футболку на свои так смущавшие Бориса днем телеса натянул. Впрочем, понятно почему: солнце-то садится, прохладно. Интересно, комары и прочие ночные кровопийцы уже вышли на охоту или для них еще время года не подходящее?       Он прислушался: никто над ухом не звенит, зато собственный живот урчит как-то подозрительно демонстративно.       — А ты знаешь, буду! Загадка природы. После дневного жора думал, что теперь неделю о еде стану думать с отвращением.       — Да, природа — она такая, загадочная, — ухмыльнулся Мясник, протягивая ему шампур с истекающим соком мясом. — В палатке глянь. Там еще салатики остались. Я их от греха подальше в тенек спрятал.       Так что они душевнейшим образом навернули шашлычков, а затем — салатиков, которые Борина мама категорически не рекомендовала оставлять на следующий день во избежание неприятных последствий. Освежающее пиво из сумки-холодильника тоже пришлось кстати. Пока они ели, лениво вспоминая какую-то еще школьных времен ерунду, на землю опустилась настоящая ночь, в небе отчетливо стали видны звезды. Когда он в последний раз смотрел на звезды, когда вообще в последний раз о них вспоминал не на просмотре фантастических боевиков?       — Красиво-то как! — невольно сорвалось с губ. И сразу стало ужасно неловко: взрослый мужик, а так разнюнился! Не зря матушка говорит, что ему нельзя пить: «Алкоголь ослабляет самоконтроль и выпускает наружу инстинкты. В твоем случае, мальчик мой, это может оказаться фатально».       Если вдуматься, в его случае любой чих может оказаться фатальным. Вдруг эти самые инстинкты взыграют, например, сегодня, во время совместной ночевки, и вовсе не Мясник накинется на него, дабы овладеть невинным трепещущим телом (откуда в голове такая пошлятина?), а он сам накинется на Мясника? В конце концов, многолетнее воздержание — это вам не шуточки! Уже одно то, что он за пару десятков ударов сердца исхитрился в своих размышлениях скатиться с возвышенного любования природой к обыкновенной пошлятине, говорило само за себя.       Хорошо, что Мясник о его душевных терзаниях ни разу не подозревал, потому что отозвался с благодушной ленцой:       — Вот! А ты ехать не хотел! А тут в это время года натурально охуенно. Подожди, еще чуть-чуть — и черемуха зацветет. А как она зацветет, так соловьи начнут наяривать — просто отвал башки! Поедем слушать соловьев, а, Борь? Через недельку, кажись.       Это был какой-то совсем другой, незнакомый Мясник, с которым, если честно, было намного сложнее общаться, чем с тем, прежним. Поэтому он только пожал плечами:       — Боюсь, наяривающих соловьев я не переживу.       Севка басовито хохотнул:       — Вот и проверим!       Похоже, у них намечалось следующее свидание. И даже культурная программа при нем: слушать вдвоем соловьев. Как там говорит Севка? Отвал башки? Или ни о каком свидании речь вообще не шла, а Мясник уже и думать забыл про свои сладострастные намерения относительно чьей-то малособлазнительной задницы и теперь тупо валяет дурака? Странно как-то валяет, но чужая душа, всем известно, потемки, а душа Мясника и вовсе — черная космическая дыра без всяких там звезд.       Ему стало смешно: звезды, соловьи… Они еще даже не трахнулись, а он уже ведет себя, как типичный педик. Осталось покрасить ногти черным лаком и купить билеты на мюзикл.       — Мясник, ты любишь мюзиклы?       — Это такая хуйня, где все всё время поют? Типа какого-нибудь «Нотр-дама»? Не-е, я больше по боевикам. Фантастика тоже, конечно, тема. И это… знаешь… когда с мечами и колдовством.       Выходит, Мясник, несмотря на свою очевидную ориентацию, вовсе не педик. Да и представить его с накрашенными ногтями и в розовом боа было бы странновато. Или с намазанными губами. А он сам? В боа и с помадой? Стало противно, но в то же время как-то… томно. «И туфли на каблуках…» — с отвращением произнес в голове голос мамы.       Чтобы скрыть замешательство, он подкинул в костерок парочку заранее заготовленных Севкой березовых веток и снова вернулся на свой брезентовый стульчик, устраиваясь поудобнее.       — Слушай, а что делают люди ночью у костра? — Он не придуривался — правда не знал. Вот как ответит сейчас Мясник: «Трахаются!», и что делать будете, господин любознательный исследователь?       — Разговаривают.       — Мы и так целый день разговариваем.       — Тогда песни поют.       — Ты и так целый день поешь.       — Так я просто пою, потому что настроение хорошее. А у костра нужно под гитару и потому что вместе.       — А мы… — он хотел сказать «…вместе?», но вовремя прикусил язык. Ой и дурак ты, Боренька! Ой и дурак!       Севка сделал вид, что не заметил чересчур нарочитой паузы, — пожал могучими плечами и потянулся за очередной бутылкой.       — Ну разве что у тебя где-то в кустах припрятана гитара… Или, например, рояль.       Про рояль он не слишком-то понял. Кажется, была когда-то у родителей в ходу такая бородатая шутка. На всякий случай пришлось сделать вид, что это до фига смешно.       А потом вдруг отчего-то с грустью подумалось: «Наверное, по-настоящему "вместе" — это когда вы смеетесь над одними и теми же шутками».       Севка резво сбегал к пруду. Где у него на мелководье в ледяной водичке была прикопана в песке еще двухлитровая дура пива, которую он зачем-то радостно откопал.       Лучше бы он, конечно, что-нибудь другое откопал. Например, как в детстве, пиратский клад. Или хотя бы тот же белый рояль в кустах. Потому что пиво было лишним, хотя в тот момент никто из них об этом не догадывался. Или попросту не хотел шевелить мозгами.       Они его даже по одноразовым стаканчикам разливать не стали — так и потребляли поочередно из горла.       «Борис, как низко ты пал!» — беззвучно шевелила губами где-то в Борином подсознании шокированная мама. Если бы она только знала насколько!       Конечно, сначала привычно потекли выдохшиеся было разговоры: о том о сем, о школе, о работе (Мясник хвалился, Борька плакался), потом зачем-то перешли на личную жизнь. Тут Борис заткнулся, а Мясника, напротив, потащило, и на его ошалевшего слушателя обрушился ворох подробностей, без которых он вполне мог бы обойтись. Сначала он этим самым подробностям сопротивлялся, а потом и сам не заметил, как втянулся. Под пивко.       — Ну а с девушками ты пробовал?       Мясник брезгливо скривил губы:       — А то! И с честными девицами, и с блядями… В результате завязал. Не торт, понимаешь?       Пришлось смущенно кивнуть, изображая знатока. Оставалось надеяться, что мгновенно полыхнувшие уши милосердно скрыла темнота. Или что Севке сейчас совсем не до чьих-то там ушей.       Но уши там или нет, а любопытство, подогретое не только пивными излишествами, но и всем этим сумасшедшим сегодняшним днем — природой и Севкиной близостью (никто, пожалуй, со времен Сандро не подходил к нему так близко), навалилось зубастым хищником и грозило, если его не накормить, разорвать на мелкие кусочки. И он, слегка заикаясь от собственной смелости, решился:       — Значит, с мужиками спишь?       Тут настал уже черед Севки полыхать ушами. Борис, разумеется, этого не видел в пляшущих отблесках огня, но, как бы это поточнее сказать, чуял всем сердцем.       — Не то чтобы сплю… Так, есть у меня один… музыкант… для снятия напряжения.       Севка выхватил у него бутылку, торопливо отхлебнул из нее, закашлялся и, похоже, смутился еще сильнее.       Вообще, созерцание смущающегося Мясника оказалось настолько увлекательным аттракционом, что на него можно было билеты продавать. Смотрел бы и смотрел. Правда, одно слово особенно царапнуло слух. И он немедленно переспросил:       — Кто? Музыкант? Ты встречаешься с музыкантом?!       Это требовалось запить — и полупустая бутылка вновь оказалась в его руках. И почему он думал, что два литра — это много? Когда оно под разговор — совсем нет.       — Да какой «встречаешься»! — фыркнул Севка. — Ебля — она и есть ебля. Встретились, потрахались и разошлись.       — А как вас вообще… ну… угораздило-то?       — А! — в голосе Мясника почему-то отчетливо послышалась какая-то глухая безнадега. — На сайте знакомств нас угораздило. Слыхал про такие?       Пришлось кивнуть.       — Ну вот. Он, понимаешь, весь из себя такой тонкий и звонкий, интеллигент в десятом колене, на скрипочке в оркестре играет. Симпатичный. И задница — что надо. — Почему-то с каждой последующей фразой голос Севки звучал все менее оптимистично и под конец почти совсем сошел на нет, так что про задницу Севкиного любовника пришлось то ли читать по губам, то ли самому додумывать.       И чего, спрашивается, так томиться-то? Задница — предмет, конечно, не шибко гламурный, но уж что есть то есть. Особенно когда она «что надо».       — Ну и?.. — подтолкнул он Севку.       Тот снова хлебнул, поморщился, будто его обманом заставили пить микстуру от кашля, и бросил громко и четко, будто бы даже зло:       — Фантазия у этого небесного создания, понимаешь, имеется: чтобы его отымел перепачканный в машинном масле автомеханик на капоте какой-нибудь крутой тачки. Как в низкопробной немецкой порнухе. Ферштейн?       — И ты?..       — И я. Я тот самый автомеханик, который имеет нашего героя, когда тому снова сперма в голову ударит. На капоте крутой тачки. К взаимному удовольствию.       Чего-чего, а этого самого громко декларируемого удовольствия что-то в громком голосе Мясника расслышать как раз и не удалось. Пришлось сделать очередной глоток и осторожно уточнить:       — А что не так?       И тут Севка взорвался:       — Да все так! Предел, понимаешь, моих мечтаний — регулярно воплощать в жизнь чьи-то сексуальные фантазии. А у меня, может быть, и собственные фантазии имеются! Ферштейн? Кому-нибудь до этого дело есть? Нет? Кому-нибудь вообще есть дело до меня самого? Вот ты… — Он зачем-то ткнул в сторону Бориса рукой с зажатой в ней бутылкой.       — Я? — Получилось жалко: натурально, пятиклассник, разбивший окно, на разборках у директора школы.       — Ты-ты! Ты десять лет по чертовому Сандро сохнешь, забыть его не можешь. И насрать, что там у вас с ним десять лет назад было не было! И насрать, что он давно с другим мужиком свои половые проблемы решает. И насрать, что он вообще… вообще… на другом континенте! А я?       — А что ты?       — Я тоже, между прочим, хочу для кого-то быть важным! Засыпать хочу вместе. Просыпаться тоже… вместе. Хочу, чтобы мне хоть раз в жизни кто-то, кроме мамы и Махи, завтрак приготовил. Я, может, как у людей хочу, а не как в немецкой порнухе! Я, может, снизу иногда хочу побыть!.. Я…       Тут-то Борькины предохранители и полетели ко всем чертям. У него уже на разговорах о музыкантике и его горячих фантазиях все, что только могло встать, встало буквально колом, а от последних Севкиных откровений и вовсе крышу снесло. Кто бы мог подумать! А все оно, проклятое пиво.       Не то чтобы он всерьез намеревался претендовать хоть на какое-нибудь место в Севкиной постели и жизни, но мамин голос, уже довольно давно игравший роль голоса его совести, внезапно окончательно умолк, зато другой, мужской, незнакомый, сказал спокойно и твердо: «Встань и иди». Куда?! «К нему иди, идиот».       А он… А что он? Встал и пошел. Тем более что идти нужно было совсем недалеко — всего-то один шаг.              * * *       Утром болело все. Он испуганно завозился в огромном Севкином спальнике, пытаясь осознать масштаб катастрофы, и в конце концов выдохнул почти что с облегчением: все, да не все. Задница определенно оказалась практически единственной частью тела, не испытывавшей ни малейшего дискомфорта. А значит, до окончательного морального и физического падения вчера у них с Мясником дело все-таки не дошло. А до чего, кстати, дошло?       Моментально взбодрившаяся по поводу внепланового выплеска адреналина память выдала серию кадров, которым идеально подошло бы название «Веселые картинки». Имелся у него в детстве журнал с таким названием.       Вот он наклоняется над Севкой и целует его в губы, нагло, взасос. Вот он, словно бывалый наездник, седлает Севкины колени, чтобы оказаться с ним как можно ближе — лицом к лицу, телом к телу. Вот они тискаются, как два дорвавшихся до запретного плода подростка, и явно ошалевший от настолько стремительного развития событий Мясник стаскивает с него футболку. Вот под ними в самый разгар бурных ласк с громким треском ломается хлипкий туристский стульчик, явно не рассчитанный на экстремальную нагрузку в виде двух целующихся мужиков. Вот одновременно ржущий, матерящийся и иногда совершенно по-медвежьи порыкивающий Севка волочит его за руку в палатку, а под ноги им то и дело подворачиваются то особо зловредные коряги, то емкости из-под салатов, то ракетки для бадминтона. Это было настолько смешно и несуразно, что в какой-то момент он в полный голос затянул: «Парня в горы тяни, рискни!..» И лягушки в пруду поддержали его дружным хором.       В палатку они натурально ввалились и рухнули на что-то не слишком мягкое — кажется, на предусмотрительно расстеленный Севкин спальник. Потом у них совсем снесло крышу — причем у обоих разом. В подобном угаре, помноженном на совершенно непотребное количество выпитого пива, можно было и вправду натворить черт знает что. Но, к счастью, более опытный Севка вовремя вспомнил про крайне необходимые в этом деле презервативы и смазку, а вот найти их в глубинах собственного рюкзака уже не смог. Так что пришлось обойтись, как говорится, подручными средствами. И получилось… получилось… огонь! Во всяком случае, Бориса точно кто тяжелой дубиной по башке хватил — такой с ним приключился оргазм от умелых Севкиных рук. Тут в пору бы, конечно, было начать сокрушаться о собственной неопытности, но и Мясник от его неловких прикосновений кончил, что называется, радугой.       Потом некоторое время было хорошо, мокро, липко и чуть неловко. А потом Севка вытер их обоих своей футболкой и ворчливо-заботливым тоном велел забираться внутрь спальника. Ну он и забрался… наверное. Потому что отрубился прямо в процессе и больше ни черта не помнил.       Но и этих воспоминаний хватило на то, чтобы покрыться ледяными мурашками с ног до головы. Противные такие мурашки, колючие и злые. Что он скажет маме? И как теперь смотреть в глаза Мяснику? Выделывался, понимаешь, целку из себя строил, а сам как последняя блядь… За бутылку пива и шашлыки.       Не, конечно, пиво и шашлыки — это все глупости и повелся он совсем на другое, на искренность Севкину повелся, но такое разве объяснишь? Да и не мастак он был на объяснения.       Он повздыхал и полез наружу. Ладно, как-нибудь объяснит…       Но ничего не потребовалось объяснять. Севка сосредоточенно пыхтел над костром, который почему-то никак не желал разгораться (видимо, дрова отсырели от росы), и к утренним разговорам за жизнь расположен не был. А может, у него тоже зверски болела голова?       Ох! И не только голова. Голова — это как раз понятно: спасибо пиву. Чтоб он еще раз! Заодно болели руки — привет бадминтону! Ноги — дурацкий туристский стул. Спина — видимо, некоторые просто не созданы для тягот походной жизни вроде спанья на голой земле.       Хорошо еще, что ночь выдалась теплой, а не то — с его-то сказочным везением! — к этому прелестному букету непременно добавилась бы простуда, плавно переходящая в двустороннее воспаление легких. Как там было написано в графе «Побочные действия» у одного довольно-таки безобидного с виду лекарства? «Понос, судороги, смерть»? Во, как раз его случай. С другой стороны… Разве, имея под боком (и даже в одном спальнике) такую горячую тушу, как Мясник, вообще реально замерзнуть и простудиться — при любой погоде? Философский вопрос…       — Утро доброе! А умываются у вас где?       Настоятельная потребность ликвидировать мерзкий запах во рту возобладала над всеми остальными потребностями и метаниями. Даже посетить кустики хотелось не так сильно, как умыться.       Севка махнул рукой в сторону пруда (или это все-таки было озеро — Борис так и не понял) и снова чуть не с головой занырнул в груду едва дымящихся веточек. Ой как полыхнет сейчас у этого балбеса его роскошная шевелюра! Ладно, мальчик взрослый.       Умываться в пруду, а тем более чистить зубы в стылой, пахнущей тиной и почему-то рыбой, не слишком чистой воде было странно. То ли природа напоследок норовила оставить на нем свой несмываемый след, пометить хотя бы запахом, то ли он загрязнял бедную природу своим мылом и пастой «Блендамет». Жаль, конечно, что для полноценного купания еще рано — будь его воля, он бы занырнул сейчас в эти непрозрачные зеленые воды и не выныривал из них до того времени, когда настанет пора уезжать. Как сейчас вернуться к костру? Разговаривать с Севкой? Смотреть ему в глаза? Мерзкий запах изо рта ушел, а вот гнусные мысли никуда не делись, твари!       Медленно, нога за ногу, он отнес умывальные принадлежности в палатку, посетил с официальным визитом обозначенные еще вчера как «тубзик» кусты и все-таки подошел к костру. Тот уже не дымил лениво, а радостно потрескивал, над ним висел закопченный со вчерашнего дня чайник, а Мясник с довольной рожей совал в пламя вчерашний шашлык, снова нанизанный на вертел.       «Сейчас начнется!» — подумал Борис и приготовился к худшему. Разговоры на тему «а вот вчера»? Похабные анекдоты с откровенными намеками? Слюнявые поцелуи? Предложения повторить? Да что угодно! Давно известно: Мясник и такт — две вещи несовместные.       Нужно будет ему сказать, что это пиво. Пиво — и всё. И никакого продолжения банкета. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю — никогда.       Речь, может быть, и не взяла бы главного приза на состязании ораторов, но зато ясно и четко, как ему казалось, расставляла все точки над i.       Речь не пригодилась. Он готовился, собирался с духом, мысленно репетировал, а проклятый Мясник опять спутал ему все карты. Сначала долго и упорно нахваливал «пусть слегка жестковатые, но еще вполне ничего» разогретые на костре остатки вчерашних шашлыков («Ты не бойся, они у меня в сумке-холодильнике ночь провели, не испортились. Ну в крайнем случае продристаемся на пару, ха-ха-ха!»). Потом так же въедливо интересовался, как ему озерная водичка, и сокрушался, что для купания еще не сезон («Поплескаться на зорьке — это, друг мой Бориселло, наикрутейшая вещь! Весь похмельный синдром как рукой!»). Потом зачем-то вспомнил своего отца и пообещал обязательно однажды вывезти «всю честную компанию» на рыбалку («Батяня тебя научит это дело любить! От него еще никто непроникшимся не уходил!»). А потом вдруг брякнул:       — Ты своего отца давно видел?       От таких поворотов кто хочешь охренеет! Он и охренел по полной:       — Чего это ты вдруг?       — Да вот… — отчего-то смутился Мясник, и стало ясно, что «это ж-ж-ж неспроста!». Между лопатками пробежал недобрый озноб. С тех пор, как папа ушел с чемоданом и дорожной сумкой, оставив своего непутевого сына наедине с осознанием произошедшей катастрофы, мысли о нем всякий раз, вот уже десять лет, причиняли слишком сильную боль, чтобы не попытаться от них избавиться раз и навсегда.       Следовало взять себя в руки. Сейчас. Немедленно. Пока не случилась какая-нибудь феерическая глупость или гнусность вроде обморока или нелепой бабской истерики.       — Мы. Не будем. Об этом. Говорить.       — Борька, тебе плохо?       — Мне хорошо. Но задушевные разговоры на тему отцов и детей идут на хуй. Просто идут на хуй.       От такого количества мата на трезвую голову стало еще более не по себе. Мама, услышь она такое, не поленилась бы вымыть своему великовозрастному сыночку рот мылом, причем совершенно не в метафорическом плане.       К несчастью, на толстокожего, точно гиппопотам, Мясника эта прочувствованная тирада не произвела ровно никакого впечатления. Конечно, слыхал он в своей жизни и не такое!       — Да ты что такой нервный-то с утра? — удивился он. — Может, недобрал со вчера? Так там, в заначке, кажись, еще пара бутылочек осталась. На опохмел. Мне-то нельзя, я сегодня за руль, а тебе сам бог велел, а?       Решительно, это было худшее утро в его жизни!       — Не надо пива! — Похоже, проклятая истерика все-таки подкрадывалась к нему на своих обманчиво мягких лапах. Щас ка-а-ак бабахнет! Берегись, Мясник, с динамитом играешь!       — Ну нет так нет. А я твоего отца пару дней назад в «стекляшке» встретил. Ну которая на Мотоциклетной, знаешь? Я туда клиенту тачку отгонял по договоренности. Ну а потом в «Пятерочку» завернул — хлеба купить. А там он. Привет, говорит, Всеволод. Как ты вырос! Это я-то вырос! — Мясник смущенно хохотнул. — Да уж, совсем большой мальчик! Они переехали, оказывается, несколько лет назад. Жили с семейством в Челябе, а потом его на наш завод позвали — новое оборудование ставить да налаживать, приличные деньги предложили, ну они посовещались — и в путь. Вот, живут теперь на Мотоциклетной, хату снимают. Может, обратно в Челябу уедут, может, тут останутся.       — Да кто они-то?! — не выдержал наконец этого потока сознания Борис.       — Так папаня твой со своей женой и дочками.       — С кем?!       — С дочками, говорю. Двое их у него. Одна в этом году в школу пошла, а вторая — уже в третьем. Сестренки у тебя, стало быть. А ты что, не знал? Вообще ничего не знал?       — Ничего не знал, представляешь? Ни хренулечки.       Ему казалось, в легкие перестал поступать воздух — словно кто-то перекрыл отвечающий за его подачу кран. «Все-таки не истерика — обморок, — успел отметить он каким-то удивительно трезвым краем сознания. — Или паническая атака. Понос, судороги, смерть».       — Борька, эй, ты чего?!       Дадут ему умереть, как же! Или поваляться хоть пару минут без сознания. Слегка остывший чай (спасибо, что не кипяток!) — в лицо, и никаких сантиментов! Спасибо, что не кипяток. Зато теперь придется полжизни выколупывать из ресниц чаинки и пахнуть мятой и еще какими-то духмяными травами, которые этот олух нынче добавил в заваренный на огне чай.       Короче, вместо простого и спокойного перехода в мир иной пришлось на заплетающихся ногах снова тащиться к пруду и там снова умываться, слегка прилязгивая зубами, потому что во второй раз вода вдруг оказалась чудовищно холодной. А еще Мясник тащился следом и что-то гундосил себе под нос. С разбегу разобрать удалось только: «Прости… Не знал… Больше никогда» и «Ну его совсем в жопу».       Оставалось надеяться, что про жопу — это он не всерьез и в реале таинственный некто не понесет суровой анальной кары.       На этой мысли почему-то сделалась смешно. Похожие на праздничные пузырьки шампанского смешинки защекотали горло, нос и даже, кажется, мозги. Пришлось взять временный перерыв от глубоких душевных страданий и терзаний и отдать должное разогретым Севкой шашлыкам и этому самому замечательно пахнущему травами чаю. А потом, отогретый душой и телом, а потому удивительно ублаготворенный, он, подобно крыловской вороне, открыл рот и зачем-то сказал, сам, по доброй воле, сказал (никто за язык не тянул):       — Отец из-за меня ушел. Тогда, после выпускного.       Сколько лет он носил в себе эту стыдную, по-настоящему позорную тайну? Десять? А тут взял и ляпнул. «Ворона каркнула во все воронье горло». Тупая птица!       Тут же захотелось зашить свой болтливый рот суровыми нитками. Залить расплавленным свинцом. А язык… Язык скормить стае бродячих псов, если таковая внезапно обнаружится в округе. И в то же время… В то же время каждая клетка его издергавшегося от бесконечного вранья тела завопила в пароксизме совершенного освобождения. Всё! Это больше не секрет! А Севка… Севка, если больше не захочет находиться с ним не только в одном спальном мешке, но даже на одной поляне, может идти или ехать… куда глаза глядят, да. Никто его здесь силой держать не планирует. Сам виноват.       — Из-за тебя? Эва! — сказал Мясник. — Ты-то здесь при чем? У него же любовница в Челябе была, он давно на два города жил.       Что?! «Челяба», «любовница»… Какие-то пустые слова, слова-погремушки: звук есть, а смысла нет.       — Они меня в тот день с Сандро в постели застукали. В естественном, так сказать, виде. Скандал был… — Звуки с трудом проталкивались сквозь сведенное судорогой горло. Казалось, еще пара слогов — и пойдет кровь. — Папа собрал чемодан и ушел. Мы с мамой остались.       — Так он к любовнице и ушел. Сел на поезд — и тю-тю, в новую, светлую жизнь. Она беременная была. Ты чего, Бориселло? Весь город знал. Твоя мама даже на завод ходила, чтобы его заводское начальство на пару с профсоюзом к ответу призвало и в семью вернуло. Только времена уже не те были, чтобы профсоюз над человеком какую-то власть имел.       «Весь город знал…»       — А я почему не знал?! Если весь город…       — Да потому что ты наивное летнее дитя, Бориселло! — отозвался Мясник тоном, каким, вероятно, хлебнувшие боевой славы и окопной грязи ветераны разговаривают с не нюхавшими пороху салагами первого месяца призыва. — Ты ведь в тот год, окромя своего драгоценного Сандро, вообще ничего на свете не видел и видеть не хотел. И слышать… слышать не хотел тоже.       И вправду не хотел? Или просто временное помутнение рассудка, зрения, слуха и всех остальных органов чувств? Любовь — она та еще сука!       Внезапно, будто подборка самых ярких эпизодов из какого-нибудь раскрученного сериала на «Ютубе», перед глазами замелькало: заплаканные глаза утренней мамы, виноватое лицо отца, внезапные вспышки ничем, казалось бы, не мотивированных скандалов за хлипкой стенкой, сожженные мамой буквально в угольки картофельные драники (это у мамы, у которой до того вообще никогда ничего не сгорало, посмело бы только!), сочувственное бормотание соседки тети Милы… Весь город знал. А город-то у них, между прочим, не маленький, хотя не Москва и не Питер. А Сандро? Сандро знал? Знал и скрывал? Щадил его чувства или просто не хотел омрачать их такую удобную связь? «Связь»… Еще одно мерзкое слово.       — А Сандро?       — Сандро? — Мясник скривил губы, словно пытался улыбнуться и не смог. — Сандро, наверное, знал. Только не хотел делать тебе больно. Он ведь человек тактичный, наш Сандро. Не то что я… — То ли гадость про своего бывшего соперника сказал, то ли совсем наоборот. Черт его, Мясника загадочного, разберет! — Тебе бы увидеться с ним.       — С кем? С Сандро? С ним теперь, пожалуй, увидишься!       — Да не! С отцом твоим. Кажется мне, пора вам разобраться со всякими… непонятками. Десять лет, блин!.. Тоже мне, трагедия этого… как его… Шекспира! «Гамлет»!       — Вечная классика… — пробормотал он себе под нос. — Поехали домой, Севка! Что-то мне… наотдыхалось до полного опупения.       Мясник спорить не стал. Оперативно разобрался с костром, свернул палатку, скидал в багажник походные прибамбасы. Под кожу больше не лез и с непрошеными советами не приставал. Словно и не Мясник вовсе, а молчаливая тень Мясника. Только на особо выразительных ухабах тихонько бормотал себе под нос: «По кочкам, по кочкам… по ровненьким дорожкам… в ямку… бух!..»       Дома еще предстояло делиться с матушкой подробностями своего в высшей степени «романтического» пикника. Только не забыть бы, что отдыхал он с Машкой, а вовсе не с Севкой. А Севка если и был, то исключительно где-то рядом, на периферии. Блюл сестрицыну честь, ага. С топором. До такой степени блюл, что буквально собой пожертвовал, разделив со сгорающим от спермотоксикоза Борюсиком спальный мешок. И про отца — ни слова. Не было его десять лет в их жизни, и не надо. Без него как-нибудь.