Вечер встречи выпускников

      Обратно доехали с ветерком, а главное — в молчании. Мясник даже музыку не включал. Тут бы и вздремнуть под убаюкивающий шум мотора, но отчего-то не спалось. То ли ночью осчастливленный внезапно оживившейся сексуальной жизнью организм выдрыхался по самое не хочу, то ли мысли дурацкие роились в дурной с похмелья голове точно жирные злые мухи. Какой уж тут сон!       Но глаза пришлось на всякий случай закрыть и виском к прохладному стеклу прислониться, чтобы не провоцировать внезапно ставшего весьма понимающим и тактичным Мясника. Еще одного тура разговоров за жизнь ему сейчас не выдержать. Как и тупых анекдотов уровня второго класса очень средней школы.       Опущенные на глаза веки — как плотные шторы на окнах. Если там, за ними, внутри, рушится мир, кому какое дело? Главное, что снаружи — тишь да гладь. Главное, не выпускать наружу подлые слезы. Папа… Почему тогда ты ушел так… бесповоротно? С легкой маминой руки он уже давно приучился испытывать к отцу до отвращения странное чувство: ненависть пополам с виной. Все эти десять лет у него внутри будто бы уживались (с трудом) два противоречивых персонажа: маленький мальчик, вечно канючащий: «Папочка, вернись! Вернись! Почему ты ушел? Я знаю, что виноват, но я же исправился и попросил прощения!», — и озлобленный взрослый, периодически мысленно выскакивающий на лестничную площадку, чтобы прокричать вслед удаляющимся шагам: «Трус! Трус! Предатель! Как ты мог бросить маму! Ладно я! Но мама?!»       А теперь… теперь его годами выстраиваемая крепость разрушилась, точно неумело сляпанный на пляже песочный замок, и остался только он, одинокий и голый, не умеющий прийти в себя от тяжести внезапно обрушившегося на него прозрения.       На фоне этого внутреннего раздрая совсем недавно вызывавшая нервную дрожь встреча с мамой и необходимость ей врать прошли практически незаметно. Врать, ну и что? Разве она не врала ему все эти десять лет? «Ты виноват». Как удобно! Не вы, взрослые, не сумевшие разобраться со своей крайне сложной личной жизнью, а он, семнадцатилетний пацан, вчерашний школьник, застигнутый врасплох своей первой, пускай неправильной, но такой прекрасной и яркой любовью.       Кажется, ему все-таки не удалось удержать слезы за тяжелыми занавесками опущенных век. Мясник покосился на него, но ничего не сказал. Молчаливый Мясник — открытие века, за которое стоит давать Нобелевку.       «Да, съездили отлично. Да, Маша чудесная. Да что ты, какие неприличности? Там была вся ее семья, включая отца и брата. Ну что делали? Рыбачили. Нет, ничего не поймал, куда мне! Обещали в следующий раз научить. Будет ли следующий раз? Не знаю, посмотрим, если с Махой не разругаемся вдрызг. У нее, знаешь, какой характер? Железо!»       Про себя он, конечно, решил, что никакого следующего раза не будет. Хватит. Обещание, данное Мяснику, он выполнил — на шашлыки с ним съездил. А дальше… Хватит. Ничего хорошего из этих недоотношений не выйдет. Ну, может быть, у Махи на свадьбе пересекутся. Если она вдруг вспомнит о своем приглашении... Хотя… Чего он не видел на этих чужих свадьбах? И к отцу… к отцу он тоже не пойдет. Еще чего! Встречаться! Это только в дурной кудлатой голове Севки из подобных встреч «десять лет спустя» мог выйти хоть какой-то толк. Родственные узы? Они давно сдохли в муках, сгорели в адовом огне совести и обмана.       Проклятый Мясник!       Вот жил себе человек по имени Борис поживал. Добра никакого особенного не наживал, но и хрен с ним, с добром. Без добра вполне можно обойтись. А теперь вон машина откуда ни возьмись. И Мясник при ней, с двухместным спальником и шашлыками. И горячими губами, и наглым языком, и мозолистыми рабочими руками, не руками — лапами, которые, оказывается, лучше тебя самого знают, чего тебе, дураку одинокому, нужно. И с новостями… с той стороны.       Вспомнилось: «А у меня, может быть, и собственные фантазии имеются!.. Я тоже, между прочим, хочу для кого-то быть важным! Засыпать хочу вместе. Просыпаться тоже… вместе. Я, может, как у людей хочу!..»       Как у людей — это не ко мне, Севка. Что я знаю про «как все»? Ничего. Ничегошеньки не знаю. Ни хренулечки. И самое главное — не хочу знать.       Внутренний голос отозвался ехидными интонациями Сандро с бархатным, почти до боли узнаваемым южным акцентом: «Тогда что, миль пардон, ты делаешь на этой лавочке, придурок?»       В самом деле, что?       Борис оглянулся, за каким-то чертом выныривая из своих ходящих кругами воспоминаний. Лавочка располагалась в крохотном скверике напротив магазина «Пятерочка», еще с доперестроечных времен носящего в народе гордое имя «Стекляшка», того, что на Мотоциклетной.       Он шел, вернее полз к этой лавочке почти целый месяц. Целый гребаный месяц! (Спасибо дорогому товарищу Мяснику за расширение нашего словарного состава!) Все страдал, метался: нужно мне это или нет? Может, оставить все как есть? Может, и так… хорошо? Впрочем, «хорошо» — явно не то слово.       Он даже с Севкой почти оборвал контакты: никаких шашлыков и прочих выездов на природу. Интим не предлагать! Порою созванивались, трепались ни о чем. Пару раз выбрались в кино на совершенно идиотские фантастические блокбастеры. Это их Севка, придурок, так именовал: «блокбастеры» и довольно лыбился, перекатывая во рту горстку звуков, как разноцветные карамельки. Можно было, конечно, предположить, что последний ряд кинотеатра нужен Мяснику для каких-то загадочных развратных действий, но… Ничего. Сидели рядом, жрали попкорн из одного гигантского стакана, запивали колой из одной бутылки. Кажется, такое называют «непрямой поцелуй»? Вот этими непрямыми поцелуями, да еще, совсем уж изредка, прикосновениями в темноте широких мозолистых Севкиных пальцев к Борисову бедру, все и ограничилось. Было бы о чем вспоминать!       Но почему-то все равно вспоминалось. В перерывах между успевшими уже основательно достать размышлениями: стоит пытаться увидеться с отцом или же насрать? К сожалению, мысли про отца сидели в голове точно тупая ржавая игла, точно вялая, но неизбывная зубная боль в плохо запломбированном канале. Мысли-мысли-мысли.       В конце концов, безумно устав бегать по кругу, точно пони в старом детском мультике, он все-таки решился.       Затея, разумеется, была совершенно идиотской — сидеть тут и караулить человека, которого ты, по своим собственным заверениям, не очень-то и хотел видеть. Впрочем, видеть, может быть, и не хотел, а вот разобраться во всем, что называется, досконально было бы неплохо. Ведь неплохо, да? Маме он, разумеется, ни слова не сказал о том, куда поперся в воскресенье утром. Если отец за столько лет не изменил своим привычкам, то по выходным в магазин он направится именно с утра: жаворонок, всегда вставал раньше всех в доме и отправлялся «проветриться». Может, во время этих самых утренних «проветриваний» и благоустроил так радикально свою личную жизнь, но домой всегда возвращался с пакетом продуктов: свежие булочки из ларька напротив дома, сырки с изюмом и пластиковая бутыль молока. А однажды (Борис был тогда совсем мелкий, ходил в садик) — с веткой белой сирени, ободранной у детской площадки через дорогу. Сирень была еще влажная и пахла ночной грозой.       Мама смеялась: «Отец у нас — человек в высшей степени порядочный, порядок очень любит». Тогда еще про отца можно было говорить добрые слова.       Так порядочный или уже нет?       Порядочный!       Отец появился у магазина ровно в девять — аккурат к открытию. Из заднего кармана его светлых слегка мешковатых джинсов смешным заячьим хвостиком торчал шуршащий пакет. Шел папаша, ссутулившись, задумчиво глядя себе под ноги, словно надеялся найти там ответ на самые сложные житейские вопросы.       — Здравствуй, папа!       Он мог сурово произнести «отец», мог слегка небрежно бросить «эй!», а он, словно и не было между ними этих десяти лет — ни предательства, ни ухода, зачем-то, будто последняя мямля, позвал: «Папа!»       — Борис?       А мог бы назвать Борькой. Или просто Борей. По старой памяти. Чего уж там! Но получилось то, что получилось.       — Борис?       Должно быть, странно увидеть наконец через десять лет своего успевшего стать совсем взрослым и даже… как это?.. слегка заматереть сына.       — Да, это я.       Взгляд метался по отцовскому лицу — жадно, неотрывно, точно пытаясь насытиться после долгой голодовки. Вот морщинки — их раньше не было (или он не обращал внимания?). Залысины над высоким лбом стали глубже, а волосы на висках поседели. Это почти незаметно на светло-русых отцовских волосах, но… все-таки заметно. А губы как будто стали тоньше. И глаза за толстыми стеклами очков выцвели. Раньше отец очки на улице не носил — только на работе. Стеснялся. А теперь, похоже, уже не до дешевых понтов. Так, папа?       — Ты какими судьбами здесь?       Можно было соврать, изобразить случайность. Типа, не город, а одна большая деревня. Однажды бы непременно встретились. Лет через сто. Но он врать не стал. Да и зачем?       — Мне Мясник сказал.       — Кто? — Отец всегда был страшно далек от школьной жизни своего отпрыска, и уж тем более его не интересовали глупые «погоняла» Борькиных друзей.       — Севка Мясников. Вы с ним недавно в магазине встретились. Мы с ним учились вместе, помнишь?       — Сева? Помню. Так ты, выходит, увидеться хотел?       — Что-то вроде того. Не чужие, в конце концов, люди. Говорят, у меня теперь целые две сестренки имеются.       (Им ты не говоришь: «Как же вы меня достали!», да, папа? Или это теперь твой привычный каждодневный припев? Севка вроде упоминал, что ты ими гордишься. Конечно, они еще слишком мелкие, чтобы спать с кем попало!)       — Хорошо, давай поговорим.       Они уселись на ту же самую скамеечку, на которой Борис совсем недавно караулил свою добычу, а между ними, точно потертая шахматная доска, расположилось молчание. Видно, что-то в их дружеском шахматном матче пошло не так.       Как ни странно, первым решился нарушить молчание отец. Прокашлялся, как оратор, готовящийся к долгому и чрезвычайно официальному выступлению с высокой трибуны, зачем-то загладил назад и без того безупречно уложенные волосы. Пришлось подавить в себе острое желание сказать: «Да не переживай ты так, папа! Я уже вырос. Теперь у нас с тобой все будет зашибись!» Потому что всем заинтересованным лицам очевидно, что «зашибись» уже ничего не будет — сколько бы ни жаждало его глупое сердце прощения и воссоединения (хотя бы на тонком, духовном плане) семьи, а дважды в одну реку фиг войдешь, как верно отметил какой-то античный мудрец.       — Ты вырос, — вот что сказал отец.       Наверное, вежливо было бы ответить что-нибудь в духе «а ты совсем не изменился», но как-то он был сегодня не в настроении для светских разговоров.       Поэтому с языка словно бы само собой слетело:       — Ничего удивительного, если учесть, сколько прошло лет. Больше десяти, да, папа?       Ужасно хотелось добавить «ёб твою мать!» или еще какую-нибудь легонькую матерщину из репертуара незабвенного Мясника, но он сдержался — не следовало с самого начала превращать серьезный разговор в пошлый цирк или свару. Да и тонкую науку материться по-настоящему, ненатужно и со смаком, он, если честно, к своему почти что тридцатнику так и не освоил — будет выглядеть нелепо, словно прыщавый юнец, впервые решившийся шокировать собственных родителей. Ерунда какая…       — Я не хотел, чтобы вышло вот так, — отозвался отец, снимая и вертя в руках свои очки в тонкой серебристой оправе. Без очков его глаза выглядели почему-то усталыми и слегка беспомощными. Хотя с чего бы вдруг?       — А как ты хотел?       Вся эта затея с разговорами в сквере возле «Пятерочки» вдруг показалась ему идиотской и мелодраматичной. Какая теперь разница, что там произошло больше десяти лет назад? Ничего не вернешь. Или?       Отец вздохнул. Надел очки. Снова снял. Снова надел. Посмотрел искоса, опять опустил взгляд. Настолько откровенно маялся, что Борису стало неловко.       — У нас с твоей матерью не получилось семейной жизни. Так бывает. Она… очень непростой человек.       «Ты виноват. Ты разрушил нашу семью. Это… болезнь. Ты ведь понимаешь, что болен, Борис?»       В голове будто взорвалось несколько оглушительных фейерверков. Бдыщ! Бдыщ! Бдыщ!       — И ты это говоришь мне только сейчас?! Я больше десяти гребаных лет был уверен, что наша гребаная жизнь рухнула именно из-за меня! Из-за того, что я пидор!       Все-таки он сорвался самым позорным образом. Полузадушенный вскрик прозвучал ужасающе фальшиво даже для его собственных ушей и напомнил почему-то вопли петуха, которого, ухватив крепкой рукой за шею, волокут к окровавленной колоде, чтобы отрубить его бедовую голову. Безнадежно, Петя, кричи не кричи. Твой удел — суп.       Ему показалось, что эхо подхватило эти вопли и теперь треплет их между унылыми облезлыми скамейками ставшей вдруг практически бесконечной аллеи. «Вот так и сходят с ума».       — Я… я думал… мама тебе все объяснит.       — Мама объяснила. Наша мама очень хорошо умеет все объяснять!       Очевидно, на этом месте в разговоре следовало поставить точку. Встать и уйти. Гордо развернуться спиной к сидящему на скамейке чужому человеку с залысинами и сделать вид, что ничего не было, а главное, не будет. Но он не смог. Правильно мама всегда говорила: «Борис, ты тряпка — весь в отца».       — Ладно, папа. Давай с самого начала. Так почему ты ушел?       — Мы с твоей мамой познакомились, когда я учился на последнем курсе. Пришел в библиотеку за книжками, а ушел по уши влюбленным. Так бывает, понимаешь? — Отец просительно посмотрел на него, и пришлось кивнуть. Хотя, если честно, в отличие от своего многоопытного родителя он ни черта не понимал в любви. Так уж вышло.       — Она работала библиотекарем и была на три года меня старше. На следующий день я пришел к ней с букетом астр, которые нарвал на клумбе возле универа, и сказал, что женюсь на ней. Она ответила: «Это не будет просто». Просто не было, но в конце концов мы поженились. Потом родился ты.       — Дитя любви! — хмыкнул он, вспоминая их с мамой одинокие ужины: она, ее неудачный сын и телевизор.       Отец вздохнул и снова стянул с длинного носа очки.       — Это действительно было так. Сначала мы жили в общежитии. Потом я устроился инженером на завод, и нам дали квартиру. Мама стала заведовать заводской библиотекой. Бесплатный садик. Жизнь налаживалась. Ты рос. С деньгами было не очень, но мы справлялись.       — Образцово-показательная семья.       Наверное, яда в его голосе могло бы быть поменьше, но… фильтровать базар, как сказал бы Мясник, совершенно не хотелось. Да, папа, сынок у тебя — ядовитая гюрза. А кто виноват?       Очки отца снова вернулись на место.       — Ну образцовая или нет, а жили не хуже, чем другие люди.       — Пап, а почему мы никогда не ездили на море? В Гагры там, в Сочи? В Крым? Все ездили, а мы нет. Денег не было?       Отец посмотрел озадаченно. Видимо, у него в голове уже выстроился более-менее четкий план их текущей беседы, а сын своим дурацким вопросом совершенно этот план порушил.       — Да нет, наверное. Просто ты ведь ездил на все лето к бабушке в деревню. А надо было на море?       Господи, вот ведь детские травмы! На море ляльку не свозили! Всплыло же вдруг в самый неподходящий момент!       Он тряхнул головой:       — Ерунда, забудь. Чего-то вспомнилось. Раз уж у нас тут… утро воспоминаний. Так почему вы расстались, если все было настолько расчудесно, просто зашибись? Если… не из-за меня?       Отец снял очки:       — Твоя мама — очень авторитарная личность, Борис. Она всегда была в нашей семье главной. И если что не так — виноватым оказывался я. Ее ожиданиям… было трудно соответствовать. Я так и не смог стать для нее идеальным мужчиной. Я не так строил карьеру. Я не так одевался. Я не умел зарабатывать деньги. В выходные я смотрел телевизор, а не читал романы Толстого. Я дарил на день рождения не те цветы и не те духи. Я пытался, понимаешь? Я старался изо всех сил. Годы и годы. А потом я устал.       Очки в худых отцовских пальцах выплясывали так, что, казалось, у них скоро оторвутся дужки. Пришлось забрать, пока не случилась катастрофа. Приличная оптика в наши дни стоит просто неприличных денег — он знал, потому что тоже вынужден был надевать очки, садясь за руль. «Ты такой же, как твой отец. Даже отвратительное зрение у тебя от него. Мог бы для разнообразия унаследовать что-нибудь ценное — например, способности к математике, так ведь нет!»       — Я понимаю, папа.       — Правда?       — Правда.       «А как, ты думаешь, я с ней жил все эти годы без тебя, папа? Впрочем, это никому не нужная лирика. Досказывай свою историю».       — А потом я встретил… Лилечку. Она работала в бухгалтерии и была совсем другой. Добрая, мягкая. Ей ничего не нужно было доказывать, понимаешь? С ней я просто мог быть таким, какой есть. Она просто меня любила. А я… я любил ее.       — А я?       «Какую роль в этом уравнении играл я, папа?»       — А ты был совсем взрослым. Ты оканчивал школу. У тебя были друзья и этот твой мальчик. Ты был в него влюблен, да?       Казалось, до этого момента его сердце висело на туго натянутой леске или струне. Висело и временами отчаянно трепыхалось в попытке освободиться. А тут вдруг эту самую леску (или струну) взяли и перерезали остро наточенным ножичком. Цзынь! Плюх. А внизу ничего нету, пропасть. Или того хуже — острые-преострые скалы. Ась? Что-то его воображение нынче разыгралось не на шутку!       — Ты знал? Про нас с Сандро?       — Ну я же не слепой…       Отец неловко потянулся к носу, чтобы в очередной раз снять или надеть (а может, просто поправить) очки, но те уже цепко держал Борис, и пришлось просто устало потереть переносицу.       Почему-то все отцовские жесты, нюансы не слишком богатой мимики, оттенки выражения глаз его разум сегодня цеплял мгновенно и словно навеки впечатывал в тайники памяти. Небось потом во сне будут являться.       — А что же ты… ну… тогда… когда мы с Сандро… — Его вдруг одолело совершенно непереносимое косноязычие, и он замолк, так и не закончив фразу. Ну а что тут скажешь? Когда мы с Сандро… что? Занимались любовью? Это фраза для каких-то дамских романов. Сношались? Трахались? Вот где не помешал бы Мясник с его богатым дворовым лексиконом!       Показалось или во взгляде отца действительно мелькнула жалость? Еще чего не хватало! Брысь! Брысь!       К счастью, обошлось без комментариев. Как ни в чем не бывало отец продолжил:       — Мы были на твоем выпускном и страшно тобой гордились. Страшно. Совершенно непередаваемо. Взрослый сын! Вполне приличный аттестат. На тебе так замечательно сидел мой студенческий костюм…       «Ты весь в отца!»       — Потом вы с классом пошли гулять, а мы с мамой поехали в деревню. Мама все говорила, что бабушкин дом нужно продавать. Он там стоит уже который год пустой и рассыпается. Еще и на деревню у нее сил нет — и так два взрослых мужика сидят на шее… А я все думал: пора с этим кончать, это не жизнь. Лилечка ребенка ждет… Ну и сказал ей прямо там, за самоваром. Крику было! Крику и слез. Я никогда не видел, чтобы твоя мама плакала, даже когда бабушку хоронили. А тут… Она просила, умоляла, на колени передо мной падала… — Отец передернул плечами. — Представляешь?       Он не представлял. Такую маму… Нет. Это было еще более непредставимо, чем поразившая его когда-то в школе бесконечность Вселенной.       — Я чуть было не сдался, но потом подумал: если я останусь, никому не будет хорошо. Мама не простит, станет отыгрываться — не только на мне, тебе тоже прилетит. А Лилечка и ее ребенок?.. Короче, я тогда вцепился в руль, как утопающий — в спасательный круг, и из последних сил молчал. Приехали домой, а там… ты… Мама кричала, ты кричал… и я не смог разбираться еще и с этим. Наверное, это была трусость?       Почему же «наверное», папа? «Как же вы меня достали!» Ему пришлось приложить просто нечеловеческие усилия, чтобы с размаху не жахнуть отцовскими очками о потрескавшийся от времени асфальт.       — Я собирался встретиться с тобой, правда. Через недельку, когда все утихнет. Но, когда пришел, у подъезда меня ждала твоя мама с сумкой, в которую она сложила мои забытые в спешке вещи. Даже зубную щетку и бритвенный станок. Представляешь?       — Представляю.       — И… она сказала, что даст мне развод, если мы с Лилей завтра же уедем из города. И я больше никогда не попытаюсь с тобой увидеться. Иначе… «Я устрою вам счастливую жизнь», — сказала она. И знаешь… я ей поверил.       — Ты просто струсил, — тихо констатировал он, возвращая очки отцу. Тот тут же нацепил их на нос. Получилось не с первого раза — настолько у него тряслись руки. Впрочем, кого это нынче волновало?       — Я просто струсил, — согласился отец. А потом добавил, оправдываясь: — Но я планировал вернуться, когда… острота спадет. Вернуться и поговорить с тобой. Мама бы успокоилась, ты бы подрос…       — Я и подрос, да? Десять лет, папа. Да и сейчас ты вернулся, но так и не выбрался поговорить.       Разговор пора было сворачивать, пока он не превратился в бесконечную беготню по замкнутому кругу и столь же бесконечное пережевывание одних и тех же уже успевших порядком осточертеть невкусных истин. Десять лет прошло с того момента, когда все эти разборки были действительно актуальны. А теперь… Мальчик успел вырасти.       — Ты сможешь когда-нибудь меня простить? Мне бы хотелось, чтобы мы попытались снова узнать друг друга.       «А мне бы хотелось совсем по-другому прожить эти десять лет, папа: без чувства вины и собственной ущербности. Самому выбрать свой путь в жизни и своего человека. Но кто сказал, что все наши желания обязательно сбудутся? Жизнь — это не бесконечный Новый год под бой курантов, и Дед Мороз не приходит в гости к взрослым».       Он не стал это озвучивать. Зачем? Просто буднично уронил, поднимаясь со скамейки:       — Не такой уж и большой у нас город, папа. Вполне возможно, что однажды и встретимся.       А про себя мстительно добавил: «Если это будет зависеть от меня, то никогда. Никогда, слышишь, папа?»       Отец тоже поднялся, засуетился:       — Подожди, подожди! У меня же где-то… где-то была визитка! Мне на новой работе визитки сделали, настоящие, как у большого начальника, представляешь? Да где же она?! А, вот! — Мятый картонный прямоугольник вполне ожидаемо обнаружился в нагрудном кармане клетчатой отцовской рубашки. — Держи, держи! А то захочешь позвонить, а телефона моего нет. Ты позвони, я тебя с Лилечкой познакомлю. С девочками. У тебя же сестры! А?       Он не стал упираться: взял предложенную визитку, вежливо пожал протянутую отцовскую руку — просто образец доброжелательности и хорошего воспитания, а не давно выброшенный на помойку и там забытый нежеланный сын. Мама бы им гордилась.       — До свидания, папа!       — Ты только обязательно позвони, слышишь? Ты же мой сын!       Пришлось неопределенно мотнуть головой: то ли да, а то ли нет. Пусть отец понимает как хочет.       Домой, домой!       Если отец и говорил что-то ему вслед, он не слышал.       Домой он не поехал — пошел пешком, даже несмотря на то, что добираться пришлось чуть больше часа. Но ему нужно было куда-то девать эту сумасшедшую, бурлящую крутым кипятком в крови энергию.       Он чувствовал себя так, как будто все эти годы, начиная с утра после выпускного, таскал на ногах ржавые железные цепи, утяжеленные каторжным чугунным ядром, а теперь их вдруг — пф-ф-ф! — в одно мгновение не стало. Хотелось не просто идти широким, свободным шагом, а бежать и даже — чем черт не шутит? — лететь. И даст бог, лететь можно и не одному.       Уже подходя к дому, он набрал Севкин номер. Голос у Мясника был заспанный и недовольный.       — Бориселло, ты, что ли? А чего в такую туеву рань? Выходной же! Я вчера до двух ночи с одной корявой тачкой возился, думал, отосплюсь…       В другой раз он бы непременно смутился и, может, даже с извинениями нажал «отбой», оставив бедную жертву ночных авралов досыпать, но только не сегодня. На сегодня у него были запланированы ответственные мероприятия.       — Я хотел позвать тебя на шашлыки.       На несколько секунд в трубке воцарилась изумленная пауза, затем послышалось тихое чертыхание и беззлобные матюги, словно Севка пытался одновременно выпутаться из одеяла, продрать глаза и найти под кроватью тапки.       — Хочешь сказать, ты самостоятельно замариновал мясо? И получил благословение еще на одно рандеву с Махой от своей матушки?       — Нет. Ни мяса, ни благословения. Но есть новость. Как по мне, ее стоит обмыть. А вместо шашлыков можно пожарить… ну я не знаю… сосисок? Так ты едешь или нет?       — Сосиски! — хрюкнул Мясник. — Ну ты даешь! Хотя… Сто лет не жарил на костре сосисок. А салатиков можно готовых прихватить. И куру гриль… Ладно. Через час я за тобой подъеду.       — Лучше через полтора. И… Сев, у тебя резинки и смазка имеются в наличии или мне купить? — Он сам не мог поверить, что произнес такое, идя прекрасным летним днем по одной из центральных улиц города, и не лопнул со стыда. Но при чем тут какой-то глупый стыд, когда ты только что сбежал с каторги, на которую был, как тебе казалось, обречен буквально пожизненно?       — Эм-м… Резинки и смазка? — Мясник даже конфузливо понизил голос, очевидно опасаясь быть услышанным родственниками. — Это то, что я подумал, или у меня уже едет крыша? Нет, вообще-то, у меня имеется стратегический запас… Не шути со мной так, Бориселло, я ведь могу и поверить!       — А ты поверь! — рассмеялся он и отключился.       Мясник не маленький мальчик, как-нибудь разберется со своими смятенными чувствами. А с остальным они разберутся — вдвоем. Потому что именно так и поступают взрослые самостоятельные люди.       Впереди предстояло нелегкое объяснение с мамой, но он этого уже не боялся.