Vestiges [Следы прошлого]

      Чон Индастрис днём выглядела так, словно городская суета здесь подчинялась другим законам. В зеркальных стеклах башни отражались облака, в холле беззвучно скользили лифты, а внутри всё работало с той самой безупречной точностью, которая уже стала привычной. Снова ровный ритм, приглушённые голоса и строгие линии коридоров, уже не пугающие так, как раньше.              Днём кабинет его начальника жил особой тишиной, которая не имела ничего общего с суетой коридоров. Широкие окна впускали свет, и он рассеивался по поверхностям так мягко, будто сам воздух был настроен на спокойствие. Здесь всё подчинялось привычкам Чонгука: аккуратно собранные стопки документов, рабочий стол, на котором ещё ни разу не было замечено чего-то лишнего, статуэтки на полках, каждая из которых стоила дороже всей жизни, так что помощник даже лишний раз боялся дышать в их сторону.              Чимин уже втянулся в этот ритм, хотя ещё пару недель назад и представить себе не мог, что это возможно. Парень, который привык тянуть на себе всё и бился изо всех сил за последнюю копейку, теперь сидел в просторном офисе с видом на город и выполнял работу, за которую платили больше, чем он когда-либо получал. Первая зарплата ошеломила его: он смеялся, почти не веря цифрам на экране, и первым делом купил Тэ ограниченный выпуск манги, о котором тот мечтал последние пару месяцев, а потом вызвал бригаду строителей, чтобы те наконец занялись их повидавшим жизнь домом, где к полуосыпавшимся стенам не прикасалась чья-либо рука лет пятьдесят. Всё это казалось ему ещё недавно несбыточной мечтой и сумасшествием, а сейчас он уже на пути принятия новой реальности.              Вопреки всем порядкам, Чон с утра велел ему не издавать ни звука, хотя новых поручений так и не было: все документы Чимин уже передал, отчёты доделал, даже отложенные в дальний ящик дела он окончил заранее. Поэтому всё, что ему оставалось – сидеть за своим столом, пытаясь слиться с интерьером кабинета и при этом не откинуться от скуки. Меланхолия расползалась по минутам, и мысли сами потянулись в сторону начальника.              Он гадал, откуда в этом человеке такая непробиваемая собранность, как будто весь мир складывался в линии его планов. В Чон Чонгуке не было ни случайности, ни растерянности, и Чимину становилось интересно, каким был его путь, чтобы научиться держать всё под жестоким контролем, к тому же, сумевшим построить такую огромную корпорацию.              Ещё сильнее сбивало с толку то, что исходило от начальника на уровне запаха: властный, тяжёлый, ни с чем не сравнимый. Чимин за всю жизнь не встречал альф, у которых доминантность ощущалась так явственно, будто сама среда подстраивалась под них. Первое время находиться в замкнутом пространстве с ним было просто пыткой: словно его омега рвалась наружу в острой необходимости быть полезной.              Омега уже собирался отвлечься, чтобы не утонуть в этих мыслях, когда услышал, как Чонгук резко оторвался от своего монитора и призывал спуститься ушедшего далеко в свои мысли помощника:              — Сегодня вечером будет благотворительный ужин у одного из наших американских партнёров. Ты идёшь со мной.              Чимин не сразу ответил, резко выдыхая и выпучивая глаза на него.              — Я?.. Вы уверены? — он попытался скрыть неловкость улыбкой.              — Уверен. — В голосе Чонгука не было ни тени сомнения. — Как я понимаю, ты уже освободился, поэтому можешь уйти пораньше для всех этих ваших, — он запнулся, пытаясь показать всё руками. — омежьих сборов. Если надо, подбери себе что-то подходящее за счёт компании.              — Подходящее, — повторил Чимин тихо, почти себе под нос.              Всё это звучало чуждо: в его гардеробе всё было либо старым, либо с распродажи. Омега понятия не имеет, чем он может быть полезен на таком мероприятии, разве что только в качестве местного шута. Он поднял взгляд и всё же спросил:              — Но… зачем я там?              Чонгук чуть приподнял уголок губ, будто вопрос его не удивил:              — Потому что это часть твоей работы, разве нет?              Ответ прозвучал просто, но оставил ещё больше вопросов. Чимин кивнул, хотя внутри всё противилось. Омега хотел бы ещё поспорить с начальником, убеждая в опрометчивости его решений, но Чон абсолютно ясно дал ему понять, что это не приведёт ни к чему, а лишь потратит дорогое время. Всё это… смущало. Он не к месту во всём предстоящем празднике жизни, а о благотворительных вечерах и то слышал лишь из новостей или фильмов. К тому же, за этот месяц Чонгук не раз посещал подобные светские встречи и никогда не считал нужным брать его с собой, даже не задумываясь о другом.              Что я вообще там забыл?              Мысль о мероприятии, полном людей в дорогих костюмах, о взглядах, которые сразу считывают чужое место в иерархии, и о чрезмерном собрании в одном месте лицемерия и успеха, пробивала в нём лёгкую дрожь. Он никогда не принадлежал к этому миру.              Сразу вспомнились шумные закусочные с запахом жареного масла, в которых он мог позволить себе бывать лишь изредка и то с Дохёном; дешёвые худи, вытянутые колени джинсов и кроссовки, купленные по скидке; тёмные улицы, по которым он возвращался домой с пустым кошельком и тяжёлой усталостью, когда каждая копейка имела значение. Тогда ужин из лапши быстрого приготовления казался почти праздником. Что хуже… это не были забытые времена, лишь навевавшие воспоминания в настоящем. Ещё месяц назад это было его реальностью, которую он принимал.              Теперь же его ждали в совсем ином мире, полным хрустальных бокалов, ровного блеска лакированных туфель, дорогих часов, которые стоили дороже всего их с Тэ дома, и разговоры о сделках, где сумма его первой зарплаты выглядела бы чаевыми. Залы, где всё от света люстр до улыбок официантов кричало о роскоши, а люди, привыкшие к этому, с первого взгляда различали, кто здесь лишний. Весь этот мир в его глазах был словно олицетворением Директора Ким Сокджина – такие же идеально красивые и настолько же не терпящие даже то, что такой как он сосуществует где-то рядом с ними.              Чимин вышел из кабинета с тянущим ощущением нарастающей тревоги. За последние дни Чонгук становился для него большой загадкой: раньше лишь чёткий, структурированный, не видящий разницы между ним и фикусом. Но все его действия в последние дни так выбивались из того, что омега о нём думал. Словно изменилось что-то во взглядах Чона, о чём младшему не сообщили. И в этом было что-то новое, пугающее, и оттого ещё более интересное.              

***

             В торговом центре воздух казался слишком ярким и слишком шумным, будто свет из десятков ламп был направлен именно на него, а голоса вокруг сливались в сплошное эхо. Витрины отражали прохожих зеркальным блеском, множили их силуэты и создавали ощущение, что он идёт среди бесконечных копий, слишком уверенных, нарядных, будто выросших внутри этих декораций. Чимин среди всего этого ощущал себя всего лишь случайным человеком, которого пустили туда, где ему по всем правилам не следовало находиться, и оттого иррациональный страх расползался по телу словно дремучий терновник.              На выходе из офиса ему вручили корпоративную карту для расходов, даже не объясняя деталей. Уже у дверей Чон как бы невзначай добавил, что лимита на ней нет.              Такое вообще бывает?              Омега крутил её в руках и не знал, что с ней делать, будто держал не кусок пластика, а пропуск в мир, где деньги перестают существовать как проблема. Полностью чёрная карта с золотой гравировкой «Чон Индастрис» была ещё более пугающей, чем всё вокруг.              А если я куплю себе самолёт, никто даже слова не скажет?              Мысль прозвучала нелепо, но и сама ситуация была такой же. Отправить его подбирать себе наряд, сунув в руки безлимитную карту, а потом ожидать улыбок на каком-то очередном светском вечере. Всё это походило на странный фарс.              И всё же задачей номер один оставался выбор одежды. Чимин не имел ни малейшего представления, как это делается: его вкус формировался на отделе для омег в Target и случайных находках в секонд-хендах.              Здесь же всё было другим: мягкий свет, приглушённые голоса продавцов, ряды одежды, от которых веяло недосягаемой уверенностью. Чимин шагал вдоль них, притворяясь, что знает, что ищет, хотя на самом деле хватался за первое попавшееся: ткань поплотнее, цвет поспокойнее, фасон попроще – лишь бы хоть немного соответствовать.              Каждое зеркало казалось предательским. Отражение выдавалo растерянность, как бы он ни старался спрятать её за сдержанным видом. Времени оставалось катастрофически мало, а вопросов становилось всё больше, но ни одного ответа не добавлялось.              Он повторял про себя только одно: главное – не опозорить Чонгука, главное – выглядеть хотя бы наполовину уместно рядом с ним.              Хотя кого он обманывает.              Он постарается продержаться хотя бы первые полчаса, а потом облачиться в искусную тень начальника, пытаясь ограничить тот мир от собственного.              В конце концов, время всё равно заставило его решиться. Чимин торчал в примерочной по его собственным подсчётам целую бесконечность, меняя разные варианты, пока не выбрал тот, что хотя бы не вызывал острого стыда. Не лучший, не тот, в котором он мог бы чувствовать себя уверенно, но достаточно сдержанный, чтобы не выглядеть полным чужаком рядом с кем-то вроде Чон Чонгука.              Омега долго убеждал себя, что ткань сидит нормально, что цвет не слишком броский и что периодические взгляды консультантов, мельком скользившие по нему, пока он выбирал одежду в торговом зале, не означали ничего лишнего. Всё это казалось сомнительной победой, но другой у него не было. Он натянуто усмехнулся отражению, словно стараясь подбодрить самого себя, и отправился на кассу. Чимин лишь слегка пригладил края своей растерянности, но по крайней мере теперь мог выйти навстречу вечеру не с пустыми руками.              Парень уже собирался выйти на парковку, когда заметил знакомую фигуру. Сердце болезненно кольнуло: Дохён. Всё в нём было прежним: этот прищур, ухмылка, слишком уверенные шаги, словно мир всегда принадлежал ему. Рядом болтался Мэттью, тот самый приятель, с которым неприятности неизменно находили дорогу к их дому.              Дохён остановился слишком близко. Воздух словно стал гуще, насыщенный резким запахом альфы, от которого у Чимина сжались лёгкие. Он всегда умел это делать: не прикасаясь, нависать, принося ощущение угрозы.              Стоило Чимину только увидеть его, и в голове разом ожили все два с половиной года: постоянные вечера, когда он возвращался с подработки, а в доме уже не было денег; дешёвая еда, обещания, что всё изменится, и новые провалы. Дом, который бабушка оставила им с Тэ, ставший ловушкой, его личной каторгой. Время, где он работал до изнеможения, а Дохён сидел без дела и уверял, что так и должно быть.              — Ну надо же, — протянул Дохён, прищурившись, — вот уж не ожидал встретить тебя здесь.              Его улыбка была слишком широкой, но в ней не было тепла. Только колкость и почти звериный оскал. В глазах не мелькнуло ни искры настоящего удивления, лишь желание увидеть, как тот снова дрогнет.              — Отойди, — сказал Чимин тихо. Голос звучал ровно, но пальцы дрожали, сжимая пакет в руках.              — Не делай вид, словно ты не рад меня видеть, — бывший почти прижался, улыбка заострилась, друг рядом прыснул от смеха, подталкивая его продолжить издевательства.              Чимин сделал шаг назад, избегая взгляда. Просто уйти. Не дать ему ни одной трещины, в которую он сможет ударить. Но в тот миг внутри всё оборвалось. Он вырвался из этого Ада, из двух с половиной лет, когда жил будто в долговой яме, пахал на нескольких работах, а Дохён просаживал заработанное в одночасье, в азарт, в пустоту, словно имел на это хоть какое-то право.              И всё же стоило ему снова увидеть этого человека, как страх вернулся с прежней силой. Будто никакой свободы и не было, словно все его попытки вырваться обнулились одним чужим шагом навстречу.              Он сглотнул, заставил себя выпрямиться, отвернулся, прижимая пакет к груди так, будто это был щит.              — Не стыдно тебе вообще по улице ходить? — голос бывшего тянулся лениво, но каждое слово жалило. — Выгнал меня, как последнего пса. Два с половиной года вместе, а ты всё перечеркнул. Смотрю, только тебе всё так легко забывается?              Его взгляд скользнул по пакету в руках, а потом, словно сальный, и всему Чимину. Усмешка стала ядовитой, пока на заднем фоне слышались смешки его компаньона.              — Даже одеться по-человечески сумел, похвально. Раньше вечно в тряпье ходил, а теперь, смотри-ка, будто в люди выбился. Наконец понял, что ноги раздвигать у тебя получается лучше?              Слова обожгли сильнее запаха. Чимин почувствовал, как дрожь прошла по пальцам. Он выпрямился, будто хотел удержать равновесие, и всё же выдохнул:              — Ты сам всё разрушил. Я прощал тебе даже измену.              На миг в глазах Дохёна мелькнула тень раздражения, но он тут же усмехнулся шире, склоняясь ближе.              — Измену? — он почти засмеялся. — Смешно. Ты и правда думаешь, что кому-то нужен ты сам? Всё, что у тебя есть – это лечь под того, кто заплатит. Сам ты просто пустое место. Ни гордости, ни будущего. Только на то, чтобы обслуживать кого-то и годишься.              Мэттью прыснул рядом, будто это была шутка ради смеха. Для Чимина же каждое слово бывшего звучало приговором. Все силы, с которыми он когда-то вытолкал Дохёна за дверь, выкидывая его вещи на двор, в этот момент казались не решимостью, а жалкой попыткой.              Он резко отвернулся и пошёл к выходу, оставляя альфу где-то за спиной. Его шаги были сначала медленные, потом всё быстрее. Даже пакет в руках стал тяжёлым, будто за время короткого диалога успел превратиться в камень. В спину хлестнула новая волна феромонов и последняя насмешка, которую было слышно даже спиной.              Чимин почти бегом дошёл до парковки. Старый пикап встретил его запахом пыли и масла. Он захлопнул дверь и выдохнул, но облегчения не пришло. Вместо этого внутри зияла пустота. Всё, чего он добился за этот месяц, в одно мгновение обернулось прахом. Он почти смог поверить в то, что ему наконец повезло, только вот в зеркале заднего вида он видел не офисного работника в новом костюме, а того же измученного мальчишку, которого долгие годы называли никем.              И от этого хотелось только одного – исчезнуть, раствориться, будто его никогда и не было, лишь бы больше никто не вспоминал о его существовании.              

***

             Дорога к особняку тянулась вязкой лентой огней. За окном мелькали рекламные щиты, стеклянные фасады магазинов, неоновые вывески, но Чимин почти ничего не видел. Город расплывался в цветные полосы, а в отражении стекла на него смотрело бледное лицо с напряжённо сжатыми губами.              После торгового центра он вернулся домой лишь на короткое время, чтобы собраться. Дрожь тела не отпускала ни минуты. Он даже хотел позволить себе расплакаться, выпустить всё это, оставив позади, но тут же представил опухшие веки и красные глаза в месте, полном людей, и сжал губы до боли. Поплакать было бы честнее, чем давиться этим клубком внутри, но он себе не позволил. Всё же его день даже не думал заканчиваться, продолжая течь в этом бешеном ритме.              Макияж тоже стал пыткой: он не умел краситься, никогда этому не учился. В школе, когда другие омеги справлялись с половым созреванием, ему было не до этого. За месяц в Чон Индастрис он заметно улучшил свои навыки, но никогда до этого он так и делал чего-то сложнее повседневных сборов. Он провёл несколько раз кисточкой, размазал карандаш на глазах, и теперь, глядя в зеркало, видел только неровные переходы, которые, как ему казалось, будут видны каждому. Он уже почти стёр всё обратно, но времени на это уже не было.              На нём была шифоновая блузка с мягкими складками, брюки на высокой посадке, подчеркивающие талию, и лакированные ботинки на каблуке. Когда он посмотрел на последние, в голове возникла колкая мысль: «Хоть немного выше… будто это может что-то изменить». Рост всегда был его слабым местом, особенно рядом с Тэ, которому природа щедро отсыпала сантиметров. В такие моменты он вспоминал отчима, отца Тэ, чьё лицо стояло у него перед глазами как главный детский страх. Но его он хотя бы помнит, а своего же родного отца он никогда не видел и, возможно, был прав, называя его уродцем.              Иначе как объяснить, что брат получился таким красивым, а он как ошибка природы – низкорослый и жалкий?              Но и эти мысли быстро растворились, вернее, были сметены другим. Встреча с Дохёном снова вставала перед глазами, его голос, липкий смех Мэттью, удушливый запах феромонов. Как будто всё, что он упорно старался забыть, поставило его на своё место, напоминая о действительном положении вещей.              Он смотрел на своё отражение и видел чужака: в изысканной одежде, которая будто принадлежала другому миру. Он не замечал, что ткань мягко подчёркивала его плечи, что свет ложился на блузку так, словно она создана именно для него. Для него это была лишь нелепая попытка «не опозорить начальника».              Ты освободился. Ты выстоял.              Он повторял это мысленно, словно заклинание, но слова рассыпались на части, теряя свою силу.              Демон возвращается даже в тени, и её хватает, чтобы снова пробудить дрожь.              Огни за окном постепенно редели, пока впереди не проступил силуэт огромного вычурного здания в одном из самых престижных районов Лос-Анджелеса. Всё здесь было слишком правильным, слишком отточенным, и казалось, что оно заранее отвергало любого, кто хоть немного выпадал из картины. Чужая территория сразу чувствовалась в каждом изгибе фасада: ровные линии, подсветка, идеально подстриженные газоны.              Такси свернуло на подъездную аллею, и свет фар скользнул по рядам машин, выстроившихся у входа. Их блеск резал глаза: каждая выглядела дороже, чем всё, что он имел в жизни. Чимин опустил взгляд на колени, стараясь не вглядываться в марки и эмблемы. Его сердце билось всё быстрее, будто в такт ровному гулу мотора.              Когда они остановились, омега на мгновение остался сидеть, вцепившись в край сиденья так, что пальцы побелели. Внутри всё кричало с мольбой развернуться и уехать обратно в темноту улиц.              Но ему такое было недоступно.              Шаги к дверям дались тяжело, будто омега шёл на смертный приговор. Огромный вход, подсвеченный тёплым светом, стеклянные двери, за которыми уже слышался гул голосов и звон бокалов, сдавило виски, хотя он даже не вошёл внутрь. Он вдохнул поглубже, делая последний вздох свежего воздуха, прежде чем оказаться на очередном испытании его жизни на прочность.              Внутри зал был ещё ослепительнее: хрустальные люстры разливались россыпью света, отражаясь в зеркальных панелях, в глазах резало от блеска камней и лакированных поверхностей. Люди вокруг двигались с такой лёгкостью, словно это была их естественная среда. Альфы в безупречно сидящих костюмах, где будто само пространство уступало им дорогу. Их размеренные и уверенные жесты, тяжёлые, пряные, словно метки, оставленные в воздухе, запахи, показывали власть даже издалека. Омеги рядом казались частью витрины: утончённые силуэты, дорогие ткани, открытые шеи, изящные движения, в которых сквозила выученная мягкость. Их улыбки казались одинаковыми – такими же натренированными, безупречными, как и у его начальника.              Чимин чувствовал, как блузка липнет к коже, словно предательски выдаёт его волнение. Каждый его шаг казался слишком громким, каждый взгляд в его сторону прицельным. Он оглядывал зал, пытаясь выцепить среди незнакомых лиц Чона. В конечном счёте всё его присутствие тут сводилось к одному: быть рядом, выполнять поручения, держаться так, чтобы не дать повода усомниться в том, что он справляется со своей работой.              Омега двигался осторожно, стараясь не зацепить никого плечом, когда рядом остановился высокий альфа в тёмно-сером костюме. Улыбка его была мягкой, отточенной, словно специально натренированной для таких вечеров.              — Прошу прощения, — он чуть склонил голову, — но я уверен, что запомнил бы вас, окажись мы знакомы раньше. Разрешите узнать, как вас зовут?              Не дожидаясь согласия, незнакомец легко взял Чимина за руку и коснулся её губами. Его движение было настолько выверенным, будто из учебника по этикету, а от этого только ещё более пугающе.              — Майкл Беннет, — представился он. — И должен признать, вас невозможно не заметить.              Чимин едва не отдёрнул руку, но вовремя остановился. В груди похолодело, дыхание стало рваным, а желание побыстрее найти Чонгука росло в геометрической прогрессии.              — Я… — слова застряли, словно он забыл, как надо закончить свой ответ.              — Кажется, эти стены давят на вас, — сказал он мягко, но уверенно. — Позвольте мне избавить вас от этого вечера хотя бы на пару минут.              Чимин почувствовал, как взгляд альфы скользит по нему слишком внимательно, задерживаясь на каждом штрихе одежды. Внутри всё сжалось, пока он опустил глаза, стараясь удержаться хотя бы на поверхности этой светской игры.              И тут рядом раздался спокойный знакомый голос с приятной хрипотцой:              — Майкл, — Директор Мин появился так, будто всегда стоял неподалёку. В его тоне слышалась сухая вежливость, за которой угадывалось раздражение. — Ты, как всегда, внимателен к новым лицам.              Беннет усмехнулся и отпустил руку Чимина.              — Просто интересуюсь, — сказал он легко, отступая на шаг.              Юнги даже не посмотрел в его сторону: слишком хорошо знал эту манеру. Майкл считался завсегдатаем подобных приёмов и настоящим донжуаном — красивый, обходительный, уверенный, но до смешного предсказуемый.              — Понимаю, — коротко кивнул Юнги. На этом разговор с Майклом был закончен.              Он перевёл взгляд на Чимина, уголки губ чуть дрогнули:              — Пойдём, я провожу тебя к Чону.              — Выглядишь восхитительно. Особенно если учесть, что в этом зале только стервятники, — тихо заметил Мин, чуть морщась, когда они отошли от нового знакомого. — Перестань так бояться, мы будем рядом.              Слова прозвучали просто, но неожиданно тепло, словно он не столько оценивал, сколько поддерживал младшего. Чимин растерянно кивнул, чувствуя, как напряжение в груди чуть отпустило.              Альфа уверенно вёл помощника через зал, минуя группы гостей и то и дело обмениваясь короткими приветствиями. Чонгук разговаривал с двумя мужчинами у высокого столика, когда Юнги подвёл к ним Чимина. Достаточно было пары шагов, и внимание почти сразу сместилось на него. Несколько изучающих взглядов, один холоднее другого, пронзили омегу с головы до ног, явно демонстрируя своё отношение.              Особенно взгляд Директора Ким Сокджина. Высокий, безупречно одетый, он смотрел на Чимина так, словно взвешивал каждую деталь: от шифоновой блузки до того, как тот держался. Этот взгляд не требовал слов, в нём было достаточно строгости, чтобы дать понять: здесь всё имеет цену, и ошибка тоже. И любую оплошность тот ему не спустит просто так с рук.              — Вот и наш Чимин-и, — произнёс Юнги и чуть наклонил голову, подмигивая. — Дальше ты справишься сам.              Он коротко улыбнулся Чимину и растворился в толпе, оставив за собой ощущение тихой поддержки, будто этот вечер уже не был таким невыносимым.              Чонгук коротко кивнул Юнги, будто даже не удивился появлению помощника рядом, и вернулся к разговору. Мужчины говорили о контрактах, процентах, цифрах, сроках. Всё это проходило мимо Чимина, как шум фона, в котором он не улавливал сути. Он стоял немного в стороне, стараясь держать лицо спокойным, но внутри ощущал себя ребёнком, случайно оказавшимся за столом взрослых.              — А вы как думаете? — внезапно обратился к нему голос. Это был омега в светлом костюме, который всё это время стоял чуть поодаль. Его улыбка была слишком сладкой, чтобы быть доброжелательной. — У вас же, наверное, есть собственный взгляд?              Чимин на миг остолбенел. Грудь сжала паника: что он может ответить, если даже не понял сути обсуждения? Он открыл рот, но слова так и не сложились. И тогда, к его удивлению, вмешался Сокджин. Его голос прозвучал ровно, но с такой силой, что перекрыл весь фон:              — Он здесь не для того, чтобы вы развлекались его смущением.              Взгляд, которым он одарил того омегу, был достаточно надменным, чтобы тот сразу отвёл глаза и больше не пытался продолжить. Эти слова не звучали ласково, но для Чимина они стали спасением. И всё же это было неожиданно: ещё ни разу с тех пор, как его приняли на работу, старший омега не удостоил его даже тени доброжелательности, и вот теперь защитил его так, словно это было самым естественным делом в мире.              — Пойдём, — коротко бросил Чонгук, уже поворачиваясь к другой группе гостей. Его шаги были уверенными и быстрыми, и Чимину оставалось только поспешно догонять, стараясь не сбиться с ритма.              Они остановились у следующего столика, и разговор тут же перехватили новые собеседники. Речь шла о проектах, процентах и сроках, о строительстве на побережье Сан-Диего. Чонгук отвечал сдержанно, спокойно, будто заранее знал каждую реплику и держал беседу в нужном русле.              — Масштаб впечатляет, Господин Чон, — сказал один из альф. — Скорость, с которой идёт работа… Не каждый рискнул бы.              — Рынок требует роста, — последовал короткий ответ.              — Вы не следуете за ним, вы его задаёте, — вставила женщина-омега в чёрном платье, и несколько человек согласно улыбнулись.              Чимин пытался слушать, но слова проходили мимо. Он улавливал лишь обрывки – контракты, выставки, новые рынки. Слишком много, слишком чужое. Мысли сами уносили его назад: Дохён, торговый центр, воспоминания недавнего прошлого. Всё это накладывалось на шум зала и делало реальность расплывчатой, пока сам омега пытался не утонуть в бездне собственных страхов.              И вдруг прозвучало то, что вывело его из лёгкого транса, возвращая в реальность:              — В этом нет ничего удивительного. Энигм в мире так мало, что каждая встреча с вами – уже привилегия, — заметил мужчина-бета слева.              Несколько собеседников тихо рассмеялись, будто подтверждая очевидное.              — Да, редкость на вес золота, — подхватил другой.              — Настоящее сокровище, — добавила женщина, поднимая бокал.              Чонгук едва заметно кивнул, позволив лёгкой улыбке коснуться губ, словно это было частью привычного ритуала.              А для Чимина мир на миг остановился. Энигма. Он всегда знал, что его начальник другой: сильнее, собраннее, опаснее. Но не представлял, что за этой дисциплиной скрывается нечто большее, известное всем, кроме него. До этого он никогда не встречал энигм и по наивности решил, что Чонгук – просто слишком доминантный альфа.              Парень снова улыбнулся, чтобы никто не заметил дрожи. Только внутри всё шумело ещё громче. Всё это так странно: вся его напускная «новая» жизнь, люди вокруг, и даже он сам, выряженный под стать всему.              Вечер тянулся, и разговоры вокруг не утихали. Вино лилось, официанты скользили между столиками, то и дело подливая бокалы, а смех и аплодисменты перемежались с сухими деловыми формулировками. Чонгук говорил мало, но каждое его слово подхватывали и разворачивали собеседники.              Чимин всё время стоял рядом и пытался хотя бы следить за нитью беседы, но всё чаще ловил себя на том, что взгляд уходит в сторону, а мысли снова возвращаются туда, куда он не хотел. Он машинально кивнул кому-то, кто бросил фразу в сторону, сделал глоток вина и не почувствовал вкуса. Мир вокруг будто покрылся тонкой пеленой, всё было слишком ярким, слишком громким, слишком чужим.              И в этот момент он ощутил на талии крепкое движение руки. Резко вдохнул, едва не пролив вино, и обернулся – рядом оказался Чонгук. Тот даже не прерывал фразы, которой отвечал собеседнику, но уже чуть подтянул Чимина ближе, словно давая понять, что разговор окончен.              — Мы отлучимся ненадолго, — произнёс он спокойно, с той же безупречной вежливостью, и тут же повёл его в сторону от стола.              Омега, едва поспевая за его шагом, чувствовал, как тепло чужой ладони прожигает сквозь ткань блузки. Сердце сбивалось с ритма, а шум зала превращался в гул в ушах.              — Здесь душно, — сказал Чонгук уже вполголоса, когда они приблизились к выходу. — Пойдём подышим воздухом.              Холл остался позади, и стеклянные двери мягко разъехались, выпуская их наружу. Ночной воздух ударил прохладой, словно с плеч в тот же миг сбросили лишний груз. Чонгук остановился на верхней ступени лестницы и едва заметно выдохнул, позволив себе ту расслабленность, которую в зале не мог показать.              Перед ними раскрывалась терраса: широкие каменные плиты, сверкающие от мягкой подсветки, кованые перила с тонким узором, снизу сад, тянувшийся ровными дорожками меж идеально подстриженных кустов и фонтанов. Фигурные клумбы казались вырезанными по линейке, а редкие скульптуры сияли в свете фонарей, словно выставленные на показ. Даже запах здесь был особым: тонкие ноты жасмина и влажной травы, смешанные с далёким ароматом дорогих сигар. Всё дышало упорядоченной роскошью, той самой, которая подчёркивала границы: где свой, а где чужой.              Вопреки всему даже Чимин почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Шум, люстры, взгляды – всё осталось за спиной. Теперь был только тёмный сад, подсвеченные дорожки и прохлада, в которой можно было наконец вдохнуть полной грудью.              — Терпеть не могу все эти сборища, — неожиданно сказал Чон. Его голос звучал непривычно откровенно, без холодного налёта. — Но приходится. В нашей системе мало быть хорошим в работе. Ты можешь быть лучшим, и всё равно окажешься никем, если не готов пить это вино, улыбаться и жать руки до одеревенения пальцев.              Он чуть приподнял бокал, усмехнувшись:              — Добро пожаловать в капитализм. Здесь умение улыбаться важнее, чем умение работать.              Чимин устало рассмеялся, не выдержав. Смех вышел коротким, но живым. Чонгук посмотрел на него боковым взглядом:              — Тебе улыбка идёт куда больше, чем всё остальное.              Омега слегка пожал плечами, будто отмахнулся:              — Может, потому что редко повод есть.              — Поводов никто не раздаёт, — спокойно возразил Чонгук. — Их приходится брать самому.              Они замолчали на мгновение, в саду слышался только тихий шелест листвы и далекий плеск фонтана. Младший опустил взгляд, крутя бокал в руках.              — Спасибо, — неловко бросил он в ответ, не поднимая глаз.              Чонгук кивнул, словно это было вполне естественно, и чуть мягче продолжил:              — У тебя что-то случилось? — спросил Чонгук ровно, почти буднично. — Ты всё время будто не здесь.              — Ничего, — поспешно отозвался Чимин, сжимая крепче бокал и отводя взгляд в сторону. — Просто устал, наверное.              Чонгук не ответил. Только смотрел на него, спокойно и внимательно, будто не собирался отступать. Тишина между ними затянулась, и Чимин почувствовал, как в груди всё сильнее сдавливает.              Он вовсе не собирался рассказывать начальнику о своих проблемах. Вечер и так уже казался испытанием: чужие взгляды на ужине, цепкие, словно коршуны, выхватывали каждую деталь, и каждое движение отзывалось внутри ощущением, что он лишний среди этих людей. Его рассматривали не как равного, а как случайного гостя, занесённого сюда ошибкой.              И всё же, при всём этом, рядом с Чонгуком он ощущал нечто странное: тот почти не обращал на него внимания, не защищал открыто, не показывал никакой поддержки, и всё же Чимину каждый раз чудилось, будто от него исходила какая-то невидимая опора. Как если бы сама его сдержанная уверенность отбрасывала вокруг защитную линию, в которую Чимин попадал случайно, но внутри которой становилось чуть легче дышать.              Может быть, именно поэтому под этим внимательным молчанием он ощутил странный импульс, будто если не сказать сейчас, то тяжесть так и останется внутри, распирая до боли.              — Я… — он сглотнул, пальцы дрогнули. — Сегодня я столкнулся с человеком… с которым жил раньше.              Он сразу опустил глаза, будто пожалел, что сказал это. Но потом вдохнул и продолжил, не в силах остановиться:              — Его зовут Дохён. Мы жили вместе больше двух лет. Всё это время он не работал, просто сидел на моей шее, пока я хватался за любые подработки, чтобы оплатить счета, а он просаживал всё на ставки, в пустоту…              Чимин замолчал, будто проверяя, не слишком ли много сказал. Начальник не перебивал, не говорил, что это неуместно, только чуть напряг пальцы на бокале, и взгляд его стал тяжелей.              Внутри же слова младшего били Чона одно за другим. Имя вспыхнуло, как нож, и всё в нём сжалось. Он сам решил разыграть эту партию, но к таким откровениям готов не был. Слышать прямо сейчас, как твой сын, сын генерального директора крупного международного холдинга с состоянием в миллиарды долларов, сидел на шее миниатюрного омеги – это то, что бьет по самолюбию, как минимум. В любом случае слова младшего пока только слова. Всё же он не спешил делать выводы. За свою жизнь он слишком часто сталкивался с тем, как люди утрируют, сгущают краски, выставляют себя жертвами ради жалости. Может, и здесь то же самое? Он должен убедиться лично.              И всё же в рассказе Чимина было нечто, что ломало привычный образ. Он не просил сочувствия, не пытался вызвать жалость. Он просто говорил. Сдержанно, без украшений, будто хотел только одного – чтобы его услышали.              — …В тот раз, когда мы с вами встретились впервые, — продолжил Чимин, словно боялся остановиться, — я тогда готовил бургеры в скейтпарке. А в выходные писал колонку в журнале для престарелых и подрабатывал на складе по ночам. Но Дохён проиграл все деньги, что нужны были для оплаты коммунальных и школы брата. Поэтому я искал ещё работу.              Чонгук перевёл взгляд в сторону сада, позволив себе короткую паузу. Он молчал, когда на самом деле слова Чимина падали прямо в сердце, разбивая его собственный план: он хотел через этого парня хоть как-то сблизиться с сыном и вернуть его. Но вместо моста была пропасть. Если всё это окажется правдой, он вряд ли будет знать, что делать дальше. Как бы там ни было, омега может и выкрутить всё с ног на голову в своей истории – он должен лично убедиться во всём, чтобы делать выводы.              Он кивнул едва заметно, будто признавая услышанное, и спокойно спросил:              — И ты всё это время считал, что это… нормально?              Чимин поднял глаза на долю секунды, в них скользнуло недоумение:              — Я думал, что любовь должна учить терпению. Но оказалось, что это мне не под силу.              Омега судорожно выдохнул, пальцы сжали бокал до побеления костяшек.              Чонгук чуть наклонил голову, голос его звучал почти мягко:              — И что было потом?              — Я его выгнал, — коротко отозвался Чимин. — Когда он в очередной раз проиграл всё до копейки. Даже на еду ничего не осталось. Я вышвырнул его вещи прямо во двор. И думал, что освободился. Но сегодня… он снова стоял передо мной. Смотрел так, будто всё вернулось. Запах, голос… Мне стало так страшно, как будто мы снова вместе.              Он замолчал, плечи чуть дрогнули, и только теперь поднял взгляд, будто ждал, что услышит осуждение или холодную насмешку.              Чон повернулся к нему, взгляд стал мягче:              — Не зацикливайся. Не позволяй никому жить у тебя в голове дольше, чем они заслуживают.              Чимин почувствовал, как горло сжало. И тут же, словно очнувшись, спохватился:              — Простите… я не должен был. Вы мой начальник, а я вот так всё это вывалил…              — Ты не обязан держать всё в себе, — сказал он спокойно. — Это делает только хуже.              Его тон был простым и прямым, но для Чимина эти слова прозвучали почти неожиданной поддержкой. Он не был уверен, стоило ли вываливать что-то личное начальнику прямо так, но услышал в ответ не укор или презрение, а готовность слушать. И этого оказалось достаточно, чтобы напряжение хоть немного ослабло.              — Спасибо, — выдохнул он после короткой паузы, уже спокойнее, чем прежде.              Чон лишь кивнул, не развивая тему. Он стоял неподвижно, но в его внимании не было холода, скорее, спокойное деловое присутствие, которое само по себе действовало как защита. Чимин поймал себя на том, что впервые за вечер не боится молчания.              Они ещё немного говорили о пустяках: чужих костюмах, вечной одинаковости этих приёмов. Чонгук задавал вопросы негромко, без давления, словно просто поддерживал разговор, и это дало Чимину шанс выдохнуть до конца. Лёгкий стыд всё же жёг изнутри: он только что раскрыл то, о чём не рассказывал никому, и сделал это не кому-нибудь, а Чону Чонгуку – его начальнику и человеку, для которого весь мир стоял по струнке. Но в то же время стало чуть легче: тяжесть внутри перестала давить так остро, словно из тесной клетки открыли окно.              — Тебе стоит поехать домой, — сказал он спокойно, словно это было не частью его обязанностей, а настоящим жестом заботы. — Выдохнуть. Сегодня и так было слишком много.              Снаружи их уже ждал водитель. Чонгук коротко распорядился, и дверь автомобиля распахнулась именно для Чимина. Это было неожиданно: он ждал, что никому не будет дела до того, как ему предстоит добираться до дома. Но вместо этого Чонгук сам проводил его до машины, собственной машины, лёгким движением направил в салон и лишь тогда отошёл в сторону.              Чон задержался у двери на мгновение, и голос его прозвучал тише, чем обычно:              — Я, кстати, так и не сказал тебе сегодня… Ты выглядишь великолепно.              Слова упали так просто и без напускного пафоса, но Чимин почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он кивнул, так и не найдя, что ответить, и дверь мягко закрылась. Он уехал в тёмный город, сжимая руки так, будто так мог удержать новое, хрупкое чувство облегчения, пока мужчина оставался на ступенях, глядя вслед красным огням. Его лицо оставалось непроницаемым, но внутри не утихал гул. Только когда они исчезли за поворотом, он позволил себе короткий, тяжёлый выдох.              В груди тяжело клокотала ярость, но он удерживал её в себе. Имя сына, услышанное в саду, не выходило из головы. Он чувствовал, что эта ночь не закончилась – она только открыла трещину, которая разломает всё дальше.              Когда я думал, что смогу стать ближе к сыну, я не представлял…              Он закрыл глаза, и мысли опустились камнем.              — Ну что, наигрался в рыцаря? — тихий голос прозвучал сбоку. Юнги вышел из тени, привычно расстёгивая пуговицу на манжете. Его взгляд скользнул от скрывшейся за поворотом машины к лицу друга.              Чонгук даже не обернулся, упершись взглядом в ночную темноту.              — Мне нужно, чтобы ты как можно быстрее выяснил всё, что у него было с Дохёном, — добавляя после короткой паузы. — Кажется, я могу сильно пожалеть, что захотел узнать больше.              В его тоне не звучало объяснений, только приказ и ощутимо уловимое напряжение. Он развернулся и пошёл обратно, будто не хотел задерживаться на воздухе ни секунды дольше.              Юнги оставался на месте и лишь смотрел ему вслед, прищурившись. На его лице залегли складки, словно он решал в голове задачу с тысячей неизвестных.              — Ты пожалеешь намного сильнее, — пробормотал он себе под нос и неторопливо вернулся в здание.