Vestiges [Следы прошлого]

      Воскресенье началось шумно. После полной разговоров и уюта между ним с Чонгуком это было почти непривычно – будто кто-то с утра включил жизнь на всю громкость, добавил людей и голоса повсюду. Вокруг омеги смешались запахи, тянущиеся с уличных лотков, музыка из колонок, детский смех и обрывки разговоров прохожих.              Чимин шёл рядом с Директором Кимом и всё ещё пытался понять, как он вообще здесь оказался.              Сокджин двигался так уверенно и легко, словно эта ярмарка была придумана лично для него: он кивал продавцам, улыбался чужим детям, одним взглядом успевал заметить и вывеску, и очередь, и место, где лучше пройти, не теряя темпа. Младший же держался чуть сзади не потому что боялся толпы, а потому что ему требовалось пару лишних секунд, чтобы привыкнуть к этой оживлённости, к необходимости реагировать, отвечать, улыбаться и в принципе мириться с энергичностью босса.              — Извините, Директор Ким, — наконец произнёс он, пытаясь подобрать интонацию, которая не звучала бы ни слишком официально, ни слишком фамильярно, — но зачем вы пригласили меня?              Джин даже не сразу повернул голову в ответ. Только хмыкнул, будто услышал что-то категорически неправильное:              — Мы с тобой уже даже вместе выпивали, — сказал он, и в его голосе прозвучало искреннее возмущение, граничащее с театральной обидой. — Так почему ты до сих пор обращаешься ко мне так, словно я старик?!              Младший на секунду замялся, теряясь в экспрессивности старшего. Он не первый день его знал и, конечно, уже сталкивался с тем, как омега превращал любой разговор в сцену, но когда её участником становишься ты сам – это немного… выбивает из колеи. Если бы у него была возможность выбора, парень с удовольствием бы выбрал оставаться зрителем в чём-то подобном.              — Чисто теоретически… — начал он осторожно, уже подозревая, что дальше будет не очень безопасно.              Джин прищурился и посмотрел на него укоризненно, достаточно выразительно, чтобы Чимин тут же пожалел о том, что начал:              — Если ты собираешься напомнить мне мой возраст, — произнёс тот с той самой вежливо-опасной улыбкой, которая обещала очередной скандал без повышения голоса, — я могу устроить сцену прямо тут.              — Я не собирался, — быстро сказал младший, поднимая руки ладонями вверх.              Ким удовлетворённо кивнул, будто выиграл спор:              — С этих пор говори нормально.              Омега вдохнул, поправляя ремешок сумки на плече, будто собирался с мыслями.              — Просто вы директор, понимаете? А я… я рядовой сотрудник компании. К тому же не очень и умелый, если говорить честно.              Он ожидал какого-то снисходительного «ну что ты», или мягкого вежливого отмахивания, как это обычно бывает. Но директор остановился так резко, что Чимин почти врезался ему в спину:              — О, вот это мы сейчас будем лечить, — заявил Джин и, прежде чем младший успел понять, что именно они будут «лечить», старший уже утягивал его куда-то в сторону за рукав куртки.              Парень успел только моргнуть и обнаружить себя, стоящим перед прилавком с какими-то яркими вещами – то ли шарфами, то ли кардиганами, то ли просто тканью для рукоделия. Над лавкой висели декоративные фонарики, и продавец улыбался так, будто ждал именно их.              — Смотри, — сказал Сокджин, и в его голосе было то самое уверенное «я знаю лучше», с которым обычно взрослые поучают тебя жизни, но из уст омеги это почему-то звучало… как забота. — Тебе надо добавить больше цвета в гардероб, — он окинул его оценивающим взглядом, цепляясь за потёртые чёрные джинсы и такого же цвета кожаную куртку, которые вряд ли могли бы претендовать на претендентов показа мод. — Ты выбираешь слишком скучное, хотя твоё миленькое личико можно подчеркнуть парочкой несложных вещей.              Омега даже не знал, стоит ли ему обижаться на «миленькое личико» или счесть это комплиментом. Не признать тот факт, что старший выглядит как кто-то, кто сошёл с обложки модных журналов, было просто невозможно. Но, всё же, это не значило, что Чимин сможет также. Он, в отличие от Кима, был совершенно обычным. Тем, кого не запомнят в толпе или узнают из тысячи незнакомцев. Возможно, если бы он имел чуть больше возможностей, он ходил бы хотя бы на маникюр как все нормальные омеги, но всю свою жизнь он только и делал что справлялся с трудностями. Младший не имел комплексов на счёт своей внешности или места в обществе – просто принимал ситуацию такой, какая она есть.              — Мне нормально, — выпалил он на автомате, но старший уже приложил к его плечу что-то светлое и, не спрашивая, сделал шаг назад.              — Не двигайся. Вот так постой, мне надо определиться.              Чимин почувствовал, как у него начинают гореть уши:              — Директор…              — Джин, — немедленно поправил он. — Если ты хоть раз ещё скажешь «директор», я куплю тебе самую нелепую вещь на этой ярмарке и заставлю носить каждый день в офис. А как ты помнишь, я там не последний человек, знаешь ли.              — Это шантаж и принуждение, — пробормотал младший, но в голосе уже не было прежней сухой вежливости, словно он сам уже принял своё положение.              — Это воспитание, мой очаровательный малыш, — почти торжественно ответил тот, явно довольный собой. — К тому же, ещё недавно ты каждый раз рядом с Гук-и выглядел так, будто тебя туда насильно привели, — он театрально вздохнул. — Нам с тобой надо выучить ещё так много!              Они двинулись дальше, и Чимин вскоре заметил, что ему становится легче в компании старшего. Сокджин говорил с продавцами, спорил о цене так, будто это отдельный вид искусства, выбирал, примерял, отбрасывал варианты одним движением руки, и рядом с ним омега постепенно переставал думать о том, как он выглядит со стороны. Ему не нужно было «правильно» общаться или соответствовать, строя из себя того, кем он не являлся, – Джин всё равно поддерживал разговор самостоятельно, и это почему-то не унижало, или заставляло смущаться, а наоборот, давало возможность просто быть и получать такой необычный для него опыт.              Где-то между третьей лавкой с едой и небольшим магазинчиком с мелкими украшениями Чимин поймал себя на том, что отвечает уже без задержек на «подумать». Даже смеётся, ещё прикрывая рот ладонью, причём делает это искренне. И Ким, заметив это краем глаза, не сказал ничего компрометирующего. Только улыбнулся так, будто считал эту маленькую победу своей.              Они бродили ещё какое-то время – без конкретной цели, если, конечно, не принимать во внимание тот факт, что старший всё время причитал о его скучном гардеробе. Но ощущение радости постепенно накрыло его. Омега не имел возможности раньше прогуливаться вот так, в выходной день, с другом. Только если это был Тэ, где ему приходилось держать маску, будто всё под контролем, словно ничего не рушится в его жизни день ото дня. Если так подумать, у него даже не было друзей, с которыми он мог бы заниматься чем-то подобным. И если поначалу его пугали директора компании, в которой он работает, в качестве друзей, то сейчас он видит рядом с собой вполне себе обычного омегу, даже если и немного активного и эмоционального.              Джин то и дело останавливался около чего-то яркого: вывески, витрины, особенно ярких товаров. Он вытягивал младшего за собой лёгким рывком, будто боялся, что тот снова спрячется в свою привычную осторожность, и Чимин только и успевал удивляться, как быстро перестал сопротивляться его бурной энергии.              У одного из рядов, где продавали всё подряд – от наклеек до маленьких фигурок – взгляд младшего зацепился за знакомые цвета и глаза персонажей. Там были постеры, брелоки, значки, коробки с дисками, какие-то странные мелочи из аниме-тематики, которые в обычный день он бы пропустил взглядом и пошёл дальше. Но сейчас он сразу остановился, внимательно рассматривая каждую полку.              Ему на глаза попался тонкий журнал с глянцевой обложкой, которого, кажется, он не видел ещё у них дома. Омега взял его в руки и пролистал пару страниц, вдруг поймав себя на мысли, что Тэ он должен понравиться. Если он правильно помнил, то это один из тех коллекционных журналов, за которыми гоняются гик-подростки вроде его брата. Обычно он не покупает ему что-то, в чём совсем ничего не понимает, если Техён не попросил его об этом, но сейчас ему почему-то захотелось купить подарок младшему просто так.              — О, — протянул Ким, появляясь у него за плечом, — ты любишь аниме?              Чимин тихо хмыкнул:              — Нет… я нет, ничего в этом не смыслю, — сказал он, рассматривая обложку своей находки. — Но мой младший брат сходит с ума по всему этому.              — Ты покупаешь ему аниме, — констатировал Джин, как будто отмечал важный факт, и посмотрел на омегу внимательнее. — Любишь его баловать?              Младший на секунду смутился, как будто его застали за чем-то несерьёзным, а потом качнул головой:              — Не то чтобы… Я просто… стараюсь сделать всё, что в моих силах, чтобы он был счастлив, — он замолчал, подбирая слова. — Может, кто-то скажет, что я недостаточно стараюсь, но я счастлив, если он улыбается.              Сокджин ничего не сказал сразу. Только взял с прилавка маленький брелок в форме смешного существа и повертел в пальцах с таким видом, будто всерьёз размышляет, можно ли взрослому уважаемому человеку купить себе такую глупость и потом носить в кармане, никому не показывая. Потом положил его обратно и улыбнулся чуть тише обычного:              — Это звучит так, будто ты уже делаешь всё даже невозможное ради него, — проговорил он наконец так тихо и совсем иначе, без присущего ему баловства в голове, так что омега автоматом повернул голову, удивляясь. — Знаешь… наш мир слишком жесток и несправедлив, а жизнь слишком коротка, чтобы слушать других. Мы никогда не будем идеальными для всех, так что, как тебе мысль, что не стоит быть идеальным ни для кого? Достаточно лишь любить и становиться лучше только ради тех, кто тебе дорог. Они в любом случае любят тебя за то, какой ты уже сейчас.              Чимин замер на секунду, сжимая журнал чуть крепче, чем нужно. Слова омеги попали куда-то глубже, чем он ожидал. Не потому, что они были умными или правильными, а потому, что старший произнёс их так просто, будто это очевидность, к которой можно прийти без боли и потерь.              — Это звучит… — выдохнул он и сам не понял, что именно хотел сказать… легко? невозможно? красиво?              Джин пожал плечами с видом человека, который только что выдал древнюю мудрость и теперь делает вид, что это вообще не важно.              — Это звучит как здравый смысл, — заявил он, снова возвращая привычную подростковую натуру, несмотря на возраст. — И как повод не покупать тебе десятый чёрный свитер, а взять что-нибудь приличное. Впрочем, — он прищурился, — я, кажется, уже потерял нить морали.              Чимин тихо засмеялся, и напряжение, которое на мгновение поднялось в груди, отступило. Он опустил взгляд на журнал и всё-таки протянул продавцу, оплатил, добавив ещё пару наклеек, потому что знал, что Тэ наклеит их на всё, что сможет, даже на коробку с хлопьями, если она попадётся под руку.              Сокджин тем временем продолжал разглядывать прилавок уже без прежнего оценивающего интереса, скорее с любопытством. Потом хмыкнул и, словно между делом, сказал:              — Мои бы такое не оценили. Они сейчас помешаны на супергероях. И, если честно… — он наклонился к младшему чуть ближе, как будто делился секретом, — у меня один супергерой и так дома живёт.              — Директор Ким Намджун? — осторожно предположил Чимин.              — Ага, — Джин закатил глаза с таким видом, будто жалуется, но в этой жалобе было слишком много любви. — Он способен сломать что угодно, если оставить его без присмотра. Кажется, я не свыкнусь с тем, что мой муж – всадник апокалипсиса бытовых вещей. Так что каждый новый день – его очередное сражение против нормальной жизни.              Омега снова не удержался от улыбки, пока Джин повернулся к нему и посмотрел внимательнее, понизив голос:              — Я слышал, ты справляешься со всем один, — он сказал это без жалости, не пытаясь сожалеть о его тяжелой доле. — Это уже заслуживает того, чтобы перестать быть к себе излишне строгим. Большинство тех, чьего мнения ты боишься, и дня бы не продержались на твоём месте. А ты делаешь это постоянно.              Чимин на секунду сжался, будто эти слова могли оказаться чем-то опасным. Не потому, что они были обидными, наоборот. Просто он слишком хорошо знал, как обычно звучит сочувствие со стороны: липко, жалостливо, с этим выражением лица, от которого хочется или оправдываться, или исчезнуть. Старший же говорил иначе. Без жалости. Без той снисходительной мягкости, которая будто бы заранее решает за тебя, превращает из твоей личности объект всеобщего сожаления и повод высказать своё утешение. Он сказал это так спокойно и ровно, и именно поэтому в груди на мгновение стало тесно.              Если бы у младшего был выбор – любящие родители, нормальное детство, настоящая семья, и всё что угодно на другой чаше весов – он бы, конечно, выбрал первое. Любой бы выбрал. Только выбора у него не было. И сожалеть о том, чего ты никогда не выбирал, всегда было… бессмысленно. Он мог либо справляться, либо утонуть. И тогда он просто принял это, свой рок, свою судьбу, не переставая стараться изо всех сил. Не потому что герой, а потому что иначе было нельзя. Не тогда, когда за спиной у тебя целая жизнь младшего брата, у которого, в отличие от него самого, хотя бы есть возможности выбирать. Может быть, не из такого большого количества вариантов, как это бывает у других, но всё же они есть.              Омега опустил взгляд на журнал, провёл пальцем по гладкой обложке и коротко вдохнул, пытаясь найти слова, которые не прозвучат ни слишком благодарно, ни слишком уязвимо.              — Я… — начал он, но голос предательски стал тише, чем хотелось.              Он хотел сказать «спасибо». Хотел сказать, что такие слова редкость. Хотел сказать, что ему приятно, что его не жалеют, будто он сломан. Но фраза не сложилась, и Чимин, как делал всегда, когда разговор становится слишком личным, ухватился за спасительный поворот.              Парень поднял глаза, и спросил почти буднично, будто это просто продолжение темы:              — А у вас… у тебя же есть дети, да?              Сокджин на секунду задержал на нём взгляд, проверяя его состояние. И омега уже успел испугаться, что он сейчас всё-таки скажет что-то вроде «я вижу, как тебе тяжело» или продолжит размусоливать всё это. Но старший лишь чуть улыбнулся, кивнув чему-то своему, и принимая этот намёк:              — Есть, — подтвердил тот с мягкой улыбкой. — Двойняшки. Им шесть и оба альфы, представляешь? Судьба решила, что мне мало стресса в жизни. Уже боюсь представить, как мы переживём их переходный возраст.              Младший удивлённо моргнул.              — Двое?              — Угу, — Ким с видимым удовлетворением кивнул, будто хвастался достижением. — Девочка и мальчик. Абсолютные неугомонные бестии. Они способны устроить государственный переворот за семь минут, а потом стоять с ангельскими лицами и доказывать, что они «вообще ничего не делали», — он закатил глаза. — Но я просто уверен, что всё это от их отца, — он говорил это с таким выражением, будто жаловался, но в голосе всё равно звучала безусловная нежность, которую нельзя скрыть даже за ироничными словами. — Ханбёль… — он театрально вздохнул и покачал головой, — она такая заноза… характер тот ещё. Ей немного подрасти, и будет уже весь округ в страхе держать. Я уже устал успокаивать директрису их школы после её очередной выходки. Так что эта бедная женщина теперь просто радуется тому, что мы платим школьные взносы.              Чимин не удержался и улыбнулся, представив это.              — А мальчик?              — Сону у нас маленький учёный, — с гордостью сообщил старший. — Он обожает всё, что связано с наукой, и у него один любимый взрослый на свете, — он гордо выпрямился, продолжая. — Точно весь в меня, пока не устраивает бедлам со своей сестрой – это у них от отца, я тебе точно говорю.              — Любимый взрослый? Директор Ким Намджун?              — Во-первых, прекрати его так называть, в самом деле. Но Намджун тоже, — Джин махнул рукой. — А вообще… Чонгук, — он вздохнул словно от отчаяния, качая головой.              Имя Чонгука прозвучало так просто, что младший на мгновение даже не понял, стало ему неловко или же это было что-то другое. А Джин продолжил, как будто речь шла о погоде:              — Мой сын считает, что Чонгук «крутой». Прямо так и говорит: «Я тоже буду крутым, как мой любимый дядя Чонгук», — омега фыркнул. — Ты представляешь?! То есть я, тот, кто их кормит, поит, отвозит в школу, играет каждый день и даже делает уроки… я просто папа, а этот ребёнок-переросток «мой любимый дядя Чонгук»! Никакого уважения!              Парень сжал губы, пытаясь сдержать улыбку. Старший действительно казался слишком огорчённым этим фактом. Поэтому он театрально поднял брови, состроив моську удивления:              — Серьёзно?              — Конечно! — Ким хмыкнул. — Он такой весь из себя взрослый и классный, а ещё тащится по супергероям так, будто ему тоже шесть. И, главное, не проверяет их школьные задания. А если они вместе куда-то идут и видят фигурку или постер Марвел, то его взгляд… — омега изобразил выражение лица, и получилось настолько узнаваемо и нелепо, что Чимин фыркнул. — И мне каждый раз хочется спросить: «Гук-и, ты точно не хочешь в мою семью официально? Там как раз такие же. Может, если ещё раз сходишь в школу, тебе помогут», — он задумался, добавляя после. — Хотя нет, — махая отрицательно головой, — вряд ли. Такое уже не лечится.              Парень звонко рассмеялся, представляя Чона, сидящим за партой в окружении маленьких детей. И вместе с этим смехом внутри стало приятно: как будто кто-то снял с него тонкую, незаметную броню, оставшуюся после тяжелых воспоминаний. Он поймал себя на мысли, что Джин совсем не такой, каким показался ему в самом начале. Не просто «директор с характером», не человек, который давит авторитетом или своим опытом. Он был… шумный, да. Экспрессивный. Иногда раздражающе артистичный. Но теперь омега видел за этим другое: он будто нарочно делал мир громче и ярче, потому что умел видеть в людях усталость, и не давал ей победить. Как будто его собственный способ заботиться о других заключался в том, чтобы заставить их хотя бы на минуту смеяться.              И почему-то это вызывало благодарность сильнее любых правильных слов.              — Дети открывают во мне что-то новое каждый день, — Ким продолжил. — Например, что у меня можно выпросить всё на свете, если делать это с правильным выражением лица.              Он достал телефон, быстро пролистал галерею и, не спрашивая разрешения, показал ему фото: двое детей в одинаковых пижамах, смешно растрёпанные, с одинаковой упрямой линией бровей, так сильно похожие на него с Намджуном.              — Вот мои малыши, — сказал Джин, и в голосе тут же появилась мягкость, совсем другая, чем была раньше. — И да, я знаю, что они похожи на меня. Не надо говорить это вслух.              Чимин улыбнулся, искренне наслаждаясь тем, насколько старший любит свою семью. Ему даже необязательно говорить это, чтобы это стало заметно.              — Они такие красивые.              — Они опасные, — поправил его омега с тем же серьёзным тоном, которым обычно сообщают о стихийных бедствиях. — Намджун постоянно делает вид, что он «не умеет» с ними справляться. Хотя он просто добрый. Он думает, что если дать ребёнку свободу, тот сам всё поймёт. А ребёнок понимает только, что можно нарисовать маркером на стене и остаться без наказания.              Младший тихо рассмеялся.              — Я… я не думаю, что могу обсуждать с тобой своего босса.              — К твоему сведению, я тоже твой босс, но ты же ещё не умер от этого, — он укоризненно посмотрел на парня. — Но если ты узнаешь Джуна получше, ты сразу задумаешься о том, как он вообще выжил до взрослого возраста без постоянного присмотра? — старший говорил это так, словно жаловался, но во всём этом любви было даже больше, чем простых слов. — И я сразу раскрою тебе секрет: только потому что у него есть я, — он подмигнул омеге, вызывая очередной смех.              Джин убрал телефон, словно только что продемонстрировал документ, подтверждающий его право жаловаться на жизнь, и с тем же серьёзным видом спрятал его обратно в карман. Потом оглядел ярмарку вокруг: людей с пакетами, ленты гирлянд, очереди у еды, и будто принял ещё одно судьбоносное решение.              Когда они отошли немного дальше от наполненных прилавков, Ким резко сменил курс, как будто вспомнил самое важное:              — Всё, — объявил он. — Теперь кофе. Иначе ты сейчас опять начнёшь думать, что тебе неловко.              — Я не…              — Начнёшь, — уверенно перебил тот и повёл его в сторону маленькой кофейни на углу ярмарки, где пахло свежей выпечкой и ванилью.              Они устроились за столиком у окна. Снаружи продолжала шуметь ярмарка, но здесь шум становился мягче, как приглушённая музыка за стеной. Чимин снял свою куртку и повесил её на спинку стула, и в этот момент вдруг понял, что ему действительно удобно. Не «терпимо». Не «вежливо удерживаюсь». А просто… удобно. Ему, оказывается, нравится проводить время вот так, в окружении постоянно бросающегося шутками старшего, разговоров прохожих и какофонии запахов.              Джин заказал себе что-то сладкое и громко заявил, что в воскресенье люди обязаны есть сладкое, иначе это не воскресенье. Младший же взял кофе и пирожное, удобно устроившись на диванчике.              — Так вот, — начал старший, как только им принесли заказ, — если ты когда-нибудь увидишь, что Намджун снова пытается приготовить детям завтрак, отговори его.              — Почему?              — Потому что он считает, что тостер — это… — Джин задумался, подбирая приличное слово, и махнул рукой, — это оружие массового поражения. В прошлый раз он поджёг хлеб так, что сработала сигнализация. Дети были в восторге.              Чимин снова рассмеялся и продолжил слушать как Ким рассказывал дальше – про школу, про странные родительские чаты, которых не было в его время, про то, как дети умеют устраивать драму из-за одной неправильной ложки. Омега внимательно слушал и иногда вставлял короткие реплики, но больше смеялся, восторгаясь харизматичностью омеги. В какой-то момент он понял, что давно уже не думает о том, что Джин – его босс. Здесь он был просто Ким Сокджином без рабочих регалий и формальностей. Взрослый омега со смешными историями и тёплой привычкой ворчать на собственного мужа, с той редкой способностью делать рядом с собой мир чуть менее страшным.              — Кстати, — сказал Ким между глотками кофе, словно вспомнил внезапно, — приходи к нам как-нибудь.              Омега завис на секунду, хмурясь:              — Куда?              — К нам домой, знаешь, — Джин кивнул, как будто это было очевидно, — там, где мы живём. Тебе обязательно надо познакомиться с Ханбёль и Сону, чтобы они влюбились в тебя сильнее чем в Чонгука и я мог гиениться над ним за это до конца жизни, — омега нахально улыбнулся, кажется, уже представляя себе весь план. — И не надо делать лицо, будто я предлагаю тебе переехать ко мне жить.              — Я… да, — младший смутился, но кивнул. — Конечно. Спасибо.              Омега посмотрел на него внимательно, наклоняя голову к плечу, и добавил, как бы между прочим:              — И Чонгука брать с собой необязательно. Это приглашение лично для тебя.              Джин сказал это легко, почти небрежно, и всё равно внимательно следил за реакцией напротив. Не из ревности и не из каких-то игр, а потому что он слишком хорошо знал людей вроде Чимина: такие привыкли быть фоном для чужих жизней. Привыкли приходить туда, куда их берут в комплекте, и уходить раньше всех, чтобы никому не мешать.              Ему хотелось, чтобы сегодня было иначе.              Чимин чуть заметно замер, как будто эти слова надо было переварить, а потом спрятался за чашку, делая глоток. Ким сделал вид, что занят своим пирожным, но на самом деле он просто давал младшему пространство, не хотел добивать его разговором, не заставлять отвечать «правильно». У хороших вещей есть привычка пугать, особенно если ты не получал их просто так.              А Джин… Джин сам когда-то не умел принимать просто так. Он прекрасно видел, как Чимин держится. Вежливый до боли, собранный, аккуратный, будто всё время на шаг впереди. Заранее отмеряет, сколько можно взять у мира, чтобы мир не предъявил счёт. И при этом удивительно светлый. Не по-глупому наивный, не хороший мальчик, а именно светлый: человек, который не стал жестоким после того, как жизнь вытерла об него ноги. Такие люди встречаются крайне редко. И их ломают чаще всего даже не злодеи, а обыкновенные, уставшие, равнодушные. Те, кто проходил мимо.              Ким привык быть громким намеренно. Ему вечно говорили, что он слишком, что он сам как театр, что он вроде шута любой компании, в которой он бы ни был. Но он только улыбался в ответ, потому что иногда быть слишком – это единственный способ не дать чужой тишине утянуть человека вниз. Он мог бы вести себя иначе: чинно, статусно, холодно. И он умел. Но он слишком хорошо знал, как выглядит человек, который вот-вот снова решит, что ему не положено.              Пак не из тех, кто просит о помощи. Даже о дружбе или сочувствии. Он просто жил как умел, и каждый день собирал себя заново. И от этого у старшего внутри поднималось упрямое, почти злое желание: чтобы хоть кто-то наконец сделал для него что-то безвозмездно, без скрытого расчёта, без необходимости отработать.              Омега украдкой посмотрел на младшего ещё раз и поймал себя на смешной мысли: Чонгук, конечно, будет беситься, если узнает, что Сону начнёт говорить не только про «любимого дядю», но ещё и про «любимого Чимина». И Джин бы, наверное, действительно гиенился над этим до конца жизни.              Но даже это было вторичным.              Главное, чтобы этот светлый парень, сидящий напротив него, однажды перестал вздрагивать внутри, когда его просто зовут к себе домой.              Или, возможно, его терзала совесть за то, как он позволяет Чонгуку поступать с этим парнем.              Джин подался вперёд, снова надевая привычную улыбку, чтобы не оставлять в воздухе слишком много серьёзности:              — Ну что? — сказал он бодро, будто ничего важного только что не произошло. — Согласен? Или мне уже стоит начать шантажировать тебя тем, что я приведу Ханбёль к тебе на работу и она устроит там хаос прямо на твоём рабочем месте?!              Чимин фыркнул, опустив взгляд в чашку, будто прятал улыбку. Он и так уже понял, что в этой угрозе нет ничего страшного. Наоборот, в ней было что-то до смешного тёплое: старший не давил, не требовал, и это было самым ценным.              — Это даже не шантаж, — пробормотал омега, делая глоток. — Это самый настоящий терроризм.              — Спасибо, — с достоинством ответил Ким. — Мои дети бы мной гордились. Я же говорю: генетика.              — Ханбёль правда может устроить переворот?              — Моя дочь может устроить хаос в любом месте планеты, даже не вставая со стула, — Джин поднял палец, будто читал лекцию. — Ей достаточно посмотреть на человека так, чтобы он сам начал сомневаться в своём праве существовать.              Чимин уже не сдержался и искренне рассмеялся:              — Ладно, — выдохнул он, когда успокоился, — я… я приду.              Омега прищурился, ловя его тон:              — Приду – это когда? — уточнил он слишком невинно. — Потому что приду обычно означает «никогда, но я скажу это, чтобы ты отстал».              Младший почувствовал, как у него чуть вспыхнули уши.              — Я не…              — Ты да, — уверенно перебил Сокджин. — Я таких видел. Я сам такой был, пока не завёл двойню и не потерял все иллюзии о жизни.              Чимин покачал головой и, собираясь с решимостью и сказал:              — На следующих выходных, я приеду.              На секунду старший будто завис, проверяя, не шутит ли тот. Потом его лицо расплылось в слишком ярко довольной улыбке:              — Отлично, — заявил он, как будто подписал контракт. — Суббота или воскресенье?              — Давай… — младший задумался, автоматически прикидывая график, будто это снова работа. Потом поймал себя на этом и раздражённо выдохнул. — Воскресенье. Наверное.              — «Наверное» убираем, — Джин сразу включил режим строгого полицейского. — Воскресенье, днём. Я напишу тебе адрес и время. И попробуй только не прийти – я отправлю к тебе Сону с его научными лекциями и Ханбёль с её диктатурой.              — Понял, — Чимин поднял руки, сдаваясь, и улыбнулся уже открыто. — Я приду, обещаю.              Омега удовлетворённо кивнул, будто добился главной победы за день, а потом тут же сделал вид, что ничего серьёзного не происходило.              — Вот и славно, — сказал он, допивая кофе. — Значит, в следующем воскресенье ты официально в зоне моей опеки.              — Это звучит устрашающе.              — Это звучит как «тебе повезло», — без стыда ответил старший и подмигнул ему.              Они досидели ещё немного, доедая пирожные и допивая кофе. Разговор снова стал лёгким: Джин снова жаловался на родительский чат, где кто-то всерьёз обсуждал «энергетику класса» и способы её улучшения, а Чимин рассказывал пару коротких историй с работы, и сам удивлялся, что ему не приходится выдавливать из себя слова. Старший вытягивал их из него так же естественно, как будто ему ничего это не стоило.              Когда они вышли из кофейни, ярмарка уже постепенно пустела. Люди всё ещё ходили, музыка всё ещё звучала, но в воздухе появилась усталость дня, который подходит к концу. Младший держал пакет с покупками чуть крепче, чем нужно, и в какой-то момент вдруг подумал, что этот пакет стал символом слишком простого счастья: дом, новый возможно друг, новые привычки, и вот это странное приглашение, которое он… правда принял.              Джин проводил его до парковки так, будто это был их привычный маршрут.              — И не забудь, — добавил он, уже открывая дверь машины, — если ты ещё раз назовёшь меня директором не в стенах компании, я сделаю вид, что не знаю тебя.              — Это жестоко, — пробормотал Чимин.              — Это педагогика, — ответил тот с невозмутимым видом, а потом чуть мягче добавил. — Напиши, когда доедешь.              Младший кивнул, удивляясь сегодняшнему дню. Так много событий и впечатлений, что ему точно понадобится ещё немного времени, чтобы всё это переварить.              Ярмарка проходила недалеко от его дома, так что он пришёл туда пешком и также решил вернуться обратно. Пакет с покупками тихо шуршал в руке, а в голове ещё держались обрывки сегодняшнего дня – дети, Намджун, гости, смех, который оказался возможным в присутствии своего же босса. Чимин поймал себя на том, что идёт чуть легче, чем обычно, будто в воскресенье ему разрешили не быть очень взрослым.              Чуть ближе к дому он остановился у перехода, пропуская машины, и привычно проверил телефон. Ничего нового, никаких пропущенных. Техён не писал, и это значило, что у него всё в порядке. От Чонгука тоже не было новых сообщений; он не удивился, потому что вчерашний день уже был слишком насыщенным для ещё одного разговора.              Светофор переключился, и Чимин пошёл дальше, думая о том, что вечером отправит Техёну фото покупок. И, возможно, напишет Джину ещё раз «спасибо» за этот день, действительно наполненный такими непривычными для него эмоциями.              

***

             Техён шёл быстро. Он не бежал от чего-то или спешил на встречу, которую ждал. Всё внутри него было стянуто в тугую нить, и если бы он замедлился хотя бы на несколько секунд, она начала бы вибрировать и превращаться в мысли, которые ему не стоило пока трогать. Руки были глубоко в карманах бомбера, плечи подняты чуть выше, а взгляд оставался предельно цепким. Он смотрел вперёд, потому что если бы он позволил себе осмотреться по сторонам, обязательно бы нашёл повод остановиться.              А ему нельзя было останавливаться.              Воскресенье вообще не должно было выглядеть так. Воскресенье у них с театральным кружком значилось в программе как экскурсия. Общий день, когда все ходят толпой, фотографируют чужие стены, смеются, спорят, какая кофейня лучше, и делают вид, что для них нет ничего важнее, чем чужой город и чужая архитектура. Тэ мог бы сыграть это. Он умел играть почти что угодно. Он мог бы улыбаться правильными улыбками, говорить «вау» правильным тоном, держаться рядом с ребятами и не выделяться. Он мог бы вести себя так, будто он обычный подросток. Будто у него в голове только репетиции, текст, чужие шутки и планы на вечер. Только у Техёна «обычность» закончилась слишком рано. Или не начиналась вовсе.              Омега помнил не выходные и праздники с родителями, а лестницу их старого дома в Корее. Пыль под ступенями, узкую темноту, где пахло сыростью и деревом, и место, куда Чимин прятал его, прижимая к себе так крепко, будто своими руками мог отгородить от всего мира. Синеволосый помнил, как отец кричал слишком громко, как где-то рядом что-то ударялось о стену, и как брат принимал на себя всё, что летело в их сторону. Будто это ему одному положено быть мишенью, а младшему можно остаться в стороне.              Тэ помнил, как Чимин после этого находил в себе силы улыбнуться ему, вытереть грязь с его щёк и прошептать, что всё будет в порядке. Даже когда по его собственным губам было видно, что он не верит ни одному слову и говорит это только потому, что младшему нужно за что-то держаться.              А потом был тот звонок.              Омега не помнил точных слов и не помнил чужого голоса в трубке. Он помнил только лицо брата в тот момент. Как будто в нём что-то щёлкнуло и сломалось, и глаза стали другими, чужими, пустыми, слишком взрослыми. И всё равно даже тогда Чимин нашёл в себе силы наклониться к нему и успокоить. Не дать Техёну упасть вместе с ним.              Он практически не помнил лица родителей. Память о них была размытой, а он сам даже не хотел открывать уцелевшие снимки с ними, которые хранил брат. Но Чимина он помнил всегда. Всю жизнь рядом был именно он.              И потом этот переезд. Английский, который приходилось учить с нуля, будто тебе насильно меняют язык во рту. Чужой дом. Чужая женщина, которая оказалась двоюродной бабушкой, почти незнакомой, но единственной, кто мог дать им двоим крышу над головой. Неловкость, холод, вечное чувство, что ты здесь лишний, что ты не дома и, возможно, больше никогда им не будешь.              И всё это они пережили только потому, что Чимин держал их обоих.              Вот почему синеволосый не умел относиться к угрозам спокойно. У него в голове не было режима «может быть пронесёт». У него был только режим «не потерять». Он не хотел потерять брата. Не хотел однажды увидеть, как Чимин снова улыбается ему через боль, делая вид, что всё нормально, пока сам распадается на части. Не хотел проиграть брата в какой-то битве, о существовании которой он даже не успевал подумать, но которая уже где-то начиналась, тихо и незаметно. Между ним самим и Чонгуком.              За право быть рядом с тем, кто всю жизнь был рядом с ним.              И если у Дохёна есть хоть какая-то информация, которую Тэ нужно знать, он её узнает. Если это поможет удержать Чимина рядом, оставить его в безопасности, не дать прошлому снова влезть в их дом, он сделает это.              Ему хватило одного уведомления, чтобы сорваться. Когда альфа отправил ему те снимки брата, он долго думал о том, что ему делать с этим. Чон Чонгук выглядит как тот, кто пришёл разбить их маленькую семью. Тот, кто прицепится как пиявка и будет малыми дозами забирать его брата у него. Тот, кто даже не посмотрит на кого-то вроде Техёна, который изымет Чимина полностью, просто потому что имеет право, которое он сам себе выдал.              Когда его телефон завибрировал ещё там, в другом штате, в комнате гостиницы, где они остановились, и всё пахло порошком от стирки и чужими шампунями. Он даже не открыл сообщение сразу. Он просто смотрел на имя отправителя и чувствовал, как холод поднимается выше живота и упирается в грудь. Не страх даже. Скорее… злая, вязкая ясность. Та самая, которая приходит мгновенно, когда ты понимаешь, что прошлое опять пытается протянуть к тебе руки.              Тэ перечитал сообщение потом, уже ночью. И даже не один раз. В темноте, когда остальные в комнате спали, и каждый чужой вдох только сильнее раздражал. Он лежал с телефоном в руке, а у него внутри снова и снова крутилась одна мысль, тупая и упорная: зачем. Зачем он написал. Почему сейчас. И что Дохён хочет от Чимина.              Омега не шёл на встречу с ним потому, что доверял. Не шёл потому, что надеялся что-то исправить или, тем более, помочь. Он шёл потому, что хотел узнать, что у Дохёна есть на Чонгука и почему ему следует об этом знать.              Почему сейчас?              Техён убеждал себя, что контролирует ситуацию, что он всё просчитал. Альфа давно уже не был для него «старшим». Не был угрозой в привычном смысле. Не монстром, от которого прячут брата. В голове Техёна он превратился в жалкий, сломанный остаток прошлого Чимина, в человека, который когда-то причинял боль, а теперь, скорее всего, просто не может смириться, что жить дальше можно без него.              Если Дохён хочет отомстить – он поймёт это из разговора. Альфа слишком примитивный и глупый, чтобы строить планы или рассуждать стратегически. Он не способен даже на простые интриги, его максимум – прийти, устроить скандал, вывести из себя, сказать что-то мерзкое, чтобы оставить след.              Он не верил в «просто поговорить». Люди вроде Дохёна не пишут просто так. Они пишут, когда хотят что-то взять, дёрнуть, проверить, есть ли ещё слабое место. Они пишут, когда рассчитывают на эффект. И омега понял, что не сможет сидеть на экскурсии, пить какао и обсуждать архитектуру, пока где-то там, в Лос-Анджелесе, в его доме, в жизни его брата снова открывается дверь, которую они так долго пытались закрыть.              Младший все душой ненавидел Дохёна. Он примитивен, не способен нести ответственность даже за свою жизнь, постоянно перекладывая вину на других. Альфа разрушал Чимина изнутри, каждый раз внушая ему, что тот не достоин чего-то хорошего.              Но он был не опасен.              Брат держался за него как за соломинку, пока верил в то, что он полное ничтожество. Их исход был очевиден ещё до начала их отношений. Но Чон Чонгук… он совершенно другой. От него исходит опасность, которая витает в воздухе, даже если тот просто стоит.              Вот почему Техён вернулся раньше. Он не говорил кому-то лишнего, лишь отпросился пораньше у их учителя. А потом взял билет на автобус и уехал, словно выдернул себя из общего расписания одним движением. И это было похоже на то, как он в детстве убегал от проблем: быстро, резко, с ощущением, что если сейчас промедлить, то станет хуже. Только теперь он бежал не от, а к. К тому, что собирался раздавить, пока оно не дотянулось до Чимина.              Старший не знал об этом. Чимин вообще не должен был знать. Тэ контролировал ситуацию – просто останется с ночёвкой у Джексона, а завтра вернётся домой, словно ничего и не менялось. Он разберётся с Дохёном, поставит точку, пока его брат даже не успеет почувствовать, что его опять пытаются втянуть во что-то грязное.              Тэ проверил телефон ещё раз. Имя Дохёна всё ещё было там. Сообщение висело, как вызов, как наглая попытка заявить о себе. Омега смотрел на экран и ловил себя на простом, почти самоуверенном ощущении, что он справится.              Это всего лишь Дохён.              Забегаловка была неподалёку от их дома – одно из тех мест, которые будто существуют исключительно для того, чтобы портить людям настроение. Низкая вывеска, грязные окна, запах подгоревшего масла, который вытекает наружу, даже если дверь закрыта. Техён терпеть не мог это место: оно было слишком близко к дому, слишком знакомо, слишком… мерзкое из-за сброда пьяниц, собиравшихся там.              Он остановился на секунду перед входом, вдохнул воздух, как перед прыжком, и толкнул дверь плечом.              Внутри было полутемно. Несколько столиков, липких на ощупь даже на расстоянии, телевизор где-то в углу, глухие голоса, которые не складываются в слова. Слишком тесно, слишком отвратительно.              Техён сел так, чтобы видеть вход. Положил локти на стол, но пальцы держал в карманах, чтобы не выдать дрожь, если она появится. В голове он прокручивал фразы, которые скажет. Короткие жёсткие ответы, без лишних деталей. Дохёну совсем необязательно знать то, о чём он думает в действительности.              Минуты тянулись густо и липко, как воздух в этом месте. Тэ следил за входом так внимательно, будто мог взглядом ускорить время, и одновременно делал вид, что ему всё равно. Он успел пересчитать отражения в грязном окне, заметить, как официантка дважды обходит один и тот же столик, и успел разозлиться на то, как спокойно это делает весь остальной мир, пока у него внутри всё стоит на грани.              Дохён не приходил. И чем дольше тянулась пауза, тем яснее становилось, что в этом есть смысл. Это было из разряда тех маленьких приёмов, которыми люди пытаются доказать, что они тут хозяева. Заставить ждать, чтобы ты первым потерял терпение, чтобы ты первым сорвался, чтобы ты первым показал слабое место.              Техён не собирался давать ему это.              Когда дверь наконец открылась, холодный свет с улицы коротко полоснул по полу, и в зал вошёл он. Слишком спокойный, слишком уверенный в себе для человека, который уже несколько лет должен был бы быть просто пустым местом. На лице уже сидела эта вальяжность, этот гадкий намёк на улыбку, как будто он заранее надел его, как маску, специально для синеволосого.              Младший почувствовал, как у него напряглась челюсть. Дохён шёл не торопясь, с ленивой демонстративностью, будто выбирал не столик, а сцену, на которой ему будет удобнее устраивать спектакль. Огляделся, оценивая зал, задержал взгляд на омеге на долю секунды дольше, чем нужно, и только потом сел напротив, устраиваясь так, словно у него в запасе вечность.              — Рад, что ты пришёл, — сказал он, будто они давно не виделись и это трогательная встреча.              — Я пришёл, чтобы ты отвязался, — ровно ответил Техён. — Говори, что хотел.              Уголки губ альфы дрогнули. Ему явно нравилось, что синеволосый злился. Нравилось, что его присутствие всё ещё работает.              — Хорошо, — протянул он и достал телефон. — Тогда давай по делу.              Он нарочито медленно положил телефон на стол экраном вверх и пролистал что-то в галерее. Омега успел увидеть мельком, ещё до того, как Дохён повернул экран к нему знакомый силуэт. Чимин. И рядом с ним Чона, обнимающего его. Они были где-то за чертой города и сидели практически в сумерках, но их лица и положения тел были слишком хорошо видны. Это… это слишком отличалось от простого общения сотрудника с начальником или даже дружеских посиделок.              В груди у Техёна что-то неприятно ёкнуло, но он не дал лицу дрогнуть.              — Вот, — сказал альфа, словно выкладывал козыри по одному.              — И? — холодно спросил Техён, наклоняясь чуть ближе, хотя дыхание на секунду сбилось.              На экране были фотографии. Их было несколько – все из разных дней, судя по одежде брата и его начальника. Разные места, разное время, но везде были Чимин с Чонгуком. Где-то они просто стояли слишком близко. Где-то брат смеялся, запрокинув голову, и это было почти интимно. А на одной… они целовались.              Но больше всего пугал взгляд Чимина. Он был… другой. Чимин не смотрел так на Дохёна никогда, он не смотрел так на любимый свитер или что-то вроде того. И именно поэтому это по-настоящему пугало его. Синеволосый почувствовал, как у него поднимается злость. Не на брата и даже не на его общение с Чоном. На вторжение в жизнь старшего, будто это было допустимо, словно Дохён имел право на это всё.              Он поднял взгляд:              — Ты следишь за ними?              — А какая разница? — легко ответил альфа, как будто речь шла о погоде. — Главное, что ты теперь тоже это видишь.              Техён сжал пальцы в карманах так сильно, что ногти впились в кожу.              — Это далеко от деловых отношений, не находишь? — продолжил Дохён мягко, почти заботливо. — Ты правда не заметил?              Омега сглотнул, и заставил себя говорить ровно.              — И что с того?              — С того, — альфа наклонился вперёд на пару сантиметров, и его голос стал тише. — Такие люди ничего не делают просто так. Он слишком богат. Слишком быстро влезает в чужую жизнь. Ты правда веришь, что это… от доброты душевной? Или, упаси Господь, от любви, чистой и искренней?              — Он в любом случае лучше, чем ты, — бросил Техён, даже не подумав.              Дохён медленно усмехнулся, неприятно ухмыляясь.              — Я бы поспорил, кто из нас с ним лучше, — произнёс он. — Хотя… это всё равно неважно. Я хотя бы честно мерзкий. А он – красивый, правильный, идеальный. И всё это ложь.              Тэ стало тошно от этой улыбки. Он выдохнул сквозь зубы:              — Зачем ты мне это показываешь?              — Потому что ты его брат, — Дохён пожал плечами. — Считай, что я проявляю милосердие. Я просто предупреждаю тебя о том, во что может вляпаться.              Техён собирался отрезать всё коротко и холодно. Сказать, что это не его дело, что Чимин взрослый, что Дохён не имеет права лезть в его жизнь. Сказать всё то правильное, что обычно говорят люди, которые умеют держать дистанцию и не смешивать чужие жизни со своими. Скорее всего, этот мерзкий тип лишь хочет поживиться на имени богатого бизнесмена и выпытывает его об этом.              Только в горле будто встал сухой ком.              Потому что вместе с правильными словами в голове вспыхнуло другое, гораздо честнее и гораздо страшнее: брат действительно вляпался. Это не было банальной симпатией, не было увлечением, это было тем, что пахнет опасностью и чужими руками, которые заберут у него брата. И это всё правда его самый большой страх, тот самый, о котором он даже себе признавался шёпотом, который становится реальностью.              На секунду омега слишком сильно сжал пальцы под столом и сам это почувствовал, резко вздохнул после, удерживая лицо ровным. Но внутри всё дернулось, словно кто-то тронул самый болезненный нерв.              Альфа почти не изменился внешне, не начал ухмыляться шире от его реакции. Только откинулся на спинку стула чуть свободнее, как человек, который нащупал нужное место и теперь просто проверяет, насколько глубоко можно нажать. Он повёл пальцем по краю стакана, лениво, почти скучающе, и заговорил, как будто продолжал разговор ни о чём.              И почти между делом, будто невзначай, спросил:              — Так он сегодня один?              — Что?              — Ты же говорил, что он раньше не любил быть дома один. Сегодня опять останется один? — Дохён сделал вид, что это обычный вопрос. — Я… просто хочу знать, будет ли у нас шанс поговорить без ругани, понимаешь? Он мне всё ещё дорог.              Техён мрачно посмотрел на него. Раздражение поднялось волной, и он выпалил слова раньше, чем успел взвесить, стоит ли вообще отвечать:              — Да, — отрезал он, — сегодня он дома один, — и после Тэ бросил жёстче и громче, чем нужно. — Но он уже занят Чон Чонгуком на все дни, тебе там места нет, — и только потом он понял, что он сказал, прикрывая глаза.              Дохён не расплылся в улыбке и не устроил спектакль. Он вообще не выглядел довольным, и от этого становилось ещё хуже. Он всего лишь коротко кивнул, как будто отметил для себя что-то полезное, и опустил взгляд на стол.              Тэ захотелось встать, закрыть этот разговор раз и навсегда, не дать ему продолжаться, не дать альфе спросить ещё хоть что-нибудь. Он резко поднялся. Стул неприятно скрипнул по полу, выдав его нервозность громче любых слов.              — Пошёл ты, — сказал он, и средний палец оказался в воздухе раньше, чем фраза успела закончиться.              Омега не смотрел, что будет дальше. Он уже шёл к выходу, удерживая лицо ровным и шаг быстрым, будто скорость могла отменить то, что он только что отдал. Он принуждал себя не оборачиваться. Парень знал, что если сделает это, если встретится взглядом хоть на секунду, то либо сорвётся обратно и врежет ему, либо скажет лишнее.              А лишнего он уже сказал достаточно.              Он шёл к выходу быстро, почти ровно, удерживая лицо так, будто внутри у него не кипит. Дверь поддалась с тихим звоном, и на пороге его догнал звук – хриплый знакомый смешок. Даже не злой, скорее, довольный, как у человека, который получил именно то, за чем пришёл.              Техён сжал кулаки до боли. Кожа на костяшках натянулась, ногти впились в ладонь, и на мгновение ему показалось, что он слышит собственное дыхание громче, чем улицу. Но он не вернулся. Он просто вышел наружу и пошёл прочь, не ускоряя шаг, потому что ускорение тоже было бы слабостью. Он не дал Дохёну увидеть ни дрожь, ни злость, ни то, как сердце колотится от ощущения, что что-то пошло не так, хотя должно было быть под контролем.              Дверь захлопнулась за его спиной, отрезая запах масла и чужих голосов. А Дохён продолжал сидеть на своём месте, довольно потягивая своё пиво. Он никуда не торопился. Даже не проводил взглядом по-настоящему, лишь лениво поднял глаза, пока фигура подростка совсем не исчезла из вида.              Ухмылка на губах стала чуть шире, пока он размышлял о своём. Он постучал пальцем по столу, будто ставил точку в воспоминаниях о чужом присутствии, и на секунду прикрыл глаза, позволяя себе этот тихий, почти детский триумф.              Победа была не в том, что младший сорвался. Победа была в том, что он всё подтвердил.              Он продолжил сидеть, потягивая напиток из бокала. Стакан опустел, и он поставил стекло на стол. В забегаловке ничего не менялось: кто-то орал на экран с каким-то очередным спортивным матчем, кто-то смеялся так, будто это единственное, что у него сегодня получилось, на кухне снова чем-то громыхнули.              А потом поднялся и пошёл к выходу. По дороге задел плечом какого-то грозного альфу, который стоял посреди забегаловки как самоназванный хозяин этого клоповника. У того качнулся стакан, напиток брызнул во все стороны.              — Слышь! — вскинулся тот. — Ты совсем охренел?!              Но парень даже головы не повернул. Просто шёл дальше, будто не услышал. Сзади ещё что-то крикнули ещё громче и грязнее, с обещаниями расправы. Только ему было плевать. Он не отреагировал ни на слово и просто шёл дальше к выходу.              Дверь хлопнула за спиной. Снаружи было обычное воскресное утро: машины, люди, свет. Ничего драматичного. Альфа сунул руки в карманы и пошёл по улице так, будто у него сегодня по плану что-то приятное. На ходу он даже тихо присвистнул, продолжая идти.              Кто-то из тех, что остались внутри, мог бы подумать, что он просто ушёл.              А он ушёл с тем, что ему было нужно.              Он продолжал идти дальше, не ускоряясь. Довольство так и распирало его. Альфа прошёл ещё квартал, потом второй, пока окончательно не вышел за пределы того района. Город безразлично растирался вокруг, над тротуарами лежали длинные тени, и солнце било прямо в глаза.              Дохён остановился у края перехода, сощурился, поднял подбородок так, будто раздражён светом по-настоящему, а не тем, что ему сейчас просто удобно выглядеть обычным. Пальцы наконец скользнули в карман, доставая телефон. Несколько быстрых движений – экран, галерея, выбор. Он не листал долго: нужные снимки и так были рядом, как и заготовленный текст к ним. Альфа нажал «отправить» и только потом убрал телефон обратно, не задерживая взгляд на том, куда именно ушло сообщение.              Светофор щёлкнул, люди пошли, и он двинулся вместе с ними, не выделяясь, как будто у него за спиной нет ничего, что было у всех других.              Ему оставалось только дождаться реакции.              Дохён остановился возле витрины и сделал вид, что смотрит на отражение, на ценники, на какие-то дурацкие сезонные скидки. На самом деле он просто слушал: город, шаги, шум, собственное дыхание. И тиканье внутри, которое он бы никогда не назвал волнением – уж точно не перед ней.              Он открыл экран ещё раз, проверил статус, будто это что-то решало. Потом снова погасил телефон и сжал его в ладони так, чтобы металл и стекло чуть врезались в кожу. Альфа знал, что осталось совсем недолго. Она не любит неожиданных сообщений, особенно если они касались Главной семьи. Она терпеть его не может. Она не согласна даже с тем фактом, что он существует.              Дохён коротко выдохнул, поднял взгляд от экрана и снова сощурился: солнце било прямо в лицо, сделал пару шагов, чтобы встать в тень от козырька магазина, и только тогда позволил себе проверить телефон ещё раз, будто контроль над ситуацией можно вернуть простым движением большого пальца.              Конечно, нельзя.              Её имя вообще редко звучало вслух. Не потому что оно было тайной, просто люди, которые жили достаточно долго, быстро понимали, что некоторые имена реагируют на произнесение хуже, чем сигнализация. Вокруг неё всегда было слишком много тишины и слишком много осторожности. Слишком много «да, Госпожа», «как скажете», «мы уже занимаемся».              Чон Хёнджэ.              Женщина, про которую говорили разное, и всегда вполголоса, боясь реакции. Она может доброжелательно улыбнуться, и через минуту кто-то останется без работы, репутации или вовсе привычной жизни. Она никогда и ничего не делает своими руками, если это не касается особо важных вопросов, но все всегда понимают, откуда пришла беда. Чон Хёнджэ не поднимает голос, но даже простое её появление заставляет всех вокруг склониться до коленей.              Дохён никогда не был дураком, да и Госпожа Чон не проявляла особого такта в его сторону. Он видел её два раза за всю жизнь, и каждый из них был похож на исключительный вид пыток. Она не могла его терпеть, всё его существование ставила как проблему, и при первой же встрече заявила, что: «этот голодранец не может быть моим внуком». Её влияние, состояние, положение в обществе были как её индульгенция в мире, позволяющая делать всё, что заблагорассудится старой маразматичной женщине.              Но он всё равно выбрал именно её.              Чон Хёнджэ – единственный способ ударить по тому, кого он действительно ненавидел больше всего на свете. Она прекрасный инструмент, чтобы воспользоваться им в своих целях.              Он спрятал телефон в карман, сделал вид, что просто стоит и ждёт зелёного, и даже позволил себе едва заметную усмешку. Внутри было приятно. Наконец-то он сможет насолить отцу по-настоящему, так, как тот того заслуживает.              Вибрация ударила по бедру через ткань джинсов так внезапно, что альфа на секунду остановился посреди тротуара. Дохён чуть приподнял уголок губ.              Она уже в курсе.              Дохён достал телефон, глянул на экран, где высветилось холодное 할머니, и скользнул пальцем по зелёной кнопке.              И когда на том конце заговорили, голос был холодным, как металл:              — Что тебе нужно?              Дохён не ответил сразу.              Он стоял у стены какого-то здания так, чтобы его не били в лицо ни солнце, ни взгляд прохожих, и мысленно считал до десяти, будто они были частью наказания. Ему хотелось сказать что-то дерзкое с первой же секунды, чтобы показать, что не собирается уступать ей. Но он слишком хорошо знал, с кем говорит. С этим голосом нельзя было играть в игру «кто громче». Этим голосом выносили приговоры.              — Что тебе нужно? — повторила она, и в этом звучало даже не раздражение, а усталое презрение, как будто она заранее видела его насквозь.              Альфа усмехнулся, но улыбка осталась только у него на губах, выдохнул, чувствуя, как внутри разливается знакомое, липкое удовольствие. Стоит только услышать этот хладнокровный голос, и он снова чувствует себя победителем.              — Добрый день, Дорогая Бабушка, — протянул он вежливо, почти ласково. — Надеюсь, я не отрываю вас от чего-то… важного.              — Ты отрываешь меня от всего, — отрезала Хёнджэ. — Говори, что ты хочешь от меня.              Он улыбнулся. Ей всегда претило всё, что связано с ним.              Но теперь это было связано с её дорогим Чонгуком.              — Я подумал, что вы захотите узнать об одном… недоразумении, — сказал он спокойно. — Которое может обернуться проблемой для Главной семьи.              На том конце недолго молчали, после чего Чон Хёнджэ снова сказала так, будто приказывала:              — Продолжай.              — Ваш младший сын, — начал Дохён, смакуя каждое слово, — кажется, снова попал в передрягу. Но на этот раз она может стать куда серьёзнее.              — И? — голос Госпожи Чон остался ровным. — Он давно уже взрослый мальчик, который может разобраться с очередной шелухой.              — Да, — согласился он мягко. — Но этот… омега не очередной.              Он сделал шаг к витрине, разглядывая своё отражение.              — Он работает на Чонгука. Сирота, живёт с младшим братом. И очень хочет другой жизни, — Дохён тихо усмехнулся. — Настолько, что сначала пытался запудрить мне мозги, принуждая к женитьбе. А когда я отказал, взялся за отца… Кажется, природа не наградила его такими же мозгами как у меня.              — Ты следил за ним, — сказала она.              — Отнюдь, бабуля, — поправил он. — Это он прислал мне те снимки. Он сказал, что разошлёт их во все СМИ и выльет правду о Главной семье, — он позволил себе небольшую паузу. — К тому же, этот хладнокровный и расчетливый омега просто ищет все пути войти в семью Чон.              Хёнджэ холодно рассмеялась.              — И что теперь ты предлагаешь?              — Я хочу действовать. Если компромат выйдет наружу, он уничтожит репутацию Семьи, поэтому мне нужна ваша поддержка. Он знает о том, кто мы такие, и, кажется, всерьёз хочет посягнуть на ваш авторитет.              Несколько секунд тишины, наполненной тяжёлым замешательством. Наконец Хёнджэ вдохнула.              — Ты уверен? — спросила она.              — Более чем, — ответил альфа. — Он подослал сегодня ко мне своего брата, чтобы продолжить угрожать.              Он знает её не первый день, прекрасно понимая, что её люди будут всё проверять. Она не из тех, кто будет верить хоть кому-то. Каждое слово проверяется личной службой безопасностью, у которых доступа больше простых ФБР или ЦРУ будет.              И это было ему только на руку.              Дохён почти физически ощущал, как эта история начинает жить своей жизнью. Как из простой, удобной лжи она медленно превращается в оружие, направленное ровно туда, куда нужно.              Он сказал достаточно. Остальное она сделает сама.              — Я уверена, — произнесла Чон Хёнджэ после короткой паузы, — что ты понимаешь последствия, если солгал.              — Разумеется, — мягко ответил он. — Я бы не стал беспокоить вас по пустякам, Бабушка.              На том конце линии снова повисла тишина. Такая пауза, в которой уже принимаются решения, а не обдумываются варианты.              — Я разберусь с этим, — сказала она наконец. — Ты удаляешь всё, что у тебя есть. Если что-то всплывёт, разбираться будут уже с тобой.              — Конечно, — согласился он сразу. — Я полностью вам доверяю, Бабушка.              — И ещё, — добавила она, уже холоднее. — Я тебе не бабушка, чтобы ты меня так называл.              Дохён стиснул зубы, но голос остался ровным:              — Как скажете, Госпожа Чон.              И связь резко оборвалась.              Он ещё несколько секунд стоял, глядя на погасший экран, а потом медленно выдохнул и опустил руку, чувствуя, как внутри растекается холодное, сладкое удовлетворение. То самое, от которого внутри становилось тепло и вязко, как от глотка крепкого алкоголя.              Не бабушка.              Он усмехнулся.              Кажется, она даже не представляет, насколько она ему не бабушка. А от этого почему-то становилось только смешнее.              Вся их семейка с кучей неписанных правил, которым они следуют, все их секреты и тайны, что при утечке могут грозить национальной безопасности самых развитых стран… всё это было мерзко. Каждый из них заслуживал, чтобы ударили по самому больному, чтобы всё было настолько аккуратно, что не докопается никто кроме него.              — Вот тебе и подарок, папочка, — пробормотал альфа, пряча телефон в карман и не торопясь, оттолкнулся от стены.              Мир вокруг продолжал жить своей обычной, глупо-спокойной жизнью: люди проходили мимо, машины сигналили, где-то смеялись люди. Никто из них не знал, что прямо сейчас чья-то судьба уже перестала принадлежать ему самому.              И это было самое приятное.              Он пошёл медленно, не оглядываясь. В голове больше не было суеты, только приятная ясность. Всё уже случилось. Теперь можно было просто наблюдать.              Дохён любил это состояние. Когда ты больше ничего не делаешь, а последствия уже катятся сами, набирая скорость. Когда кто-то другой будет принимать решения, отдавать приказы, стирать людей с карты, а ты всего лишь стоял в правильной точке и слегка подтолкнул.              Он знал, как это закончится.              Не в деталях – они его совсем не интересовали. Чимин не исчезнет сразу, нет. Такие вещи не делаются грубо. Сначала всё это проверят и у службы Главной семьи это не займёт больше пары часов. Потом доложат всё ей. И она разобьёт все иллюзии Чон Чонгука и Пак Чимина на счастливую жизнь одним ходом.              Она их уничтожит.              А Чонгук…              Мысль о нём заставила альфу тихо усмехнуться. Недо-отец будет сопротивляться. Конечно. Будет злиться, копать, искать источник. Он всегда так делает, когда всё уже произошло. Но именно это и было самым приятным. Смотреть, как человек, привыкший контролировать всё, впервые не сможет найти, где именно его ударили.              Дохён представил, как Чонгук узнаёт. Как будет больно тому, кто полностью уничтожил его жизнь и оставил так. Тому, кто даже фамилию свою не захотел ему давать, но пытался строить из себя образцово-показательного папочку.              Он чувствовал себя удивительно легко. Будто наконец сделал то, что давно должен был сделать. Их собственной справедливости. Ведь если кто-то играет в большие игры, он должен быть готов к тому, что он играет партию не в одиночку.              Альфа остановился у перехода, дожидаясь зелёного света, и на секунду поймал своё отражение в витрине. Спокойное лицо, ровный взгляд и никакого торжества, только приятное удовлетворение, растекающееся по венам.              Ему было плевать на Чимина, но он всем сердцем ненавидел Чон Чонгука и сделал всё для того, чтобы тот в полной мере ощутил это.              И теперь игра действительно началась.