Vestiges [Следы прошлого]

      [ Полтора месяца       после исчезновения Чимина]       Волны разбивались о чёрные скалы внизу, и брызги поднимались так высоко, что казалось, они хотят дотянуться до самого неба. Но то отворачивалось от них, уходя ещё выше и становясь всё более серым до тех пор, пока нельзя было понять, где кончалась вода и начиналась туча.              В слепом отдалении, на одиноком холме среди пустоты стояла старинная базилика, словно единственное доказательство жизни в округе, окружённая потускневшей травой, которая больше напоминала пепел, чем что-либо живое. Постройка растворялась в мраке тумана, выдавая себя лишь двумя остроконечными башнями, грозно возвышающимися по бокам, как клыки какого-то спящего чудовища, и арочным сводом сзади.              Сицилия была известна своими яркими домами и маленькими извилистыми улочками, где солнце играло в каждой щели, но это место было кардинально отличным – будто весь мрак мира сконцентрировался здесь, поглощая свет, а не отражая его.              Выжженный временем и морской солью оголённый холм когда-то давно, столетия назад, был частью давно разрушенных монастырских стен, теперь рассеянных по склону обломками, забытыми самим временем. Теперь же он распахивал свои двери лишь для одного человека, что приезжал сюда каждое первое число месяца вот уже больше двадцати лет.              Туча на небе медленно ползла со стороны воды, поочередно поглощая всё больше неба. А свет, который всё же оставался сегодня, был странного и почти алого цвета, только так выдавая, что солнце уже прощалось с этими местами до следующего дня. Стены храма вздымались выше по мере приближения, и потемневший известняк казался не просто столетней каменной кладкой, а настоящим изваянием веков с кровью вместо окон. В ярком закатном свете витражи окон базилики горели ещё выразительнее: нарисованные силуэты становились заметнее, а краски ярче. Фигуры на рисунках смотрели так, как никогда не смотрел ни один святой с холстов икон: родословная Чон разворачивалась по стеклу, и каждое их поколение было запечатано на высоких окнах.              Первые из них были едва различимы – тени Древних, чьи имена были забыты даже в писаниях, начинали. Потом линия становилась отчётливее, где каждая фигура держала что-то в руках – будь то копье, щит, факел или книга – история Семьи, где власть была привычной, а человеческие чувства нет. Все они, все поколения Главной Семьи, смотрели вниз на того, кто осмелится войти.              Но на одном из витражей был младенец. Единственный во всей композиции, запечатлённый в раннем возрасте, с чёрными линиями, складывающиеся в руны, по всему телу. Не было нимбов или демонических крыльев на нём, лишь знаки Древних и предельно пронзительный взгляд, направленный прямо на алтарь внутри базилики. Никто кроме неё не знал кем был очаровательный малыш, охранявший здание, но ей это было и не нужно              Старый священник, что смотрел за базиликой с того самого момента, как она выкупила её много лет назад, тоже знал правду о витражах. Он догадался сам, уже после их установки, в тот единственный день, когда она проронила единственную слезу за всю свою жизнь.              Дитя было её собственным.              Тем, что она сама выносила под сердцем почти сорок лет назад. Когда-то, когда он был моложе и верил в справедливость, о которой говорил, он спорил с ней о богохульстве, пытался убедить в глупости её решений. Теперь же лишь молчал, заведомо зная её ответы заранее.              Свет проходил внутрь, растекаясь по полу нефа. Там всегда стояла мёртвая тишина, нарушаемая изредка только звуком шагов, которые поднимались ввысь, теряясь в стрельчатых сводах, где потолок исчезал будто бы во тьму.              Гладкий пол отражал алый свет витражей так, что казалось, словно базилика тонула в озере крови. И если бы кто-нибудь зашёл сюда впервые, не зная правды, он бы, наверное, подумал, что очутился не в храме, а где-то между его стенами и тем, что скрывалось под ними, с огненными реками, вечным мраком и существами, что пожирают души грешников… Ад, Преисподняя, Геенна – у людей было столько названий для места, в которое они никогда не заглядывали, что хватило бы на ещё одну священную книгу.              На самом деле Ад не нуждался в подземельях и окровавленных реках. Он прекрасно существовал на поверхности, среди лжи, лицемерия и человеческой подлости. И для этого ему даже не надо было дожидаться первой произнесённой священником молитвы.              Колонны уходили вверх, растворяясь в полумраке, и если долго было смотреть на них, начинало казаться, что они не поддерживали потолок, а в самом деле удерживали его от падения. Тяжёлый запах ладана плотно висел в воздухе, позволяя собой захлебнуться, забивая горло с первого вздоха. Если бы чужак решил бы наведаться в это место, то был бы сразу раздавлен густым запахом, сладким до приторности, витающим вокруг.              Алтарь стоял в самом конце, как точка в конце приговора. Потемневшее от времени золото обрамляло его края. Прямо над ним висело распятие, занимающее всю стену позади, но фигура на нём была лишена лица. Черты были стёрты, сглажены до гладкого овала, и от этого фигура на кресте не казалась спасителем.              Она была предупреждением.              Это место не было местом молитвы. Оно никогда им не было – по крайней мере, не с тех пор, как тяжёлые кованые двери с крестом заменили на двери с гербом Главной Семьи. Щит, стилизованное копьё, чёрное солнце и переплетённые змеи, а внизу – строка на языке, который не изучали ни в одном университете мира. Слова, которые в грубом приближении можно было бы перевести как «власть через кровь», но их истинный смысл был глубже, темнее и старше, чем любая религия, когда-либо ступавшая на эту землю.       

[ Vor'keth sareum ]

      Если бы Древние не существовали столько столетий, сколько они существовали, если бы их история не была вписана в саму ткань мира задолго до того, как человечество научилось записывать свою, возможно, кто-нибудь из них мог бы поверить в человеческую чушь о Всевышних силах. В ангелов и демонов, в Рай и Ад, в Великий Суд, что ждёт после смерти. Возможно, кто-нибудь из них даже нашёл бы утешение в мысли о том, что существует сила выше их собственной.              Но они знали слишком много и слишком давно.              Единственный суд, который имел значение, вершился не на небесах, а за длинными столами Старейшин. Демоны, которых действительно стоило бояться, не сходили со страниц религиозных учебников, они носили родовые фамилии и передавали свои титулы по наследству. Настоящий Ад не пожирал, не горел красным… он просто ждал. Терпеливо и тихо, как женщина с идеальной осанкой в чёрном брючном костюме, ставящая свечу у алтаря.              Та горела ровно, не дрожа, словно даже пламя не осмеливалось вести себя иначе в её присутствии. Она не молилась. Никогда не молилась. Просто стояла перед алтарём каждое первое число месяца, держа в руке огонь, и позволяла себе единственное, что не могла позволить нигде больше: на несколько минут быть не только жестокой, не знающей чувств, Главой, но ещё и обычной женщиной, насколько это было возможно. Здесь, в этой одинокой базилике, она напоминает себе о том, что почти три десятилетия назад она впервые почувствовала страх. Не перед врагом, Старейшинами или самой смертью. А перед тем, как сильно она была способна любить.              Сигма поставила свечу на край алтаря, и отступила на шаг. Она не произносила ни слова, ни делала ни одного лишнего жеста, ни движения лица. Лишь на секунду, может, две, когда её пальцы задержались в воздухе чуть дольше, она посмотрела на витраж прямо за распятием. Именно на нём был нанесён малыш с рунами, что сбежал от неё ещё в отрочестве и больше никогда не возвращался.              Женщина неторопливо развернулась спиной и пошла прочь, разнося по помещению эхом стук собственных туфель. Она шла между рядами тёмных деревянных скамей, и выглядела превосходно, словно сама нимфа спустилась с небес.              Базилика будто вырастала вокруг неё: стены сужались к выходу, колонны по обе стороны нефа проплывали мимо, как стражи, с капителями, уходящими слишком высоко, куда даже не доходил свет. А где-то наверху, в узкой часовне над боковым нефом, стоял старик, наблюдающий на ней в тени. Он уже давно не выходил к ней – перестал это делать сразу, как понял, что ей это не нужно. Священник просто стоял у каменных перил и смотрел вниз, на фигуру в чёрном, проходящую по базилике так, будто он сама Богиня.              Он ненавидел её.              Тихо, глубоко, с той особой яростью, которая доступна только тем, кто считает себя праведным. Ненавидел за то, что настоящую реликвию истории и человеческого мироздания она выкупила и переделала под обитель собственной семьи, ни о чём не жалея. Витражи, герб на дверях и даже обезличенный Святой прямо над алтарём – всё это было её рук дело. Превратив Дом Божий в мавзолей собственной крови, она приезжала всякий раз в одно и то же время каждое первое число, ни разу не задержавшись подольше.              Женщина всегда знала, что старик наблюдает за ней с верхних сводов. Она буквально кожей чувствовала каждый его взгляд, направленный прямо на неё. И именно поэтому он всё ещё был здесь. Не потому что ей нужен был священник, а базилике религиозный смотритель, а потому что ненависть легко прочитать. Она знакома, предсказуема, почти уютна в своей прямоте. А лицемерие – нет. Лицемерие носит маски и меняет их так часто, что однажды забывает, какое лицо было настоящим. Она видела их достаточно за свою жизнь, чтобы предпочесть им честного ненавистника взамен.              На полпути к выходу её взгляд – или то, что можно было угадать за стёклами тёмных очков – скользнул на одно из окон с женщиной в бордовых одеяниях, с киркой в руках, приставленной к мужчине рядом. Та пронзительно смотрела будто бы в ответ, сквозь цветное стекло и прошедшие годы. Но сигма не остановилась, даже не замедлила шаг, лишь обвела взглядом и продолжила идти дальше. Каблуки снова застучали по плитам, отсчитывая шаги до выхода.              Двери открылись тотчас же. Двое в чёрном, стоявшие по обе стороны, потянули за кованые ручки одновременно, створки разошлись с низким скрежетом, впуская внутрь порыв морского ветра.              Она вышла на свет, и закат обрушился на неё сразу. Он залил ступени храма, каменную площадку перед входом и фигуры людей, расставленных по периметру, как шахматные фигуры на доске, где каждый знал своё место и ни один не смел нарушить правила.              Прямо у дверей, среди остальной охраны, её уже ждал Хёкджун. Как и всегда с планшетом в руках и безупречно сидящем костюме и ничего не выражающим лицом. Он не поздоровался, не кивнул, не сделал ни одного движения, которое можно было бы трактовать как инициативу. Просто стоял и ждал, потому что это было единственное, что от него требовалось в этот момент.              Она прошла мимо него, не удостоив взглядом, и тот двинулся следом на полшага позади.              Вокруг всё было выстроено словно в боевике про сицилийскую мафию. Чёрные внедорожники стояли полукругом у подножия лестницы, идеально чистые, несмотря на гравийную дорогу и морскую пыль. Их было семь или восемь – считать не имело смысла, потому что их количество менялось в зависимости от маршрута, но никогда не опускалось ниже определённого числа. Охрана, десятки людей в одинаковых тёмных костюмах, стояла по всему периметру площадки, от ступеней базилики до самого начала гравийной дороги с самого её приезда. Все смотрели в разные стороны, и ни один на неё.              Сигма медленно спускалась по ступеням, и каждый её шаг был слышен даже здесь, на открытом воздухе. Она не торопилась. Она никогда не торопилась. Мир вокруг неё мог гореть, рушиться или тонуть – она бы всё равно шла с той же скоростью, потому что спешка в их мире было равно признанию неточности. А из-под её контроля не выходило ничего.              У подножия лестницы один из людей её охраны уже стоял у задней двери центрального внедорожника, держа её открытой. Женщина дошла до машины и остановилась, оборачиваясь к базилике. К двум башням, которые на фоне закатного неба выглядели ещё темнее обычного. К витражам, которые всё ещё горели изнутри, хотя солнце уже почти ушло за линию моря. И к узкой часовне наверху, где за каменными перилами стоял человек, которого отсюда невозможно было увидеть.              Но она смотрела прямо туда.              Так, словно видела его насквозь – сквозь камень, сквозь расстояние, сквозь его ненависть и бессилие. Смотрела ровно столько, сколько нужно, чтобы он это почувствовал, чтобы понял о том, что она безошибочно знает, где он от неё прячется и когда смотрит.              А потом села в машину, больше ничего не удостаивая вниманием. Дверь закрылась за ней с мягким, почти бесшумным щелчком и через пару минут вся колонна тронулась, оставляя безмолвную базилику где-то за спиной.              Процессия двигалась как единый организм, держа дистанцию с точностью до метра, не меняя маршрут. Гравий под колёсами монотонно хрустел, этот звук был единственным, что нарушало тишину холма, пока базилика медленно уменьшалась масштабом в зеркалах заднего вида, а потом и вовсе растворилась, как будто её никогда не было.              Если бы кто-то наблюдал за этим сверху, с высоты птичьего полёта, он бы увидел, как чёрная змея из стали и тонированного стекла ползёт по узкой дороге среди выжженной земли, где нет ни одного дома в округе, как и присутствия человека. Только холмы, камень и море где-то справа, далеко внизу, уже потерявшее цвет в потемневшем небе.              По мере приближения автомобилей к точке назначения пейзажи за окном менялись на другие. Но самое главное – начиналась многоуровневая система контроля и проверки Главной Семьи. Камеры появлялись задолго до того, как дорога начинала подниматься снова. Они были почти незаметны: утопленные в каменные ограды, спрятанные в кронах деревьев, вмонтированные в столбы, которые выглядели заброшенными, но таковыми не являлись. Их линзы не двигались вслед за машинами, потому что каждая покрывала свой сектор с такой точностью, что слепых зон просто не существовало. Где-то далеко, в помещении, которое никогда не увидит ни один посторонний, десятки экранов одновременно транслировали каждый метр всех дорог, ведущих в поместье, в режиме реального времени. Каждый камень, каждое дерево, каждая тень, упавшая не туда, где ей полагалось быть, фиксировалась и анализировалась быстрее, чем человеческий глаз успевал бы моргнуть.              Это был первый уровень.              Дальше дорога сужалась, и холмы по обеим сторонам вырастали выше, образуя естественный коридор. Там уже были люди из их внутренней службы безопасности. Первый физический блокпост возникал за поворотом – стальные надолбы, убранные в дорожное полотно так, что поднимались за доли секунды, и низкая бетонная стена, замаскированная под старую каменную ограду. Воротами были два бронированных створа, выкрашенных в тот же серый, что и окружающий камень, что бесшумно расходились каждый раз перед головной машиной и закрывались сразу за замыкающей, не оставляя ни секунды зазора.              Второй блокпост был куда серьёзнее. Дорога там проходила через узкий участок между двумя скальными выступами, где при необходимости можно было перекрыть движение с обеих сторон одновременно. Инфракрасные сканеры, вмонтированные в арку над дорогой, считывали тепловые сигнатуры каждого автомобиля, сверяя количество пассажиров с утверждённым списком. Любое расхождение будь то лишний человек или аномальная температура кузова – и арка превращалась в ловушку: надолбы впереди и сзади поднимались одновременно, а из скал по бокам выдвигались бронированные щиты, способные остановить гружёный грузовик на полном ходу.              Третий и последний пункт проверки даже не пытались маскировать. Бетонные стены в полтора человеческих роста, вышки с прожекторами, которые включались автоматически с наступлением сумерек. Каждый автомобиль останавливался, и люди в охранной форме проверяли днище зеркалами, а салон сканировали оборудованием, которого не существовало ни в одном каталоге ни одной оборонной компании. Оно было специальной разработкой частых лабораторий, принадлежавших той же семье, что владела этой дорогой, этими холмами и всем, что за ними скрывалось. Оборудование обнаруживало не только металл и взрывчатку, но и электронику – любую, вплоть до пассивных прослушивающих устройств без собственного источника питания. Технология, которую официально считали невозможной, успешно работала на благо защиты территорий одного особняка.              Едущая колонна прошла все три без задержек или лишних слов, которые можно было бы назвать проверкой, потому что настоящая проверка происходила невидимо, в системах, работавших быстрее и точнее любого человека. Люди на блокпостах были лишь последней инстанцией на случай, если все системы разом откажут. Но они не отказывали ещё ни разу до этого.              За последним этапом проверки дорога поднималась в гору ещё раз, уже плавнее, и выходила на плато. Только там открывались живописные виды, скрытые за всеми холмами до него.              Поместье находилось на вершине, занимая её целиком, врастая туда так органично, словно всегда было частью самого ландшафта. Песочный камень стен, тёплый даже в сумерках, контрастировал с тёмным деревом ставень и перекрытий, а светлый мрамор террас и галерей вспыхивал последними бликами уходящего солнца. Чёрный металл в кованных оградах и уличных светильниках лишь очерчивал контуры участка, добавляя строгости. Каждая деталь была будто на своём месте, создавая абсолютный порядок даже визуально.              С этой высоты открывался вид на долину – бескрайнюю, пустынную, где не было видно ни одной дороги или какого-либо признака человеческого присутствия. Только холмы, уходящие к горизонту волнами серого и охристого, и где-то вдалеке – тонкая полоска моря, сливающаяся с небом.              С плато открывался вид на долину внизу, но дороги видно не было. Она пряталась за складками холмов, за деревьями и за самим рельефом – от этого казалось, что поместье существует в отдельном мире, отрезанном от всего остального, висящем между небом и землёй. Тишина здесь стояла такая, что даже шаги по гравию звучали как выстрелы.              Колонна машин остановилась у главного входа, двигатели заглохли одновременно как по команде. Охрана дома была на местах – те, кто оставался в поместье, стояли вдоль подъездной аллеи, а кипарисы за их спинами замерли словно нарисованные.              Внутренний двор здания был разделён сухим фонтаном прямо по центру, дорожки из гравия вели в разные части дома, а аккуратно подстриженные кусты добавляли месту хирургической безупречности.              Женщина продолжала сидеть в салоне внедорожника, глядя вперёд сквозь тонированное стекло на каменные стены своего дома. Это поместье не было родовым, как принято было в их Семьях. Его построили специально для неё, найдя подходящее место в Сицилии, вдалеке от всех владений других семей, полностью отрезанное от мира. Остальные члены Чон отдавали своё предпочтение Корее, а она перебралась сюда со своими домочадцами, оставляя прошлое в прошлом – собственную слабость, предательства и чужие ошибки. Теперь каждый камень, каждая арка и каждый дворик были её выбором и её волей. И это то, что нравилось ей в этом участке больше всего.              Дверь центрального внедорожника открылась, и она ступила на гравий, едва слышно похрустевшим под её каблуком. Ближайший к ней человек из охраны произнёс негромко, но отчётливо, чуть склонив голову:              — С возвращением, Госпожа Чон.              Хёнджэ не ответила и не кивнула, даже не посмотрела в сторону говорившего. Просто пошла вперёд, к двойным дверям из тёмного дерева, и весь мир вокруг неё пришёл в движение следом: Хёкджун шёл на полшага позади, охрана по периметру, а слуги где-то в тенях за колоннами, не смеющие показываться ей на глаза лично.              Поместье встретило её прохладой и привычной каменной тишиной. Широкий коридор с высокими потолками, светлый мрамор пола, стены из песочного камня, на которых не висело ни одного семейного снимка, а лишь картины небезызвестных художников. Её шаги звучали ровно, и каждый отдавался в коридоре чётким эхом.              Старший сын Чон стоял в дверях одной из боковых комнат, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и взглядом, в котором постоянно было что-то напряжённое. Рядом с ним, прижавшись к дверному косяку так, словно хотела слиться с ним, стояла его жена Юна – тонкая, бледная, с пустым взглядом, направленным куда-то в пол как и обычно.              Эта женщина была никем для Хёнджэ. Пустышкой, как она сама её называла. Она была выбрана за происхождение и связи семьи, но абсолютно бесполезна во всём остальном. Слабая, не способная ни на что, безвольная кукла, не заслуживающая её внимания. Она была лишь фоном, декорацией в жизни Ке Гвана. Родила ему двух сыновей и молча ненавидела своего мужа, но на что-то большее у неё никогда не хватало духу.              — Омманим, — произнёс Ке Гван, выпрямляясь. Его голос был ровный, с той механической дисциплиной, которую в него вбивали с детства.              Сигма едва заметно наклонила голову, даже не замедлившись. Она не остановилась, не перевела на него взгляд подольше, чем на полсекунды, продолжая идти дальше. Альфа проводил её глазами, и только когда та прошла, его жена позволила себе сделать судорожный вдох.              Женщина шла дальше по коридору и у широкого арочного проёма, ведущего в одну из галерей, небрежно сидел на кресле Джихун, отбивая неведомый ритм пальцами одной руки по подлокотнику и полностью увлечённый экраном мобильного.              Её второй сын почти не изменился за все годы. Он оставался таким же худым, словно забывающим есть, с растрёпанными тёмными волосами и очками в тонкой оправе. Альфа был одет в тёмную водолазку и брюки, на самом деле никогда в достаточной мере не заботясь о собственном отражении в зеркале.              Около него на низком диване сидел его муж Ханбин, выглядящий почти противоположностью: омега с мягкими чертами лица, светлыми волосами и вечной улыбкой. Он говорил мужу что-то про недавний скандал в одной из семей, явно смакуя детали, и Джихун слушал с тем же отстранённым выражением лица, с которым слушал бы лекцию по квантовой физике.              Между ними, на полу, скрестив ноги, сидела девочка лет восьми, Хару. Девочка визуально была копией своих родителей, характером разительно отличаясь. Она сосредоточенно рисовала что-то в блокноте, не обращая ни на кого внимания. И даже не подняла головы, когда шаги Хёнджэ прозвучали совсем рядом.              Хару молчала с самого рождения, хотя никаких физических отклонений никогда не имела, и никто не знал, что с ней такое. Лучше врачи мира проверяли её голосовые связки, нейронные соединения и реакции, проводили тысячи тестов, но в конечном счёте разводили руками. Джихун не настаивал, а его муж пытался разговорить её первые пару лет, но потом тоже сдался. Сигме же было всё равно. Молчаливый ребёнок никогда не мог быть проблемой. Проблемы создавали лишь крикуны. Хару смотрела на каждого из них с таким презрением и тем самым отвращением, что были только у одного человека в их семье, сбежавшего ещё много лет назад.              Мужья заметили Хенджэ одновременно. Альфа выпрямился, убрав телефон в карман. Его муж замолчал на полуслове, улыбаясь чуть шире. Он был умным, этот омега. Гораздо умнее, чем притворялся. Сигма знала это с самого начала, когда её сын привёл его в дом. Тот притворялся сплетником, пустоголовым болтуном, за которого его и считал его муж, но всё это было отличной маскировкой. Люди говорили при нём всё, думая, что тот ничего не поймёт, не запомнит и уж точно не использует. Но он понимал, запоминал и использовал.              — Омманим, — сказал Джихун негромко, чуть склонив голову.              И получил в ответ тот же едва заметный кивок, что и его старший брат. Его муж поклонился по-корейски, изящно, почти театрально:              — Госпожа Чон, как всегда прекрасно выглядите.              Комплимент прозвучал легко и почти непринуждённо, если бы Хенджэ не знала, что за ним ничего не стоит. Пустые слова ради вежливости, на которые она никогда не отвечала.              Женщина прошла мимо, и только после этого альфа перевёл взгляд на мужа. Тот посмотрел в ответ, и в этом взгляде было то самое облегчение, о котором они оба не могли сказать вслух. А потом Ханбин снова заговорил, продолжая прерванную историю, но теперь его голос был чуть тише и осторожнее.              Дальше сигме нужно было пройти через галерею на улице – между частями здания там был высажен небольшой сад в виде шахматной доски с кустами и растениями вместо фигур.              Сонхён стояла прямо там, на другой стороне, у перил террасы, с очередным бокалом игристого в руке. Альфа выглядела также привычно, как и обычно: распущенные волосы волнами спускались на плечи, лёгкий халат прикрывал платье-комбинацию под ним.              Ей было сорок два, и каждый год из прожитых лет был выгравирован на её лице не морщинами, а тем особым холодом во взгляде, который появляется лишь у тех, кто слишком долго живёт в клетке, убедив себя, что это дом.              Старшая дочь сигмы всю жизнь была ослепительной, приковывая внимание всякого, кто хоть раз взглянул на неё. Вокруг ежедневно было полно разных людей: от молодых парней-омег, едва переступивших порог совершеннолетия, до женщин-альф практически ровесниц самой Хёнджэ. Все они были одинаковыми: красивыми, юными, податливыми. Но ей самой никогда ни до кого не было дела.              Альфа знала как двигаться, как смотреть, как касаться, чтобы любой, на кого она обратит внимание, терял голову. Она беззастенчиво пользовалась этим постоянно – своей неувядающей красотой, ежегодно становившейся всё более опасной. Больше всего на свете Сонхён не могла терпеть одиночества, от того окружая себя однодневками. Кто-то оставался на ночь, кто-то пытался задержаться на неделю, другим же удавалось продлить своё нахождение в стенах этого дома до месяца. Но у всех них была одна участь – рано или поздно их срок годности заканчивался.              Хёнджэ остановилась ненадолго, глядя прямо на дочь сквозь тёмные линзы очков. Сонхён всегда держала её взгляд – единственная из всех детей, кто мог это делать без видимого страха. Она смотрела в ответ с тем же холодным вызовом, будто бы не пугаясь ничего вокруг. Но они обе знали правду – уже взрослая женщина боялась свою мать больше всех остальных, просто научилась скрывать это за улыбками и театральными жестами.              Много лет назад, уже после побега Чонгука, она пыталась скрыться как и он, уйдя от оков семьи. Собрала вещи, дождалась ночи, когда её матери не будет в городе, и пыталась уехать под видом поездки в клуб. Её пропустила охрана, ей даже удалось доехать до ближайшего населённого пункта в нескольких десятках километров от этого места, а потом выскользнуть из машины, теряясь в толпе.              И это было самым жестоким – дать ей поверить в то, что ей удалось спастись. Её нашли люди их службы безопасности спустя полчаса. Никто ничего не говорил, но всё было понятно и так – её мать уже была в курсе. К моменту её возвращения обратно в дом сигма уже была там, ждала в своём кабинете, как судья, озвучивающий приговор. Она не кричала, лишь холодно взглянула, как обычно, и сказала: «Ты думаешь, что там ты можешь стать хоть кем-то? Ты просто красивая кукла, Сонхён. Без нашей фамилии, денег и связей ты никто. Они будут смотреть на тебя, хотеть тебя, пользоваться тобой и в конечном итоге выбросят за ненадобностью. Здесь ты хотя бы можешь гордо носить родовую фамилию, а там будешь просто мусором».              Альфа осталась. Осталась под гнётом осуждения матери, страхов и предубеждений, больше ни дня не желая жить. Сонхён перебирала людей как перчатки, игралась с людскими жизнями как в казино, но никогда больше ничего не чувствовала. Всё, что осталось внутри – прожигающая пустота, которую она выбрала сама на алтаре своей матери.              — Омманим, — сказала её дочь с улыбкой, которая никогда не добиралась до глаз.              В ответ получив такой же молчаливый кивок, что и братья, альфа проводила спину матери взглядом, возвращаясь к собственным мыслям. Она сощурилась, медленно поднесла бокал к губам и отпила, глядя в пустоту между собой. Где-то в глубине дома, за закрытой дверью её «крыла», тихо звучала музыка и слышался молодой женский смех, слишком удивительный своим присутствием для кого-то, живущего одному.              Последний поворот вёл к западному крылу, где и находился кабинет сигмы. Это была самая отдалённая часть поместья, куда вёл только один коридор, так что попасть случайно было невозможно. Она уже почти дошла до него, когда наткнулась на вторую дочь в малой гостиной.              Ёнми сидела в кресле у высокого окна с книгой в руках, которую, судя по положению пальцев, она давно не перелистывала. Бета смотрела куда-то за стекло, подперев подбородок ладонью, и в этой позе было что-то настолько отстранённое, что на мгновение могло показаться, будто она вообще не в этом доме.              На другом конце комнаты, у дальней колонны, спиной к жене, стоял Тэджун, её муж. Он был… идеален. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое могло бы украсить обложку любого журнала. Мужчина с тёмными волосами, голубыми глазами и безупречной улыбкой выглядел как статуя Аполлона, ожившая и спустившаяся с пьедестала. Он был красив, обаятелен, но совершенно пуст внутри.              Рядом с ним Ëнми казалась ещё более незаметной – миниатюрная, с короткой стрижкой, в джинсах и рубашке. Она терпеть не могла помпезные одеяния, всегда отдавая предпочтения чему-то удобному, что ещё больше сливало её в однообразии с простыми людьми.              Несмотря на отдаленность друг от друга, они разговаривали. Вернее, альфа говорил, широко улыбаясь, что-то про встречу с друзьями и то, что ему надо срочно уехать. Её дочь слушала, кивала, но взгляд был отстранённым, будто ей не было никакого дела до её мужа в принципе.              Тэджун первым заметил входящую женщину. Его улыбка стала шире, он выпрямился, расправив плечи и изобразил почтительный полупоклон:              — Госпожа Чон, вот это встреча!              Его голос был тёплым, приветливым и фальшивым до тошноты. Такие мужчины как альфа были, скорее, красивыми болванами, ничего не смыслящими в чём-то сложнее задачки, что надеть утром.              Альфа был тем, кто изменял своей жене практически ежедневно, вполне способный посоревноваться с Сонхён за первенство в количестве половых партнёров. Все в доме знали о его завидных похождениях, но никто не говорил ничего вслух, как и сама бета, занятая день ото дня лишь своей Иссыль.              Бета спокойно повернулась к матери, даже не вставая с кресла:              — Омманим, — произнесла Ёнми, отложив книгу окончательно. Её голос был ровным, но пальцы на обложке чуть побелели.              Хёнджэ скользнула взглядом по супругам, даже не считая нужным как-то комментировать сцену, что она застала. Кивнула и прошла мимо, так и не замедлив шаг.              Коридор дальше становился уже и темнее. Здесь не было ни арок, ни галерей, ни внутренних двориков, только стены, плотно сомкнувшиеся, как створки раковины. Шаги Хёнджэ звучали глуше, словно всё вокруг поглощало звук в себя.              В конце коридора виднелась единственная дверь. Массивная дверь из тёмного дерева, украшенная фигурной резьбой и одной латунной ручкой, сразу выдавая то, что находилось за ней.              Помощник обошёл женщину в два быстрых шага, потянул за ручку и отступил в сторону, пропуская вперёд. Хёнджэ вошла, даже не взглянув на него.              Встретило их просторное помещение с высокими потолками, с тёмными стенами с молдингами и деревянной отделкой прямо за рабочим столом сигмы. Внушительного размера стол из чёрного дерева стоял перед единственным окном во всю высоту, выходившим на долину. С этой точки было видно всё: холмы до горизонта, полоску моря на самом краю и ни единого признака чьего-либо присутствия. Мир за стеклом выглядел так, словно принадлежал целиком одному человеку.              На столе не было ничего лишнего. Закрытый ноутбук, стопка документов в чёрной кожаной папке и письменный прибор. Ни фотографий, ни безделушек, ни единого предмета, который мог бы рассказать что-либо о человеке, сидящем ежедневно за этим столом. На стенах не было ни картин, ни карт или дополнительных полок, только несколько светильников из тёмного металла, дававшие ровный и холодный свет.              Сигма обошла стол, машинально провела кончиками пальцев по краю и опустилась в кресло. Сразу же открыла ноутбук, дождалась, пока экран загорится, и несколько секунд молча просматривала что-то, изредка касаясь тачпада.              Хёкджун вошёл следом за ней и закрыл за собой дверь. Он не остановился у порога, а сразу прошёл ближе, остановившись в двух шагах от стола.              Они оба знали, почему ждали до этого момента.              В поместье Чон были глаза и уши повсюду. В каждом коридоре, в каждой комнате и каждом дворе находились камеры, микрофоны и датчики движения. Сигма знала об этом лучше кого бы то ни было, потому что именно по её заданию всё это было установлено во всех резиденциях Чон. Не было ни единого слепого угла в общих зонах, каждый сантиметр здания был покрыт специальной системой безопасности. Её собственные дети жили под этим наблюдением с рождения, даже не задумываясь теперь об этом. Каждый шёпот в этих стенах мог быть услышан, каждый жест зафиксирован, а каждая тень обнаружена.              Кабинет сигмы был единственным местом, которое существовало вне этой системы. Здесь не было ни одной камеры, ни одного микрофона, ни одного устройства, способного записать или передать хоть что-то за пределы этих стен. То, что обсуждалось здесь, не имело права существовать где-либо ещё, и женщина сама периодически проверяла это.              Она откинулась назад и медленно сняла очки, складывая дужки одну за другой, положила их перед собой на стол и только потом нарушила молчание:              — Докладывай.              Ей не нужно было говорить уточнений или дополнительный контекст, чтобы Хёкджун понял, о чём женщина спрашивала.              Помощник чуть склонил голову, открывая планшет привычным жестом. Он сначала провёл пальцем по экрану, сверяясь с данными, и только потом заговорил, подбирая осторожно подбирая слова:              — Мы зафиксировали людей из службы безопасности Пак… в Лос-Анджелесе. За последние трое суток их активность резко усилилась. Несколько групп работают параллельно, проверяя основные точки города, — он сделал паузу, чтобы дать ей время обдумать. — Есть подтверждённые данные о том, что Пак Ын Джу прибыла лично.              Пальцы Хёнджэ, до этого неподвижно лежавшие на подлокотниках, чуть сместились. Это было единственное, что изменилось в ней, выдавая её настоящую реакцию.              — Какие меры вы хотите, чтобы я предпринял? — спросил Хёкджун чуть погодя.              Сигма не ответила. Она смотрела в окно, на черноту долины, где не осталось уже ни полоски моря, ни линии горизонта, только её собственное отражение в стекле, такое же неподвижное как картины в музеях. И за этим отражением, где-то глубоко внутри, куда не было позволено доходить никому и никогда, был спрятан тот животный страх, преследующий её с того самого дня, когда чёртов Дохён отправил ей фото.              Мальчишка говорил что-то про омегу, про его шантаж, угрозы и даже компромат на Чонгука – как будто она хоть раз занималась подобным. Он врал. Это было очевидно с первого слова заморыша, возомнившего себя хоть как-то связанным с их семьёй из-за мягкотелости её сына. Дохён не умел лгать, как не умел делать ничего по-настоящему хорошо.              Сигма ни дня не считала его своим внуком. Её люди провели генетическую экспертизу в первые же недели после рождения ребенка без ведома Чонгука и той простолюдинки, вешающая ему лапшу на уши. И, как и всегда, оказалась права – ни процента связи с энигмой, обычный ребёнок таких же обычных родителей. Женщине было безразлично, знал сын или нет, что собирался делать. Главное, что продукт вторичного сорта был им никем, а это было главным. Её младший сын всегда принимал решения сердцем, привязывался к людям, как к бродячим собакам, подбирая каждого, кто казался ему достаточно несчастным. Дохён был как раз одной из таких собак – таким же бесполезным, раздражающим, но до сих пор безвредным.              В любой другой ситуации она бы даже не стала проверять ни омегу, ни фотографии, ни даже всю историю целиком. Чонгук был в состоянии сам позаботиться о подобном, ей было не о чем волноваться.              Только вот тот, кого она увидела на присланных снимках, сразил её на повал, заставив даже руки немного дрожать. Она сперва не поверила в то, что они настоящие, что со стороны гаджета на неё смотрел… он.              Лицо человека на снимках ни разу не смотрело в камеру, как и сам Чонгук, только куда-то в сторону, очевидно не зная, что их фотографируют. Он мог бы быть обычным мальчишкой, грязным омегой, нищебродом с улицы. Но его линия скул точно принадлежала Даён – единственным тёмным пятном в истории Семьи Пак, единственной дочерью Ын Джу, что сбежала из-под крыла матери с каким-то глупым садовником, уже будучи беременной. Никто из трёх Семей никогда не раскрывал тайны этой истории, не вспоминал Даён и не пытался хоть что-то исправить. Только вот Хенджэ знала правду, а ещё видела в молодом лице не только черты Даён, но и самого Кён Иля, его нос и такой же взгляд, такой же подбородок и даже цвет волос. Всё кричало о том, что человек на фото был единственным и самым главным страхом каждого, кто знал правду его рождения.              Этот миниатюрный парень был не просто угрозой, он был самым уникальным созданием за всю историю из человечества. Согласно древним преданиям, кровь прямых наследников Главных Семей никогда не должна была смешиваться, чтобы не нарушать правила мироздания и их устои. Только Ын Джу, моложе почти на двадцать пять лет и падкая до власти, не хотела следовать правилам. Она хотела могущества, величия, беспрецедентно войдя в историю. Она была той, кто практически насильно заставил завести ребёнка от Юн Кён Иля. От монстра, спрятанного под строгими костюмами, не щадившего никого и никогда.              Пакт согласия между Пак Ын Джу и Юн Чондэ, Главой Главной Семьи Юн и отцом Кён Иля, был задуман как шахматный ход, способный перевернуть целую историю. Тогда, много лет назад, Ын Джу сделала всё, чтобы найти «лазейку» в строгом своде правил Древних… и она её нашла. Один из манускриптов гласил о периоде в будущем, что перевернёт всю историю – Vor'ah Saerum – Великое Восхождение, самый необъяснимый и предначертанный поворот за всё время их существования.              Он гласил, что когда три главные крови, Пак, Юн и Чон, сойдутся в одном, прежний порядок, ранее разделённый на три рода, перестанет существовать. Тот, кто объединит в самом себе сразу все гены Главных, станет Nak'kethae Vor’sare – практически единоличным монархом, Единым Иерархом, и взойдёт как единоличный правитель. Он будет обладать неограниченным величием и переменит весь строй Старейшин, полностью поглощая прошлое за собой. Именно тогда, в тот самый день, когда появится этот человек, три Семьи, веками державшие мир в равновесии, утратят этот контроль навсегда.              По припискам этого закона ребёнок будет объявлен Иерархом с самого его рождения и будет почитаться как настоящий король, а также являться основой всей истории Древних с того самого момента. До его совершеннолетия или в случае недееспособности Иерарха, согласно манускриптам, его должностные обязанности должен будет выполнять регент. Не просто выбранный или назначенный человек, а прямой родственник из линии NakVor, Несущего или Того, кто дал жизнь. Проще говоря, власть обязывалась передаваться через того, кто вынашивал Иерарха, наследников и им следующих – омегу или сигму, породившие сильнейшего из всех возможных дитя. Будь то папа или мама, бабушка или дедушка – никакой из полов и иерархий не был важен перед тем, что за кровь текла в самом Иерархе.              Это был план Ын Джу: заставить послушную и тихую Даён родить наследника, соединяющего две Семьи, тайно вырастить его за пределами знаний Старейшин и позже продолжить линию уже и с кровью Чон. Сложная комбинация, требовавшая длительной подготовки и детального планирования, была элегантна в своей прямолинейности. Им даже не требовалось прибегать к лабораторным исследованиям или излишней жестокости, лишь два инкубатора, что в процессе бы рождали следующую комбинацию генов. Всё остальное было вопросом времени и ловкости их, Пак и Юн, оправданий на Советах.              Они уже представляли собственное величие, если бы всё пошло по этому плану.              Тогда Хёнджэ была бы выкинута «за борт» ещё до официального начала, а любые запреты могли бы быть сняты их же решениями. Они смогли бы буквально своими руками создать целую монархию, единолично заведующую всем миром. Тогда бы никто из Старейшин уже не смог бы их оставить или запретить хоть что-то, не приходилось бы справляться с конкурирующими Семьями или следовать тысячелетним правилам.              Они хотели творить историю.               Только Ын Джу просчиталась в одном. Юн Чондэ был стратегом, его сын – нет. Кён Иль был не просто мерзавцем. Он был тем, кого даже садить на цепь было недостаточной мерой пресечения. Здоровый, сильный, с безупречной родословной и абсолютной пустотой там, где у нормального существа находится способность к эмпатии. Хёнджэ встречала его дважды, и оба раза ей хватило десяти секунд, чтобы понять, насколько он был опасен. Власть сжирала каждого из тех, кто хоть когда-нибудь к ней прикасался, и сын Чондэ не был исключением. Только если другие могли рассуждать стратегически, анализировать и противопоставлять, Кён Иль действовал силой – он был крайне глуп, не способный даже направлять свои физические превосходства во что-то полезное. Но это был он тем, кто рассказал Главе Чон правду тогда.              Всё, что знали о нём – насильник, способный ударить даже собственного отца в случае необходимости. Он перерезал глотки неугодным голыми руками, ничем не брезгуя. Сотни молодых девушек, что отправляли ему в покои, и каждая практически выползала оттуда, если и могла выйти самостоятельно. Ему было плевать на правила, плевать на порядки или устои, он не наделял авторитетом никого кроме себя самого. Боящийся Старейшин Чондэ только и мог, что прикрывать весь ужас, что творил его сын день ото дня. Но именно Кён Иль тогда, в том чёртовом плане, был наилучшим вариантом из всех возможных. Именно он и его повадки, его репутация и поступки были на руку двум маразматикам, что главенствовали в Пак и Юн. Ын Джу на пару с Чондэ полагали, что им удастся сдержать монстра, выпуская его наружу лишь в определённые дни.              Но действительность оказалась куда интереснее.              Даён и Кён Иля закрыли в одной из покоев поместья Пак. Для всех слуг и служанок особняка давали особые распоряжение – им запрещалось предпринимать что либо, несмотря на доносившиеся крики или любые другие звуки. Это было пиком жестокости, проявленной собственной матерью к невинной девушке, всю жизнью мечтающей о настоящей любви.              То, что тогда произошло за закрытыми дверями, она вспоминала каждый день, даже когда уже находилась за тысячи километров от того злачного места. Пока Ын Джу с Чондэ следили за наследником Юн, та самая тихоня планировала побег. Она не хотела жить, не хотела существовать ни дня, зная, что где-то под сердцем могла носить ребёнка от дьявола воплоти.              Маленькая девочка, за всю жизнь не сказавшая матери ни одного слова поперёк, воспитанная только для того, чтобы улыбаться, соглашаться и терпеть, не была способна пережить что-то подобное. Она сломалась как спичка, но никому в огромном доме, кишащим людьми не было никакого дела до этого.              Даён нашла спасение, как ей казалось тогда, в садовнике, подрезавшем сад ежедневно прямо у неё под окнами. Он казался ей спасителем, тем, кто был способен подарить настоящую любовь, о которой она читала в книгах. Ким Чжунхо был обычным работягой, но казался девушке воплощением рыцаря, готовым сбежать с ней куда глаза глядят только ради неё. Альфа обещал ей счастье, обещал, что будет с ней всегда.              Только глупая Даён никогда не умела разбираться в людях. Чжунхо был точно таким же, как и Кён Иль, как и её мать. Он хотел быстрых денег, забавы и развлечений, а не сгнивающую внутри девушку, раз за разом возвращающуюся в свой личный Ад. Тихая, безвольная, покорная дочь и единственная наследница Главной Семьи, она была подарком свыше, которым Чжунхо воспользовался сполна.              В один дождливый день они сбежали уже под покровом ночи. И это было единственное, что по-настоящему удивило Хёнджэ за всю эту историю… не заключенный пакт между двумя маразматиками, не проявленное к девушке насилие, и даже не жадность садовника, а сам факт побега. Даён, та самая Даён, что двадцать лет просидела в золотой клетке матери, не поднимая глаз и не повышая голос, каким-то образом умудрилась обмануть охрану одного из самых защищённых поместий в мире, выйти за его стены и исчезнуть вместе с обычным садовником, которого не было ни в одной базе и ни в одной системе позже.              Они ушли тогда, когда Ын Джу была на Совете Старейшин, а Чондэ решал очередные проблемы, связанные с буйством сына. Никто не ждал этого. Никто даже не допускал мысли, что девочка, сломленная до самого основания, способна на такой поступок. Но она смогла, и Хёнджэ, узнав об этом, позволила себе единственное за долгое время подобие уважения к ней. Скорее, мимолётное, но на минуту она даже смогла похвалить молодую девушку за храбрость.              То, что план Главы Пак всё равно сработал, они узнали намного позже. Уже после побега, когда врать дальше было бессмысленно, Даён рассказала обо всём альфе. Она пыталась скрывать так долго, как могла просто потому, что боялась правды больше всего на свете. То, что внутри неё рос ребёнок – было главным её наказанием, а не подарком небес. Он не был плодом любви, а сама девушка буквально возненавидела его ещё до его рождения.              Тогда, больше двадцати трёх лет назад, когда слабая Даён, уже потерявшая веру во что либо, говорила о том, чей ребёнок рос внутри неё, садовник лишь молча слушал, не перебивая её, а потом его глаза словно загорелись пламенем. Это был не ужас и не сочувствие, не любовь и не ненависть – это была жадность. Тот, кто всю жизнь мечтал легко устроиться, нашёл свой самый ценный клад. Именно тогда он понял, что ему в руки упало нечто, что стоило больше всего того, что он мог себе когда-либо вообразить.              С того самого времени Чжунхо ежемесячно забирал словно оброк прямо из рук Ын Джу. Секрет, стоивший даже больше всего её состояния, был в руках простака, что даже не знал до конца всей истории Древних. Тогда Глава Пак щедро и молча ему платила, не ставя условий и не требуя встреч. Ни о чём подобном Даён и не подозревала, она могла лишь слепо ненавидеть растущую внутри неё жизнь и выживать в бедности на последние копейки, что приносил домой Чжунхо.              Альфа спускал все деньги на связи на одну ночь, казино и алкоголь. Тратил всё до последнего, принося как добычу лишь оставшуюся горсть от целого хранилища, что вручали ему люди Ын Джу. Он не работал, не пытался построить будущее, лишь наслаждался всеми видами чревоугодия, даже не думая останавливаться.              Они жили в доме, который и домом-то назвать было стыдно: облезлые стены, плесень по углам, влажность, от которой одежда никогда не просыхала, а простыни всегда были холодными и сырыми. Их «семья» существовала на грани бедности, хотя на счетах Чжунхо в разное время проходили суммы, на которые можно было купить целый особняк, как у какого-нибудь толстосума, раз десять.              Если Даён оставалась наивной до самого последнего своего вздоха, то Хёнджэ видела всё издалека – цельную картинку целиком, презирая всех в этой истории. Глупышка мамино-очарование бежала от жестокости одних в такую же жестокость, только уже от других. Чжунхо не бил её поначалу. Только пил, спуская деньги на проституток и быстрые развлечения. Потом начал пить уже вместе с ней, методично подсаживая и её саму как на наркотик, не заботясь о её здоровье ни минуты. Она находила спасение в мимолётных потерях памяти от алкоголя, пыталась забыться среди бутылок, а альфа не останавливал, лишь наливал побольше.              Даён была для него лишь разменной монетой, способом иметь всё, что бы ни пожелал Чжунхо. Он лишь срывался на ней, а потом и на ребёнке. Дитя, что запустило колесо Сансары, в котором текла кровь сразу двоих Семей, был ненавистен им обоим. Он был как игрушка для битья в руках тех, кто не заслуживал даже задумываться о детях. Они не собирались быть родителями, не желали заниматься ребенком, пуская всё на самотёк.              Для Чжунхо мальчишка был отродьем, демоническим созданием, хранившим гены монстра. Он только ел его еду и занимал место в доме, но альфа не мог гнать его прочь. Именно из-за него и Даён Ын Джу продолжала платить ему. Поэтому он лишь безнаказанно указывал ему его место – бил его за всё и за ничего сразу. За слишком громкий смех, за слишком тихие шаги… даже за существование мальчику доставалось. Но Даён не было никакого дела до этого, она могла лишь добавить. Она молчала, как молчала всю жизнь, пила, сужая весь мир в своей голове до той же клетки, из которой однажды нашла силы выбраться.              Позже она родила ещё одного, младшего. И, если его Чжунхо хотя бы признавал за сына, то любил он его так же, как умел – никак. Двое детей, спивающаяся мать, отец, спускающий чужие деньги в казино и вымещающий злобу на всех сразу. Так они и жили, или существовали, в той самой конуре, пока за тысячи километров от них Главные семьи делали вид, что ничего не произошло.              Хёнджэ всегда имела уши и глаза везде, где только желала. Даён испортила всё сама, ей даже не пришлось стараться. Сигма знала обо всём: о ежемесячном пособии от Ын Джу, о побоях в доме садовника и экс-наследницы всего состояния Пак, об алкоголе и зависимостях их обоих. Даён медленно умирала день ото дня, пока дети в том доме выживали из последних сил.              Ребёнок, рождённый, чтобы переменить историю, появился на свет в условиях, где не стоило бы держать и собаку.              Но всё это были проблемы только их самих. Хёнджэ не умела сочувствовать или сопереживать – такие чувства ей были чужды. Она как пантера на охоте, уже заметившая ничего не подозревающую лань на водопое, отбившуюся от стаи, выжидала нужный момент. Сигма давала каждому из них почувствовать, что весь их план работает, будто каждый контролировал хоть что-то. Будто Чжунхо сможет и дальше тратить деньги Ын Джу, Даён сможет продолжать считать прожитое в бутылках, а сама Ын Джу реализовать свой план до конца. А потом, когда иллюзия стала достаточно крепкой, когда все они расслабились ровно настолько, насколько было необходимо, Хёнджэ отдала приказ. У неё не было колебаний, зазрений совести или сомнений, только один приказ, предупреждение для обеих Семей, обошедшееся им ценой жизней собственных детей.              Даён и Чжунхо погибли в автомобильной катастрофе поздним вечером пятнадцатого августа. В официальной версии судмедэкспертов, писавших заключение, значилось алкогольное опьянение, приведшее к потере управления водителем и мгновенной смерти обоих. В полиции никто не разбирался в кончине двух алкоголиков, быстро закрыв это дело. Никто даже и не пытался проверить тормозную систему автомобиля, климат контроль или датчики газа. Всё потому что всё произошло чисто, быстро и без единого следа.              Это было посланием.              Кён Иль умер через месяц после этого. Идиот-монстр с безупречной родословной, готовившийся перенять все дела своего отца, ушёл из жизни вслед за своей жертвой, одной из многих, так и не узнав за что его наказывают.              Его нашли в одном из тех заведений, куда он наведывался с завидной регулярностью, не утруждая себя даже минимальной осторожностью – бордель на окраине Сеула, дорогой, закрытый, куда не пускали посторонних. Энигма лежал на кровати в номере, ни о чём не догадываясь. Он развлекался с очередной девушкой, когда ему прилетела пуля прямо в лоб. Тело свалилось сверху на проститутку, что с криком отшвырнула его от себя подальше.              Никто не трогал случайных людей, находившихся рядом – это было вне правил Чон. Одно отверстие в стекле и одно в виске – такой была смерть того, кто использовал вместо слов грубую силу. Наследник Главной Семьи Юн, тот, кого боялись десятки людей, чьи руки были в крови по локоть, тот, кого растили для великих дел и чья родословная уходила в глубину веков, умер голым в чужой постели борделя. По сводкам медиков и экспертов в личном деле младшего Юн значилась смерть во время неожиданно начавшейся перестрелке в борделе.              Это было вторым предупреждением.              Хёнджэ никогда не бросала угрозы на ветер. И обе Семьи, получившие послания, прекрасно это знали. Но молчали даже после смерти собственных наследников. Потому что даже этот ужас, что навела на них сигма Чон, не мог сравниться с тем, что нарушили они сами.              Любое разбирательство Старейшин, любое расследование советников вскрыло бы всё: запретную связь двух Главных кровей, подписанный пакт между Пак Ын Джу и Юн Чондэ, и ребёнка, которого не должно было быть. Закон Древних о запрете смешения двух Главных линий существовал столько же, сколько существовали сами Древние, и нарушение его каралось SarVok Nackteum, Вечным Отречением, не похожим ни на тюрьму, ни на смертельную казнь.              Род, нарушивший столь священный закон, лишался права голоса в Совете Старейшин навсегда. Даже не на поколение, не на срок – они лишились бы сами всего, стоило бы им заговорить о проделках Хёнджэ. Их кровь бы была вычеркнута из родословных, а имя стёрто из записей. Всё тысячелетние наследие бы кануло в неизвестность, что было практически живой смертью целого рода.              Ын Джу не могла этого допустить, Хёнджэ тем более. Поэтому молчание устроило каждого из них. Три семьи, три преступления, три причины никогда не произносить вслух то, что произошло. Идеальное преступление, организованное самой Главой Чон.              Тогда, сразу после произошедшего с Даён, Ын Джу действительно испугалась. Она спрятала свою самую ценную драгоценность прямо там, где никто и никогда не станет искать – под самым крылом Старейшин. Её внук жил обычной жизнью, никогда не догадываясь о собственной крови. Она прятала любые данные мальчика, что могли бы вывести будь кого на связь с ней самой.              По данным, что Хёнджэ получала все эти годы, Ын Джу не собиралась ничего менять. Мальчик должен был остаться в тени, вне Главных семей и системы, вне опасности и их внутренних разбирательств. Таким, в недрах земного шара, он не представляли никакой угрозы, а потому заслуживал оставаться таким и дальше.              А потом она увидела снимки, где этот самый призрак стоит рядом с её собственным сыном, и не поверила своим глазам.              Случайностей такого масштаба не существовало. Не в их мире, не с их кровью, не с тем количеством людей, что следили за каждым шагом каждого из них. Мальчик, спрятанный Ын Джу в тишине и безвестности, каким-то образом оказался рядом с её младшим сыном – единственным из всех наследников Чон, кто мог бы продолжить эксперимент сумасшедшей женщины. Сигма не верила в совпадения, как не верила в Богов, молитвы или добрую волю.              Она велела собрать досье немедленно. Всё, что можно было найти: имя, документы, медицинские записи, биографию с рождения и до настоящего времени. Её люди всегда работали быстро, особенно по её особым поручениям. Но то, что она получилась в итоге, заставило женщину сжать челюсти так, что заныли зубы.              Досье парня было пустым. Даже не скудным или банальным, а пустым. Лишь базовый набор – имя, дата рождения, адрес и место работы – но ничего до момента, как он перебрался в Америку вместе с младшим братом. Ни полной медицинской истории, ни биологических родителей. Система безопасности Главной Семьи имела доступ практически ко всем базам данных… только если их не скрыла другая Семья.              Хёкджун тогда стоял перед ней точно так же, как и сейчас, и констатировал то, что она и без него поняла: данные о мальчишке были зашифрованы или уничтожены на уровне, превышающем их возможности. И доступно это было лишь одному роду – Пак. Они не просто спрятали мальчика, они вычеркнули его из реальности, оставив лишь тонкую оболочку обычной жизни обычного человека.              Это был почерк Ын Джу. Безупречный, терпеливый, продуманный на десятилетия вперёд. Хёнджэ узнала бы его где угодно.              Сомнений в том, что этот выросший парень и был великим тайным наследником, у неё не оставалось. Она хотела убедиться лично, увидеть своими глазами, что черты Даён и Кён Иля действительно будут смотреть в ответ, даже не догадываясь о том, кто она такая. Хёнджэ нужно было лишь проведать лично, знает ли он обо всём, ведь ложь она всегда различала мгновенно.              Когда дверь захолустного дома в бедном районе города открылась, являя на пороге молодого сигму с пятнами на домашней одежде, который мог бы соревноваться даже с её собственными феромонами, сомнений у неё не осталось.              Это действительно был он.              Прямо на неё смотрел сын наивной Даён и грубого Кён Иля. Вживую их сходство было ещё более оглушительным, чем на фотографиях. Каждая линия его лица кричала о двух кровях, смешавшихся в нём, и Хёнджэ пришлось усилием воли удержать лицо неподвижным, потому что тело на долю секунды захотело отступить назад в полном замешательстве.              Что было более удивительно – его феромоны, такие яркие и насыщенные, были приглушены так, словно даже он сам не чувствовал их. Она не знала как именно и что сделала Ын Джу, но даже это было точно её рук дело. Были ли это подавители или специальные уколы с блокаторами, сигма не знала наверняка. Но мальчик со спрятанным запахом интересовал её с каждой минутой всё больше.              Всё в нём было невероятным: начиная от абсолютной чистоты крови, без примесей и отклонений, словно он был самим наследным принцем, заканчивая глазами предельной ясности. Он был воплощением сразу двух Главных Семей, сконцентрированным в одном миниатюрном теле, которое даже не подозревало, какую силу носит в себе.              Но даже так, никто из Древних не смог бы узнать его. В отличие от своих родственников, мальчик был без рун. Она осматривала его слишком внимательно, уделяя особое внимание деталям. Но ничего подобного на нём не было. И это было удивительно, ведь именно оно и спасало его от того, чтобы быть включенным в особый круг или быть обязанным хоть как-то иметь связь с Древними. Мальчик был чист: ни единой линии, ни намёка на связь с Главной Семьей. Его гладкая и чистая кожа была совершенно обыкновенной, словно весь он был обычным простолюдином, живущим такую же обычную жизнь.              Только это было невозможно.              Если даже она, сигма с полувековым опытом, стоя в метре от него, зная его настоящую родословную, глядя ему в лицо и чувствуя его феромоны, не смогла распознать в нём Древнего по внешним признакам, то не смог бы никто. Ни Старейшины, ни другие Семьи, ни даже сам Чонгук, умудрившийся с ним связаться.              Вот почему Ын Джу никогда не боялась за то, как сохранит его в секрете от всех.              Она с самого начала спрятала яркость его феромонов и как-то заблокировала появление на его теле рун. Она сделала его невидимым для них так, что ни один взгляд не смог бы его выдать.              А потом он ещё начал говорить… он обладал внеземным очарованием, вряд ли даже догадываясь о том, какой эффект производил. Мягкий, приторно-сладкий, от которого слипалось всё внутри. Таким он казался на первый взгляд. Но у него был стержень и та строгость характера, что так уважала Хёнджэ. Он не сломался, не замолчал и не вжимался в стену от её напора, пытаясь объясниться в том, чего и так не делал. Парень со всем упорством оправдывался в том, в чём она его обвиняла, будто она сама верила в тот бред. В какой-то момент она даже решила, что наивность его матери передалась ему по наследству.              На самом деле, всё, что ей было нужно – отправить его куда подальше по собственному желанию, чтобы он и не думал возвращаться сюда, особенно к Чонгуку, так и не выдав её собственного участия в этом. И сделать это надо было как можно раньше, как можно дальше отправив его как можно тише. Так, чтобы ни один из участников всей этой драмы не стал копать произошедшее и не стал задавать ей вопросы, чтобы найти прямую связь. Ей удалось использовать тогда ложь Дохёна как отличный инструмент, вкладывая в уши мальчишке ровно то, что сработало.              Хёнджэ могла бы сделать иначе. Могла бы решить вопрос радикальнее, быстрее… окончательно. Но как бы сигма ни обманывала себя и весь мир вокруг, как бы ни строила из себя ту, что не боится ничего и никого, она прекрасно знала одну простую истину: Пак Ын Джу была могущественнее неё. Их род был старше и влиятельнее, а в их руках были сосредоточены все знания мира. Их ресурсы покрывали все сферы влияния, ведя полностью монополитный строй внутри самой экосистемы. И если бы она открыто тронула единственного внука Пак, спустя так много времени, то последствия были бы такими, от которых не спасли бы ни стены этого поместья, ни несколько уровней охраны, ни даже вся её империя целиком.              Хёнджэ словно вернулась обратно в реальность, перестав видеть в отражении окон произошедшее. Она всё ещё была в своём кабинете, где всё было на своих местах. А вокруг лишь тишина и Хёкджун, стоящий в двух шагах от её рабочего стола, так и ожидающий ответа на вопрос, заданный будто целую вечность назад.              Она молчала ещё несколько секунд, глядя на собственное отражение в чёрном стекле окна, а потом произнесла, так и не повернув головы:              — Усиль наблюдение за всеми их передвижениями в Лос-Анджелесе. И… — она сделала паузу, — разузнай как он там устроился.              Её помощник кивнул, закрыл планшет и сразу же вышел, притворив за собой дверь так тихо, что даже щелчка не было слышно.              Он оставил сигму разбираться со своими мыслями в гордом одиночестве. Она сидела в кресле, не двигаясь, и глядела в темноту за стеклом, пытаясь сосчитать в голове наиболее подходящий план.              Где-то далеко, за тысячи километров от этого кабинета, в городе, утонувшем в собственном свете, женщина, которую Хёнджэ знала не первый десяток лет и боялась столько же, наверняка делала то же самое.              И это пугало больше всего.