Глава 8: Встречный курс
17 апреля 2026 г., 02:02
Телефон зазвонил в тот момент, когда Чонгук уже почти потерял сознание. Он лежал на полу кабинета, к которому практически прирос за всё это время. Энигма смотрел в потолок, не моргая. Его тело давно перестало слушаться: сначала руки стали ватными, потом грудная клетка начала сжиматься так, будто кто-то медленно закручивал тиски. Он мог бы забеспокоиться о собственном состоянии, если бы хоть одна его мысль не была посвящена самокопанию и мыслям о том, что он так и не смог найти Чимина.
Только сегодня ему стало ещё хуже. Как будто что-то внутри, что до этого просто ныло и тянуло, вдруг решило забрать остатки всего, что у него было. Утром он не смог встать с пола. Просто не смог. Тело отказало, как перегоревший механизм, и он пролежал несколько часов, глядя на то, как солнечный свет ползёт по стене, меняя угол, и чувствуя, как холод поднимается от ступней к коленям, от коленей к животу, будто кто-то заливал его изнутри ледяной водой. Пульс стучал слишком быстро и неровно, так что каждый новый удар отзывался тупой болью за грудиной. Чжису стучал в дверь дважды. Чонгук так и не ответил, но на этот раз, потому что даже не был уверен, сможет ли он нормально произнести слова.
Его телефон лежал на полу в метре от него, куда свалился с края стола от постоянных вибраций. В какой-то момент он перевернулся и экран вспыхнул именем Хосока, так что мужчина ещё несколько секунд просто смотрел на него, не двигаясь. И только потом медленно, со стоическим усилием, от которого потемнело в глазах, дотянулся и принял вызов. Даже поднести телефон к уху было пыткой, рука дрожала и весила как чугунная, но он уже не мог отказаться от идеи всё-таки поднять трубку.
— Чонгук, — голос друга был другим. Он был слишком резким, собранным и напряжённым, как натянутая до предела струна, словно Хосок по ту сторону был не просто взволнован, а на самом деле напуган. — Ты сейчас хорошо меня слышишь?
— Да, — сипло выдавил энигма, и даже это короткое слово потребовало слишком много.
— Тогда слушай внимательно, потому что мне нужно, чтобы ты не перебивал меня.
Чон нахмурился. За пятнадцать лет дружбы бета говорил с ним таким тоном считанные разы, и каждый из них означал, что всё катилось в полную бездну.
— Мне только что звонил младший брат Чимина.
Всё внутри Чонгука замерло. Даже пульс, бившийся неровно и болезненно, как будто остановился на долю секунды, прежде чем ударить снова резче и громче.
— Он... — мужчина попытался сесть, но тело отозвалось такой волной слабости, что его повело в сторону, и он едва удержался, упёршись ладонью в пол. — Как он нашёл тебя?
— Сейчас не это важно, — друг говорил быстро, словно отмахиваясь от ненужных вопросов. — Он и Чимин в Вирджинии. Но сам Чимин... он в больнице, в реанимации. Его состояние критическое, сейчас счёт идёт на часы.
Слова ударили как кувалда. Каждое по отдельности он понимал, но вместе они отказывались складываться во что-то осмысленное. Чимин. Вирджиния. Реанимация. Счёт на часы. Как будто кто-то зачитывал приговор на языке, который он знал, но мозг отказывался переводить.
— Что с ним? — голос сорвался, и Чонгук даже не попытался это скрыть.
— Его брат сказал, что у него синдром разделения. Его организм отторгает донорскую кровь, ни одна группа не подошла. Они держат его на медикаментах и кислороде, но это ненадолго. Без вмешательства у них есть около восемнадцати часов до того, как им придётся подключить его к ИВЛ.
Синдром разделения.
Мужчина знал, что это. Любой из Древних знал об этом с уроков биологии. Им даже не надо было входить в касту Главных для этого. Но… если у Чимина был именно он…
— Хосок, — он заставил себя сесть. Темнота плеснула по краям зрения, но он удержался, вцепившись пальцами в ковёр. — Это значит...
— Да, — голос друга был слишком опасливый, словно он не знал, как тот отреагирует на информацию. — Чонгук, Чимин беременный. Уже несколько месяцев.
И после этого мир словно остановился. Для Чонгука в этот момент буквально перестало существовать всё: звук океана за окном, тиканье часов на стене, даже собственный пульс, который стучал где-то далеко, на периферии, как будто принадлежал кому-то другому. Осталось только белое, гудящее ничего, и слово, которое Хосок произнёс так спокойно, как будто не ронял сейчас на него всю тяжесть мира.
Беременный.
Чимин, чёрт возьми, беременный.
— Его брат считает, что ребёнок от тебя, — продолжил друг, и его голос стал чуть тише, будто он сам понимал, что каждое следующее слово бьёт по мужчине, который и так уже был не в состоянии выносить сам себя. — Он сказал, что в таком случае они могут надеяться только на отца ребёнка. Это единственный шанс, чтобы его организм перестал отторгать сам себя.
Его словно ошпарило. Всё это время… все чёртовы три месяца, пока он искал омегу повсюду, с каждым днём ему становилось всё хуже. Он списывал всё на алкоголь и разыгравшуюся бессонницу, но на самом деле просто не понимал, что происходило с ним на самом деле. Слабость, которая не объяснялась ничем конкретным. Не уходящая боль в груди. Тело, из которого как будто вытягивали жизнь по капле… он должен был понять всё раньше, а не так, не когда Чимин держался из последних сил.
— Я вылетаю, — мужчина уже пытался подняться, цепляясь за край стола. Руки тряслись, колени подгибались, но внутри что-то щёлкнуло, какой-то инстинкт, позволяющий ему вернуть хотя бы минимальный контроль над собственным телом, — прямо сейчас. Скажи Беатрис, чтобы связалась с аэродромом. Мне нужен самолёт через...
— Чонгук, подожди, — Хосок перебил его, и в его голосе появилась тревога. — Ты же понимаешь, что это значит?
— Мне плевать, что это значит. Мне надо вылететь немедленно.
— Нет, не плевать. Послушай меня. Если всё это правда... Чонгук, он не обычный омега. Они провели анализы – Чимин чистокровный сигма.
Мужчина и не думал, что открытия для него не закончились. Новая информация повисла между ними словно нож, грозя разрезать прямо посередине. В волне тревоги за младшего он даже забыл подумать о таком, снова облитый холодной водой рассудка.
— Сигма, — повторил энигма, и собственный голос прозвучал так, будто принадлежал кому-то другому.
— Да, сигма, — бета говорил размеренно, как будто объяснял правила арифметики первокласснику. — Мы оба знаем, что это значит. Если Чимин сигма, а ребёнок от тебя, ты понимаешь, кем будет этот ребёнок? Это прямой наследник Чон. Первый и, вероятно, единственный.
Чонгук молчал. Рука, державшая телефон, дрожала уже не от слабости, а от чего-то другого, в чем он боялся признаться даже самому себе.
— И ты знаешь, кто будет первой, кто захочет от этого избавиться.
Они редко называли её по имени. Но даже и так было понятно, кого имел в виду друг. Женщина, для которой контроль был не просто привычкой, а единственным языком, на котором она умела говорить с миром. Женщина, которая решала судьбы людей с той же лёгкостью, с какой другие выбирают, что надеть утром. Женщина, которая однажды уже хотела избавиться от ребёнка, которого считала его сыном, и отступила только потому, что он поставил на кон единственное, что имело для неё значение: себя.
Её имя всегда шло тенью за ним, что бы он ни делал, и как далеко бы ни убегал. Чон Хёнджэ преследовала его с рождения, но что хуже – продолжала быть его матерью, сколько бы раз он от неё ни отказывался.
— Хосок, — голос энигмы стал таким тихим, но слишком решительным. Он проговаривал каждое слово раздельно. — Мне. Плевать.
— Гук...
— Мне плевать на мою мать. Мне плевать на Главную Семью. Мне плевать на наследников, на Старейшин – на всё, что ты сейчас пытаешься мне объяснить. Чимин умирает. Мой... — он запнулся на слове, которое ещё минуту назад не существовало в его лексиконе, и которое теперь было самым важным из всех, что он когда-либо произносил, — ...мой ребёнок умирает вместе с ним. И ты говоришь мне подумать об этом?!
— Я говорю тебе подумать о том, что будет после, — бета не отступал, но в его голосе не было давления, только искренняя забота за друга. — Потому что «после» наступит. И к нему нужно быть готовым заранее.
— Мы разберёмся с этим позже.
— Чонгук...
— Хосок, — энигма наконец встал. Ноги подкашивались, в глазах двоилось, а по вискам стучало так, будто внутри черепа кто-то бил в барабан, но он стоял. И голос, когда он заговорил снова, был уже не сломленным, не отчаянным. Это был голос человека, который принял решение, и всё остальное перестало иметь значение. — Я три месяца искал его. Три месяца не спал, не ел, не жил. Три месяца каждый день приезжал к его пустому дому и сидел в машине как идиот, надеясь, что дверь откроется. А теперь ты говоришь мне, что он умирает и что мой ребёнок умирает вместе с ним, и хочешь, чтобы я сначала просчитал риски?
На той стороне провода воцарилось молчание.
— Нет, — тихо ответил друг. — Я хочу, чтобы ты знал, во что ввязываешься. Мы не сможем защитить Чимина просто так, тем более ребёнка.
— Я знаю, — выдохнул мужчина. — Но я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы этого не произошло.
На той стороне снова повисла короткая тишина, а потом Хосок выдохнул, принимая позицию друга.
— Ладно, — сказал он. — Тогда я звоню остальным. Ты не полетишь один.
— Хосок...
— Это не обсуждается. Мы полетим с тобой. Я распоряжусь, чтобы подготовили самолёт. Заеду за тобой через двадцать минут.
И положил трубку. Когда сам Чонгук стоял посреди кабинета, сжимая телефон в руке, и чувствовал, как внутри одновременно разваливается и собирается что-то настолько огромное, что грудная клетка казалась слишком маленькой. Страх за Чимина, пульсирующий, животный, перемешивался с чем-то, чему он не мог дать названия. Что-то, что появилось в ту секунду, когда Хосок произнёс слово «беременный», и с тех пор росло внутри, заполняя каждый уголок, который до этого занимала пустота.
Ребёнок.
У него будет ребёнок.
У них с Чимином будет ребёнок.
Мысль была настолько невозможной, настолько далёкой от всего, что составляло его жизнь последние месяцы, что она казалась нереальной. Как будто кто-то взял и вклеил в его кошмар кадр из чужого сна, яркий, тёплый, невыносимо живой.
Шанс, что ребёнок был не его, был критически низким. Если бы не синдром разделения, он мог бы задуматься о том, насколько это реально. А теперь… ему предстоит осознать, что сначала ему надо спасти Чимина. И после принять тот факт, что после этого он станет отцом.
По-настоящему.
Но всё это было лирикой перед тем, что прямо сейчас этот самый ребёнок умирал вместе с человеком, которого Чонгук потерял по собственной вине. Он прислонился к стене, чувствуя, как дрожат ноги. Ему нужно было продержаться. Добраться до Чимина и помочь ему. Он не знал, что будет дальше, что выкинет его мать, и что будет с ребёнком. Но он знал одно: пока он сам ещё дышит, он сделает всё, чтобы Чимин и их ребёнок тоже продолжали.
А потом, когда всё закончится, когда омега откроет глаза и посмотрит на него, пусть даже с ненавистью, он разберётся со всем остальным. С матерью, с Главными, со всем чёртовым миром, если потребуется.
Пока он стоял, прислонившись к стене кабинета, собирая остатки сил на то, чтобы просто дойти до ванной и умыться до приезда Хосока, память вытолкнула на поверхность то, что он старался не вспоминать. Не конкретное событие, не дату, не лицо, а ощущение. Ощущение тёмного коридора, холодного пола и маленького плюшевого кролика, ради которого он однажды рискнул всем.
Ему тогда было двенадцать. Особняк Главной Семьи в Сеуле. Была холодная зима, так что мрамор пола казался ледяным даже через носки и тёплые тапочки. Он не должен был быть в восточном крыле в такое время. В три часа ночи весь их дом затихал, ставясь похожим на мавзолей. Казалось, что даже воздух не имел права двигаться без разрешения Хёнджэ.
Но он не мог уснуть. Не от боли и не от новый ужесточённых ежедневных тренировок, а от снов, которые приходили к нему всё чаще. Тёмных, душных, наполненных голосами и тенями, от которых он просыпался, задыхаясь, с мокрой от пота подушкой и колотящимся сердцем. Они пугали его так сильно, что хотелось кричать. Мальчик спасался единственным средством, которое смог найти для себя – Тори. Маленький плюшевый кролик, которого он тайно хранил в игровой комнате на втором этаже, потому что держать его в спальне он не мог. Потому что, как и всё остальное, в том доме было запрещено подобное.
Люди его матери нашла Тори в его кровати, когда ему было девять. Она сама ничего ему не сказала. Просто подняла игрушку двумя пальцами, как грязную тряпку, и посмотрела на него с таким выражением, которое было хуже любого крика – с брезгливостью. С тем особым, холодным разочарованием, которое она приберегала для моментов, когда кто-то из её детей проявлял слабость.
«Наследники Чон не нуждаются в утешениях», — сказала она тогда, и кролик из её кабинета больше никогда не возвращался обратно в его комнату или хотя бы общую игровую.
Он нашёл Тори сам, примерно через неделю, случайно, в коробке с вещами, которые должны были утилизировать. С тех пор мальчик прятал его в игровой, за стопкой настольных игр, в которые никто никогда не играл, потому что в доме Чон Хёнджэ дети не могли играть. Они должны были только тренироваться, учиться и беспрекословно слушаться её приказов.
Каждый раз, когда кошмары становились невыносимыми, он выходил в коридор, на цыпочках, прижимаясь к стене. Босиком, потому что тапочки шлёпали по мрамору в тишине ночи. Дышал через раз, считая шаги, искренне веря, что если будет достаточно тихим, достаточно незаметным, то утром ему не придётся объясняться.
Он всегда ошибался. Каждый раз, возвращаясь к себе с кроликом под футболкой, засыпал, успокоенный мягкой тканью под пальцами, а наутро мать смотрела на него за завтраком чуть дольше, чем на остальных, и этого взгляда было достаточно. Она знала. В доме Чон Хёнджэ нельзя было сделать ни шага без её ведома. Камеры, охрана, прислуга, каждый из которых был обязан докладывать о любом движении в любое время суток. Мальчик понимал это, но всё равно выходил. Снова и снова, потому что альтернативой была ночь наедине с кошмарами, а этого он боялся больше, чем её взгляда за завтраком.
В ту ночь он дошёл до поворота в восточное крыло, когда увидел полоску света на полу. Тонкая, золотистая, она пробивалась из-под неплотно прикрытой двери материнского кабинета и ложилась на мрамор, как чужеродный мазок тёплого цвета в абсолютно чёрном пространстве.
И он тут же замер. Каждый его инстинкт кричал о том, что ему пора бежать как можно быстрее обратно. Любопытство в этом доме каралось так, что даже Ке Гван никогда не задерживался у дверей кабинета матери дольше одной секунды.
Но он услышал голоса. Голос матери и голос Кан Хёкджуна, её советника, который всегда был рядом с ней. Мальчик видел его каждый день: сухой, с острым лицом и очками на переносице, он двигался по дому бесшумно, как тень, и никогда не улыбался. Даже детям. Особенно детям.
Чонгук не собирался подслушивать. Он собирался пройти мимо, забрать Тори и вернуться в кровать. Но потом мать произнесла слова, от которых его ноги приросли к полу.
— ...и она до сих пор считает, что я не вижу? — голос Хёнджэ звучал не раздражённо, не зло. Он звучал насмешливо. — Ын Джу думает, что её маленькие манёвры в Совете прошли незамеченными? Что мне неизвестно о её встречах с делегацией из Юго-Восточной Азии? Или что я не знаю, зачем она выкупила три места в Совете архивистов?
— Госпожа Пак действует осторожно, — ответил Хёкджун, и его голос звучал так же ровно, как всегда: без единой эмоции, без единого оттенка. — Каждый её шаг формально в рамках протокола. Она не нарушает ни одного свода правил Старейшин.
— Формально, — повторила мать, и мальчик даже через дверь услышал усмешку, в которой не было ни капли веселья. — Формально она покупает лояльность, формально расширяет влияние, формально подгребает под себя всё, до чего дотянутся её руки. А неформально... она думает, что может обойти меня. Что однажды проснётся и обнаружит, что мне больше нечего предложить Совету.
— Ваши ресурсы растут, — подтвердил советник. — В скором времени вы сможете опередить их по влиянию, Госпожа.
— Но пока они всё равно не сопоставимы, Хёкджун, — поправила она, и тон стал жёстче. — Пока. Но мы можем это исправить, не так ли?
А потом послышалась тишина. Словно эти двое о чём-то безмолвно договаривались, пока мальчик стоял, вжавшись в стену, и пальцы его ног онемели от холода, но он так и не шевелился. Он знал имя Ын Джу. Как и любой другой представитель Древних. Тебе даже не надо было быть прямым наследником Главной Семьи, чтобы тебя учили всем особенностям их бюрократии и мироустройства. Пак Ын Джу была Главой одной из Главных Семей и при том самым большим страхом его матери. Женщина, которую Хёнджэ упоминала редко, но о ком думала постоянно, будто помешанная на власти и контроле в одном лице.
— У каждого человека есть слабость, — продолжила сигма, и голос стал задумчивее. — И она не исключение.
— Что вы имеете в виду, Госпожа?
— Даён, — имя из её уст прозвучало почти ласково, и от этой ласки у мальчика побежали мурашки. — Послушная милая девочка, настолько же бесполезная как стул в столовой. Она всегда так преданно слушается свою мать.
— И что вы предлагаете?
— Любая слабость – это рычаг в умелых руках, Хёкджун. Мне не нужно ничего делать с этой девчонкой прямо сейчас. Мне достаточно знать, где она, с кем она и о чём она думает. Ты меня понял?
Мальчик слушал и не верил в то, насколько ужасна Чон Хёнджэ. Даже в самом ужасном злодее из его детских книг было хоть что-то хорошее, но в его матери не было ничего. Она смотрела на живых людей и видела в них только инструменты. Шахматные фигуры, которые можно двигать, жертвовать или убирать с доски, когда они перестают быть полезными. Она не заботилась ни о чём, кроме собственного величия, поставив на кон абсолютно всё, что у неё было, даже саму свою жизнь.
— Мы уже начали наблюдение, — ровным голосом ответил помощник. — Наши люди есть на всех уровнях защиты, так что агенты делают отчёты каждый день. Как только мы найдём что-то стоящее, я обязательно сообщу вам, Госпожа.
Маленький Чонгук стоял, не чувствуя ни холода, ни собственного сердечного ритма. Он стоял и думал о том, что если его мать вот так говорит о чужой дочери, то что она думает о собственных детях. О нём. Является ли он тоже рычагом? Тоже точкой давления? Тоже фигурой, которую можно пожертвовать, когда придёт нужный момент?
Он не помнил, как дошёл до игровой. Не помнил, как нашёл Тори за стопкой коробок. Помнил только, что вернулся в кровать и прижал кролика к груди так крепко, что утром на ткани остались следы от его пальцев. И больше не заснул до рассвета, бесшумно проплакав всю ночь. Потому что самым страшным из всего этого было то, что та бесчувственная женщина была его матерью.
Воспоминание прошло так же внезапно, как и появилось. Чонгук моргнул, и его кабинет вернулся обратно, залитый калифорнийским солнцем, с пустыми бутылками от алкоголя на полу и тёмным экраном компьютера. Он стоял, всё ещё прислонившись к стене, и чувствовал, как пальцы сжимают телефон так же, как когда-то сжимали плюшевого кролика: отчаянно, до боли, как единственную точку опоры.
Кем была Ын Джу он знал с самого детства, как и все остальные. Но вот кем была Даён он узнал намного позже. Дочь и единственная наследница Главной Семьи Пак так сильно отличалась от своей матери. Тихая, светлая, она словно родилась не в той семье и не в том мире. Чонгук виделся с ней всего дважды, на каких-то официальных приёмах, куда детей Главных приводили скорее как декорацию. Она была старше его, и в те редкие минуты, когда взрослые отвлекались друг на друга, она улыбалась ему, просто и тепло, как будто в этом жесте не было ни расчёта, ни проверки. Как будто она была обычной девушкой, а не прямой наследницей одной из трёх Семей.
А потом она исчезла. Сначала просто перестала появляться на приёмах. Потом её имя перестали упоминать. Как будто кто-то аккуратно вырезал её из всех разговоров, из всех списков и даже из самой реальности. Чонгук тогда был слишком молод, чтобы задавать вопросы, а когда повзрослел достаточно, чтобы их задать, ответов уже не было. Никто не говорил о том, что с ней случилось и куда она всё-таки пропала. Все молчали и делали вид, будто Пак Даён никогда и не существовало, в том числе и сама Ын Джу.
Поэтому он никогда так и не узнал подробностей. Ему просто не от кого было узнавать, да и не его это было дело. Но каждый раз, когда он вспоминал ту ночь у кабинета матери и её слова, а потом вспоминал, что дочери Главы Пак больше нет, внутри что-то сжималось. У него не было доказательств, а бросаться пустыми обвинениями было бы чрезвычайно глупо, так что он просто продолжал жить с этим. С холодной и тяжёлой уверенностью: его мать была к этому причастна. Может быть, не напрямую, да и вряд ли своими руками. Но причастна, потому что Чон Хёнджэ никогда не оставляла рычагов, которые могли быть использованы кем-то другим. Она либо использовала их сама, либо уничтожала. Третьего варианта в её мире не существовало. Именно этому она учила своих детей.
И теперь, стоя в кабинете, где он провёл последние три месяца, медленно умирая от разлуки с человеком, которого любил, Чонгук думал не о матери. Он думал о Чимине. О том, что если Хёнджэ узнает о ребёнке, она сделает то, что делала всегда. Не из злости, не из ненависти, а из того единственного, что ею двигало: из стремления к абсолютной власти в своих руках. Она посмотрит на его ребёнка и увидит не внука, а помеху в собственном уравнении, лишнюю фигуру на доске.
И это было именно тем, от чего он собирался защитить Чимина любой ценой. Будь то ценой всего, что у него осталось или ценой собственной жизни, если потребуется. Потому что терять ему больше было нечего, а защитить омегу и ещё неродившегося ребёнка стало для него главным в одночасье.
Он оттолкнулся от стены и пошёл в ванную. Медленно, держась за мебель, но пошёл, набирая скорость и уверенность походки с каждым новым шагом. Хосок будет тут через двадцать минут. И к этому времени он должен быть готов.
***
На острове целый день шёл дождь. Он казался таким тяжелым и плотным, что каждый удар капель по стеклу окон кабинета будто хотел разбить его вдребезги. Капли стекали по панорамным окнам, превращая мир снаружи в размытое пятно из зелени, серого неба и далёкой кромки океана, которую сегодня совсем не было видно за стеной воды. Пак Ын Джу сидела в кресле у рабочего стола и смотрела в окно, хотя видеть там было нечего. Её поза была идеальной, как и всегда: прямая спина, руки на столе, подбородок чуть приподнят. Ни единой складки на тёмном жакете, ни одного выбившегося волоска. Со стороны могло показаться, что она просто задумалась, погрузившись в какие-то далёкие и не особенно важные размышления. Но всё можно было заметить по деталям: кончики её пальцев едва заметно подрагивали, сигма чаще прикусывала нижнюю губу, пока размышляла о насущных делах, а ноги лежали крест-накрест, когда как обычно стояли бы ровно прямо, как и полагается этикетом. Это были единственные признаки, что внутри Главы сейчас происходило то, что она не могла позволить себе показать – животный страх окутывал её с каждой минутой всё больше, не позволяя здраво мыслить. Всё, что она хотела прямо сейчас, было в том, чтобы сорваться с места немедленно и сделать хоть что-то. Но вместо этого она лишь сказала, не поворачивая головы от окна: — Повтори. Эмоции были настолько сильными, что держаться казалось пыткой. Женщине становилось дурно, она не могла вздохнуть нормально. Но её положение не давало ей ни единой поблажки. Уже который день для неё похож на личную пытку: она не может быть рядом с тем, кем дорожит больше всего на свете, вместо этого обязанная выслушивать все эти глупые отчёты, хотя бы так участвуя во всём происходящем. Минджун стоял в трёх шагах от её стола, с прямой спиной и руками за ней, докладывая о происходящем ровным тоном, хотя и ему давалось это с усилием: — Чон Чонгук покинул свою резиденцию в Лос-Анджелесе сорок минут назад. Его самолёт готовится к вылету из аэродрома в Санта-Монике через двадцать минут. Пункт назначения – Стаффорд, Вирджиния. С ним летят трое: Мин Юнги, Ким Намджун и Чон Хосок. Примерное время прибытия: шестнадцать часов тридцать три минуты. Сигма не шевельнулась. Этот энигма слишком сильно отличался от своей матери, что было удивительным, учитывая тот факт, что вырос он под её полной опекой. Мало того, он был единственным любимым сыном Чон Хёнджэ, в отличие от всех остальных наследников. Так вместо того, чтобы строить козни самой Семье Пак, он все эти три месяца только и делал, что искал её внука. Занимательно. — Каково состояние Чимина сейчас? — спросила она, вкладывая все свои силы на то, чтобы ничто из её выдержки не выдало её реального состояния. — Критическое, Госпожа. После ночного эпизода врачи перевели его на медикаментозную поддержку. Они пытались найти его группу крови, но его организм отторгает любые попытки, — помощник помолчал, подбирая слова, добавляя позже. — Его лечащий врач уже проинформирован о протоколе, но осталось, — тот взглянул на наручные часы у себя на руке, — десять часов двадцать минут. Если кризис повторится, им придётся незамедлительно ввести его в вегетативное состояние. — Что с ребёнком? — Сердцебиение стабильное, но всё полностью зависит от Господина Пака. Если его организм продолжит отказывать с текущей скоростью... — Я поняла, — оборвала она, и тишина, которая последовала, была такой плотной, что дождь за окном показался далёким шумом из другой реальности. Ын Джу медленно повернулась к нему. Её лицо было таким же безупречным, как и всегда, ни единой трещины, ни единого сбоя. Но глаза были другими. Минджун видел в них то, что видел всего несколько раз за все эти годы: не гнев, не расчёт, а ту самую материнскую, животную тревогу, которую невозможно подделать и невозможно контролировать, как бы ты ни владела собой. — Если он окажется не его истинным? — спросила она. Минджун помолчал немного, чтобы подобрать каждое слово, прежде чем произнести их вслух: — Если связь не подтвердится, присутствие Чон Чонгука не окажет никакого терапевтического эффекта. Синдром продолжит прогрессировать, и врачи будут вынуждены перейти к принудительным мерам поддержания жизнедеятельности. В таком случае у нас останется крайне ограниченное количество времени и возможностей, чтобы помочь Господину Паку. — Сколько? — Около суток, Госпожа. Может быть, ещё меньше. Всё зависит от скорости течения болезни, а она нелинейная в этом случае, к сожалению. Ын Джу молчала, и это молчание давило на помещение тяжелее, чем весь дождь за окном. Помощник видел, как кончики её пальцев, лежавших на столе, побелели от напряжения. Она не двигалась, не меняла позы, но тело выдавало то, что лицо упорно отказывалось показывать. — Какие ещё есть варианты? — произнесла она наконец, и эти слова прозвучали не как вопрос, а как приказ найти ответ, даже если такового не было. — Запрос в Международный центр донорства подан лечащим врачом. При генетическом профиле Господина Пака вероятность найти совместимый образец практически нулевая. Мы уже проверили всех доступных доноров – нет никаких совпадений. — Что ещё? Минджун сделал короткий вдох прежде чем озвучить последний вариант: — Ещё один способ, Госпожа. Ын Джу подняла на него взгляд, и от этого взгляда помощник выпрямился ещё на миллиметр, хотя, казалось бы, это было уже физически невозможно. — В нашем исследовательском комплексе, — начал он, и голос его стал ещё более сухим, — существует одна сыворотка. Это новая разработка, она прошла только внутренние испытания. Она не зарегистрирована ни в одной внешней базе и недоступна за пределами Семьи. Только вы можете санкционировать её применение. — Какие будут последствия для его организма? — Она разорвёт истинную связь навсегда. Всё это звучало как приговор. Что бы ни происходило в мире, истинная связь была несокрушима и дарилась только в исключительных случаях. В древние времена из-за отсутствия смешения генов она встречалась чаще, но уже несколько тысячелетий подобное было роскошью, подарком судьбы и ценилось сильнее многомиллиардных состояний. Прервать её было страшнее убийства, ведь означало погребение заживо в тотальном одиночестве – при избавлении от истинного организм переставал считывать феромоны других людей. Выбрать подобную участь для своего внука означало приговорить его к такой же судьбе, как у самой Ын Джу. И этого она позволить не могла. Сигма молчала. Её правая рука медленно сжалась в кулак на столе и так же медленно разжалась. — Но, — помощник выдержал ещё одну паузу, словно каждое слово давалось ему с трудом, — Риски слишком велики. — О чём ты говоришь? — Господин Пак не является даже обычной сигмой. — Я знаю, кто мой внук, Минджун, — и этих слов хватило, чтобы температура в помещении упала на несколько градусов. — В наших архивах нет даже образцов этой комбинации генов, — он не отступил, хотя тон Главы мог бы заставить замолчать кого угодно. — Поэтому реакция организма непредсказуема, мы не можем гарантировать никаких результатов, при этом это введение организма… — Минджун, хватит говорить мне то, что я и так знаю, — перебила женщина. — Извините, Госпожа, — альфа склонил голову в извиняющемся жесте, а после продолжил дальше. — Особенности вторичного пола Господина Пака так и не проявились в полной мере. Если сыворотка сработает, она разбудит не только механизм разрыва связи. Она может активировать всё, что до этого было скрыто внутри. Никто не в состоянии предсказать, какой будет реакция организма. Это может привести к летальному исходу, или погрузить его в полное вегетативное состояние. Ын Джу встала из-за стола, подходя вплотную к одному из окон. Всё её тело не выдерживало того, что происходило внутри, и ему нужно было хоть какое-то движение, чтобы унять беспокойные мысли. За стеклом дождь продолжал хлестать по пальмам, а ветер гнул деревья, заставляя извиваться. Несколько секунд она просто стояла, и её отражение в стекле было единственным, что мог видеть помощник: тёмный силуэт на фоне серого неба, неподвижный, словно был вырезан из камня. — Что будет с ребёнком, если они используют сыворотку? — спросила она, не оборачиваясь. Минджун помедлил, готовясь к реакции начальницы. — Ребёнок связан с обоими родителями, — сказал он осторожно. — Разрыв истинной связи затронет и его. Наши специалисты не могут гарантировать, что плод перенесёт процедуру без последствий. Вероятность осложнений... слишком высокая, Госпожа. Тишина, последовавшая за его словами, длилась так долго, что он успел сосчитать семь ударов дождя по стеклу. — Доставьте сыворотку в больницу, — она говорила размеренно, как будто отдавала обычный приказ. — И пусть доставку контролирует Минхо лично. Сигма посмотрела ему прямо в глаза, и её взгляд был таким, от которого даже альфа, повидавший за двадцать лет всякое, почувствовал, как по спине пробежал холод. — Но без моего прямого приказа никто не вводит её моему внуку. Только я принимаю это решение. Это понятно? — Конечно, Госпожа. — Пусть это будет крайней мерой, — она произнесла это тише, и в её голосе мелькнуло что-то, что Минджун слышал от неё настолько редко, что каждый раз сомневался, не показалось ли ему. — Если мальчишка Чон и правда его истинный, то всё это нам не пригодиться. Но всё же стоит быть готовым к любому результату. Она отвернулась обратно к окну и добавила, уже жёстче: — Я не буду рисковать жизнью Чимина. Если Чон окажется бесполезен, сразу сообщи мне. — Конечно, Госпожа, — кивнул помощник. — И ещё, Минджун… — Да, Госпожа? — Усильте наблюдение за людьми Хёнджэ. Если она узнает о ребёнке до того, как Чимин стабилизируется, это выльется в большие проблемы. Помощник склонил голову, уже разворачиваясь к выходу, когда голос Главы остановил его снова: — И пусть наши врачи будут готовы. Если состояние Чимина изменится хоть немного, я хочу знать об этом раньше, чем его лечащий врач успеет моргнуть. — Конечно. Минджун вышел бесшумно, прикрыв за собой дверь так аккуратно, что даже щелчка замка не было слышно. Так что Ын Джу осталась одна, слушая дождь за стеклом. Он не стихал, продолжая бить по стеклу с той же монотонной яростью, пугая своей силой. Где-то внизу, на полигоне, смена караула проводила плановые учения, но звуки не доходили сюда, поглощённые толщей стен и расстоянием. На острове всё шло своим чередом, как и вчера, как и неделю назад, как и годами до этого. Механизм работал безупречно, каждый винтик на своём месте, каждый процесс отлажен до автоматизма. Всё, что она выстраивала десятилетиями, функционировало идеально. А её внук умирал в маленькой больнице в Вирджинии, и она ничего не могла сделать, кроме как стоять у этого чёртового окна и ждать. Сигма медленно опустила взгляд на свои руки. Они больше не дрожали, она взяла это под контроль ещё когда Минджун был в кабинете. Но ногти оставили на ладонях красные полукружья, которых она не заметила, пока слушала доклад. Она разжала пальцы и посмотрела на отметины – они были маленькие, аккуратные, но слишком инородные на её руках. Она вернулась к столу, но не села. Вместо этого открыла верхний ящик и достала оттуда то, что хранила уже несколько недель, с того самого дня, когда Минхо впервые положил перед ней досье. Там была одна-единственная фотография, которую она оставила себе из всей стопки, спрятав ото всех и даже от самой себя. Более ранняя, сделанная ещё в Лос-Анджелесе до всего этого кошмара. На ней её внук сидел на скамейке в каком-то парке, с бутылкой воды в руке и телефоном в другой, и смотрел куда-то в сторону, слегка щурясь от солнца. На его лице было выражение, которое Ын Джу не смогла бы описать словами, даже если бы захотела. Не улыбка, не задумчивость, а что-то среднее, как будто в тот момент его ничего не беспокоило. Он был похож на Даён. Не чертами, хотя скулы были точно её, а чем-то другим. Чем-то в том, как он держал голову, как щурился, как сидел, чуть ссутулившись, будто пытаясь занять как можно меньше места в мире, который и так не оставлял ему много пространства. Сигма смотрела на фотографию и думала о дочери. О той глупой, наивной, сломанной девочке, которую она сама же и сломала. Которая нашла в себе силы сбежать, а она, великая Глава Семьи Пак, нашла в себе только силы молча за этим наблюдать, полностью поглощённая своими проблемами. Даён умерла, так и не узнав, что мать следила за ней до последнего дня. Что деньги, которые Чжунхо тратил на шлюх и казино, приходили от неё. Что каждый шаг её дочери, каждый переезд, каждая бессонная ночь были задокументированы и доложены. Она знала всё: и про побои, и про алкоголь, и про то, как маленький Чимин прятался с братом по углам того гнилого дома, пока пьяный альфа крушил мебель. Знала и не вмешивалась. Потому что тогда она всё ещё верила в свой чёртов план. Всё ещё считала, что цель оправдывает средства, что можно пожертвовать чем-то одним ради большего, что боль дочери и страх внука – допустимая цена за то величие, которое она строила. А потом Даён погибла. И вместе с ней погибло всё, во что Ын Джу верила. Не сразу. И даже не в один день. Она узнала о смерти дочери через шесть часов после того, как это произошло, из доклада, такого же сухого и формального, как и все остальные. «Инцидент на дороге. Оба ликвидированы. Дети перемещены» – так сказал ей тогда Минджун. Она выслушала, кивнула и отпустила помощника. А потом закрылась в этом самом кабинете и просидела всю ночь, не двигаясь, не плача, не издавая ни звука, глядя в то же самое окно, за которым шёл точно такой же дождь. Слёзы пришли только через три дня. И тогда она плакала так, как не плакала ни разу в жизни: тихо, беззвучно, зажимая рот ладонью, чтобы никто не услышал, закрывшись в собственной ванной. Потому что Глава Семьи Пак не имела права плакать. Ни тогда, ни тем более сейчас. Потому что слёзы – это слабость, а слабости в их мире никому не прощались. С тех пор прошли годы. Она обеспечила хоть какую-то защиту своему внуку, пусть и не имея возможности быть рядом. Наблюдала, как Чимин рос, как превращался из испуганного и разбитого мальчика в того, кем стал сейчас: сильного, упрямого, доброго вопреки всему, что с ним делала жизнь. Он стал хорошим человеком. Лучшим, чем она когда-либо даже могла себе представить. И теперь этот человек лежал в больнице, подключённый к аппаратам, и его тело медленно сдавалось, отказываясь бороться. А она стояла на своём дурацком родовом острове, окружённая армией, технологиями и властью, способной сдвинуть горы, и не могла сделать ничего, кроме как отправить чёртову сыворотку, которая с равной вероятностью могла спасти его или убить. Ын Джу положила фотографию обратно в ящик. Медленно, аккуратно, будто раздумывала о чём-то ещё. Задвинула ящик и выпрямилась, словно ничего этого не было. Сразу же превращаясь обратно в Главу Семьи, которая приняла решения и теперь будет ждать их результатов. Если сыворотка всё-таки понадобится, она отдаст приказ. Без колебаний, без слёз, без той слабости, которую позволяла себе только наедине с дождём и фотографией. Она разорвёт связь внука с Чон Чонгуком, даже зная, что это означает для Чимина. Потому что живой внук, одинокий и ненавидящий её, всё равно лучше мёртвого. Она уже однажды потеряла дочь. Она просто не переживёт этого дважды.***
Гул двигателей заполнял салон монотонным гудением, от которого вибрировали стенки и дрожал кофе в чашке, к которой никто так и не притронулся. За иллюминаторами было ясно, словно там, за бордом самолёта был обычный день, в отличие от тех, кто был прямо тут. Но никому из присутствующих не было дела до чужих жизней сейчас, каждый из них думал об одном и том же. Частный джет Чонгука подготовили в рекордное время. Сорок семь минут на то, чтобы аэродром в Санта-Монике поднял по тревоге дежурную смену, заправил борт и прогнал предполётную проверку, которая обычно занимала не меньше двух часов. Их сотрудники сделали невозможное, и Хосок мысленно пообещал себе, что лично пожмёт руку каждому причастному, когда всё закончится. Если закончится. Он сидел у иллюминатора, с телефоном в руке, на котором были открыты часы. Не обратный отсчёт, просто время, которое утекало сквозь пальцы. Всего со звонка Техёна прошло два часа тридцать восемь минут. У них оставалось примерно двенадцать часов, может, чуть меньше, и каждая минута в воздухе ощущалась как украденная у Чимина. Чонгук сидел в дальнем конце салона, отвернувшись к иллюминатору. Он не спал, бета видел это по напряжению в его плечах и по тому, как периодически вздрагивала его рука, лежавшая на подлокотнике. Энигма не произнёс ни слова с момента взлёта. Просто сел, пристегнулся и замер, уставившись в иллюминатор, словно они все летели на экскурсию, а не в другой штат в буквальном смысле спасать омегу их друга… к тому же ещё и беременного. Выглядел их друг ужасно. Хосок видел его несколько дней назад по видеосвязи и уже тогда был напуган, но вживую было ещё хуже, намного хуже. Чонгук был бледен до синевы, скулы торчали так, что тени под ними казались нарисованными, а руки дрожали мелкой непрекращающейся дрожью, которую тот пытался скрыть, сжимая кулаки. Он еле дошёл до машины, опираясь на Намджуна, хотя скорее позволил бы себе умереть, чем признал это вслух. На трапе его вообще повело в сторону, и Юнги молча подставил плечо, ничего не сказав. А они с Джуном могли лишь наблюдать за этим, каждый думая о своём. Если врач Чимина был прав и синдром разделения действительно работал в обе стороны, то состояние Чонгука было лучшим доказательством того, что связь существовала. Три месяца энигма разрушался прямо на их глазах, и все они списывали это на депрессию, алкоголь и бессонницу. Но теперь, глядя на человека, который физически не мог удержать стакан воды, Хосок понимал, что это было не просто горе. Это было что-то глубже, что-то на уровне крови и клеток, что-то, что не поддавалось объяснению как обычная хандра. Намджун сидел через проход от беты, откинувшись в кресле с закрытыми глазами. Но он тоже не спал, это было очевидно по тому, как ритмично двигалась его нога, нервно отсчитывая секунды. Он делал так всякий раз, когда думал. А думал альфа всегда, даже когда выглядел расслабленным, молчал или пытался заснуть. Из них четверых он был единственным, кто ещё не высказался, не поговорил с самим Чонгуком, просто молчаливо принимая происходящее. Юнги же сидел напротив энигмы и тоже молчал. Его ноги были закинуты на соседнее кресло, руки скрещены на груди, глаза полуприкрыты. Кто-то мог бы подумать, что ему безразлично – он делал так всякий раз, наивно полагая, что друзья не выучили его привычки за столько лет. Только на самом деле альфа ни разу ещё не отвёл взгляда от их младшего. Следил за каждым его вздохом, каждым движением и даже за тем, как Чонгук периодически прижимал ладонь к груди, будто пытался таким образом замедлить свой сердечный ритм. Мин был не из тех, кто лез с разговорами. Он даже не предлагал ему воду, не спрашивал о его самочувствии. Но даже так он просто был рядом, и в этом молчаливом присутствии было больше поддержки, чем в любых словах. В какой-то момент альфа поднялся, молча прошёл к мини-бару, достал бутылку воды, поставил её на столик рядом с Чонгуком и сел обратно. Так и не сказал ни слова, не посмотрел на него, просто вернулся в своё кресло и снова закрыл глаза. Через минуту Хосок услышал тихий щелчок крышки и заметил, как энигма взял поставленную ему бутылку и начал пить. Всё это было маленьким, незаметным, но Юнги едва заметно кивнул сам себе, и этого было достаточно. Бета перевёл взгляд на таймер. Два часа сорок одна минута. Он потёр переносицу, чувствуя, как за глазами нарастает тупая давящая боль, и тихо произнёс, обращаясь скорее к пространству между ними тремя, чем к кому-то конкретному: — Вы ведь все это заметили? Юнги открыл один глаз. Намджун не шевельнулся, но нога его остановилась от отбивания ему только понятного ритма. И только тогда тот закончил свою мысль: — Его состояние, — кивнул он в сторону Чонгука, который по-прежнему смотрел в иллюминатор и либо не слышал, либо делал вид, что не слышит. — Это началось не три недели назад и даже не когда Чимин исчез. Их связь… она появилась и до этого. Просто они оба были слишком глупы, чтобы заметить её. Чонгук понимал его без слов, как и Чимин его. А когда он уехал, у него началась бессонница, потом он перестал испытывать голод, отказываясь от еды, теперь и физические силы. Всё это время ответ был прямо перед нашим носом, но никто из нас его так и не заметил. — То есть ты уверен, что он отец ребёнка? — негромко сказал Юнги, не открывая глаз. — Именно. Других объяснений у меня нет. Даже учитывая то, что наш Гук-и, благодаря тебе, между прочим, целое досье на него составил, там не могло быть написано о том, как научиться понимать мысли Чимина. Я, конечно, многое понимаю, но уж точно не наш малыш стал умным и резко научился разбирать людские эмоции, — на этих словах Чон чуть дернулся, зло посмотрев на друга, но так ничего и не сказал, только перестал делать вид, будто он не слушал все предположения друга, всем телом обернувшись к нему. — ... я бы мог разозлиться из-за твоих укоров, но… — взвесив все доводы ответил Мин. — Это звучало бы слишком правдоподобно, если бы не одно но. Хоби, Чимин обычный омега. Намджун наконец открыл глаза и посмотрел на обоих, тоже вмешиваясь в их разговор: — Врач сказал, что он чистокровный сигма. Это было самым главным вопросом, сидевшим в голове альфы с самого начала, как Чон им всё рассказал. Как они могли не заметить это раньше? Это же было невозможно. Древний, который был не просто одним из них, но ещё и очевидным выходцем из Главных… о котором они не слышали ничего до этого. Всё было похоже на затянувшийся розыгрыш, иначе как они смогли бы объяснить всё, что открывалось теперь. Ни один из них не заметил никаких отличий, к тому же, феромон Чимина… он был обычным. Никто не стал бы подозревать его в любой связи с такими, как они. — Сигма, — фыркнул Юнги, и в его голосе послышался скепсис. — Вы же видели Чимина. Он готовил бургеры в скейтпарке, носил кроссовки за двадцать долларов и понятия не имел, даже как работает корпоративная почта. Вы правда думаете, что мы бы пропустили Древнего? Что я бы пропустил? — Его ДНК-профиль отторгает всю донорскую кровь, — ровно заметил Джун. —Это не обычный омега, Юн. Он даже не обычная сигма, если такое вообще бывает. Их организм хотя бы принимает резус-нулевую. А его не принял никакую. Я не понимаю, как это возможно в принципе. — Может, редкая мутация, — альфа пожал плечами, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Генетический сбой. Аномалия… мало ли что бывает. — Аномалия, которая вызывает синдром разделения с энигмой? — Ким приподнял бровь. — К тому же, почему тогда это не было записано в его медкарте, ты же её проверял? — он дождался кивка друга прежде чем продолжить. — Ты сам когда-нибудь слышал, чтобы даже сам синдром разделения возникал между кем-то, кроме истинных? А истинные на уровне, который мы сейчас наблюдаем, это не просто совпадение вторичных полов. Это генетическая совместимость, которая встречается раз на несколько поколений, и только у... Он не договорил. В этом не было никакого смысла, потому что все они уже знали, что всё это значило. — Только у Главных, — тихо закончил Хосок за него. Мин медленно опустил ноги с кресла и сел прямо. Его лицо было непроницаемым, но глаза стали жёстче, словно он взвешивал слишком много аргументов в своей голове одновременно. — Но это бред, Джун, — сказал он. — Я лично собирал информацию о Чимине. Если бы любая из Семей наложила на его документы запрет, ко мне бы уже пришли их люди или вызвали к Старейшинам. К тому же, если мы поверим в этот один процент наряду с существованием инопланетян, почему он жил так? Почему никто не позаботился о нём за всё это время? Его повадки, привычки, то, как он себя вёл… Ты не хуже меня знаешь, что уйти из Главной Семьи просто невозможно. Они все втроём посмотрели на Чонгука, который сам не понимал, что происходит. Всё, что говорили его друзья, было правдой. Только он и сам понятия не имел, как им стоило сложить имеющиеся карты, чтобы увидеть картину целиком. — А если именно поэтому ничего не всплыло? — Намджун посмотрел на Мина прямо. — Ты сам не нашёл ничего до их переезда в Америку. Какой обычный человек защищён на таком уровне, Юнги? Ты считаешь, что простой омега из бедного района без родителей и любых средств на существование сам стёр это? Или как? — Ладно, — наконец сказал альфа, потирая переносицу. — Допустим. Просто допустим, на секунду, что Чимин из Главных. Возможно, его ото всех прятали. Но кто и зачем? И какого чёрта он оказался рядом с нами, если за ним стоит одна из Семей? — А что, если его прятали не для того, чтобы потом вернуть обратно? — задумчиво спросил у друзей Хосок. Они все замолчали, переваривал сказанное, будто примеряя на себя мысль, которая ещё час назад показалась бы бредом. — Что ты имеешь в виду? — Ну вот предположим, что он из Главной Семьи. Учитывая все факты, он должен быть прямым наследником, ведь так? Что если его поэтому и спрятали здесь? Не будете же вы врать, что мы с вами сами оказались здесь потому, что слишком любим Калифорнию? Что если не только мы выбрали Лос-Анджелес по принципу принадлежности к Семьям? — Именно, — Джун кивнул. — Я тоже думал об этом. В текущем разрезе времени всё выглядит так, как сказал Хосок. К тому же, ты сам заметил, что за ним следил кто-то ещё. Не люди Хёнджэ, а кто-то другой, ещё более профессиональный. Ты искал их полтора месяца и до сих пор не нашёл ничего. Ответы изначально были у нас. Чонгук слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, но Хосок видел, как пальцы на бутылке воды сжались крепче. Энигма обрабатывал информацию, и бета знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: за этим молчанием стояла не растерянность, а сосредоточенность. Та самая, которая когда-то позволила ему построить корпорацию с нуля – это способность отсечь эмоции и увидеть суть. — Есть ещё одна деталь, к которой мы пришли снова, — сказал Намджун после паузы. — И я думаю, она самая важная. Все четверо посмотрели на него. — Если Чимин действительно из Главных, и если его действительно прятали, то вряд ли он сам ничего не знал об этом. Невозможно вырасти наследником одной из трёх Семей и не догадываться хотя бы о чём-то. Руны на теле, феромоны, физиология. Всё это проявляется рано или поздно. Если он сигма, то признаки должны были быть. — Но их не было, — вставил Мин. — Вы же сами чувствовали его феромон – он обычный. Я проверял его медкарту, когда составлял досье. Стандартный омежий профиль, ничего необычного. Все показатели, анализы – я не заметил ничего подозрительного, даже для мутаций не было никаких погрешностей. Он был самым обычным среднестатистическим омегой, каких пруд пруди. — Это-то меня и настораживает, — Намджун сложил руки перед собой. — Как это вообще возможно? Если Чонгук пойдёт сдавать анализы, ни одна лаборатория в мире, даже самая древняя, не сможет засчитать его за обычного альфу. Для таких результатов не может быть стандартных объяснений, потому что это никак нельзя объяснить биологией или строением омег. — И что ты хочешь этим сказать? Что все документы, что нашёл Юнги – подделка? — Необязательно подделка, — Намджун взвесил слова, прежде чем продолжить. — Но и полностью доверять им мы тоже не можем. Если кто-то был способен стереть человека из всех баз Кореи, а, может, и не только Кореи, то подбросить нам любые данные для него плёвое дело. Документы могут быть и настоящими, а могут быть тем, что выдали нам как утешительный приз за настойчивость. — То есть ты допускаешь, что меня провели? — в голосе Мина не было обиды, только искренний интерес. Как у человека, который привык находить дыры в чужих системах безопасности и теперь обнаружил дыру в своей. — Я допускаю, что тот, или те, кто стоит за Чимином, знал, что рано или поздно кто-то начнёт копать. И подготовился к этому заранее. Выложил достаточно информации, чтобы она выглядела правдоподобной и чтобы не вызвать лишние подозрения. Ты сам делаешь точно также. Юнги сжал челюсть, но промолчал. Потому что Джун был прав: это была именно та схема, которую Мин использовал десятки раз для защиты информации Чон Индастрис. Ложный слой, достаточно убедительный, чтобы удовлетворить любого, кто ищет. И настоящие данные всегда прятались прямо под ним, но оставались недосягаемыми именно из-за этого. — Ладно, — альфа потёр виски. — Допустим, вы правы. Допустим, всё, что я нашёл до этого – красивая ширма. Допустим, Чимин – наследник, которого прятали. Допустим даже, что третья сторона, которую я не смог вычислить, – это его собственная Семья, которая охраняла его издалека. Но всё равно кое-что не сходится. — Что именно? — Если его так тщательно защищали, почему он сейчас умирает в обычной гражданской больнице без всякой помощи? Где эта его всемогущая Семья? Почему они не забрали его к себе, как только он попал в реанимацию? У любой из Главных есть клиники, ресурсы, врачи, которые знают, как обращаться с такой физиологией. Если они за ним следили, они точно знают, где он. И тот факт, что его лечит гражданский терапевт из провинциального госпиталя, который видит такой случай впервые в жизни, говорит мне о том, что либо они отступились, либо... — Либо они ждут, — закончил за него Намджун. — Чего? — удивленно сбросил бета. — Может, того же, что и мы. Может, они хотят посмотреть, что сделает Чонгук. А может, это тоже какая-то проверка. Тишина в салоне стала другой, словно наэлектризованной, как воздух перед грозой. Каждый из них понимал, что если за Чимином действительно стояла одна из Главных Семей, то их полёт в Вирджинию был не просто экстренной мерой спасения одного юного омеги. Это был шаг на чужую доску, где правила устанавливал кто-то, кого они ещё даже не видели лично и слабо представляли, кто это вообще мог быть. — Но есть ещё кое-что, — Хосок заговорил тише, и по тому, как изменился его голос, все поняли, что бета подбирался к тому, о чём думал с самого взлёта. — И я думаю, мы все об этом помним. Мин и Ким посмотрели на него. Чон тоже, несмотря на своё молчание, и его взгляд, до этого сосредоточенный, стал жёстче, будто он уже знал, что скажет его друг. — Люди Хёнджэ были в Лос-Анджелесе в тот день, когда Чимин исчез. Юнги сам это нашёл. А через несколько часов после этого Чимин бросил дом, забрал брата и сбежал. Как оказалось, с поддельными документами, с новым именем и зачисткой, что мы даже этого узнать не могли за, чёрт возьми, целых три месяца поисков. Мы не знаем, кто обеспечил ему бегство, но мы и причину всего этого не знаем. Этот вон, — он кивнул головой на Чонгука, — вообще думал всё это время, что он сбежал из-за вранья. А теперь я даже в этом не уверен. — Ты думаешь, что это из-за моей матери, не так ли? — подытожил слова друга энигма без всякой вопросительной интонации. — А ты нет? — Хосок посмотрел ему прямо в глаза. — Её люди в городе, Чимин исчезает в тот же день. Мы все знаем, как она работает. Она не приходит с угрозами или открытой войной. Она даже не заставляет. Просто делает так, что у тебя просто не остаётся другого выбора. — У нас нет никаких доказательств, — тихо добавил Намджун. — И, скорее всего, никогда не будет. Это просто предположения. К тому же, скоро мы будем рядом с Чимином и сможем узнать хотя бы то, кто он, чёрт возьми, такой. — Как бы там ни было, — посерьёзнел Мин. — Сейчас у нас есть куда более насущные проблемы. Если всё так, вы правда думаете, что кто бы там ни был, оставит Чимина просто так? Даже твоя мать не будет сидеть сложа руки, пока он будет жив. Сейчас всё выглядит как подстава, а засада будет прямо в больнице, где нас и буду ждать. Слова альфы были как окатившее ведро холодной воды. До этого момента каждый из них думал лишь о Чимине, о его состоянии и даже происхождении. Но Юнги всегда был тем, кто смотрел на несколько шагов вперёд. — Подожди, — Хосок выпрямился в кресле, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжалось. — Ты думаешь, что нас специально туда заманивают? — Я думаю, что мы летим в чужой штат по звонку какого-то пацана, которого никто из нас кроме Чонгука ни разу не видел в лицо, — ровно ответил тот. — Но даже так звонить мог кто угодно. — Ты думаешь, что это был не он? — медленно спросил Намджун. — Я уже даже не знаю, что думать, Джун. Я уже не понимаю, кто Чимин на самом деле, правда ли всё это и к чему следует подготовиться. Если мы принимаем тот факт, что он из Главной Семьи, то не будут ли нас поджидать прямо там? Он помолчал немного, кусач губу. А потом всё же добавил, делясь своими опасениями с друзьями: — Хосок никогда не слышал этого мальчишку до этого, как он сможет отличить голос настоящего испуганного подростка от человека, которого проинструктировали звучать как испуганный подросток? — Он знал вещи, которые мог знать только брат Чимина, — возразил бета, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Он назвал имя, знал про Чон Индастрис, про Чонгука... — Всё это есть в открытом доступе, — отрезал Юнги. — Имя Чимина мог узнать кто угодно, его место работы, связь с Чонгуком, всё это можно было достать в интернете, если знать, где искать. А про беременность и реанимацию мог придумать и рассказать любой незнакомец, представившись его братом. — Ладно, — Ким поднял руку, прерывая нарастающее напряжение. — Давай будем идти от обратного. Допустим, звонок и правда подстава. Тогда кому это выгодно и зачем? — Вариантов хватает, — Юнги загнул палец. — Первый: это Хёнджэ. Можете делать со мной что угодно, но я уверен, что она причастна к исчезновению Чимина. Зачем-то же ей это было нужно. А теперь она просто подбросила нам наживку, и вот мы летим в Вирджинию, где нас уже ждут её люди. Или ещё проще: пока нас нет в Лос-Анджелесе, она делает что-то здесь. С компанией, с документами, с чем угодно. Мы оставили всё без присмотра ради одного телефонного звонка. Хосок почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не подумал об этом. Ни один из них не подумал, даже не вспомнив о рациональном подходе. — Второй, — Мин загнул ещё один палец. — Та самая третья сторона, которую я искал. Если за Чимином стоит кто-то из Главных, они могут использовать эту ситуацию, чтобы вытащить Чонгука на свою территорию. Вирджиния – зона Пак, если мы уж играем по этим правилам. Мы туда летим без охраны, без подготовки, без понимания, кто нас там встретит. — Есть ещё что-то? — спросил Джун. — Третий самый паршивый, — Юнги помолчал, и когда заговорил, его голос стал ещё тише. — Сам Чимин. Вернее, то, что мы о нём знаем. Или думаем, что знаем. Мы три месяца исходили из того, что он обычный парень, который сбежал из-за разбитого сердца. А если он не обычный? Если он знал, кто он, с самого начала? Если его появление в Чон Индастрис было не случайностью, а частью чьего-то плана? Он был первым и единственным, ради кого Чонгук буквально менял все свои правила. Тогда всё это, — он обвёл указательным пальцем самолёт, — может быть одной длинной операцией, в центре которой стоит Чонгук. Или все мы. И мы сейчас делаем ровно то, чего от нас ждут. Чонгук, до этого молча слушавший, повернулся к Юнги так резко, что бутылка воды слетела со столика и покатилась по полу. Его глаза, запавшие и обведённые тёмными кругами, горели так, что даже Мин, не привыкший отступать ни перед кем, чуть подался назад. — Не смей, — голос энигмы был таким тихим, что его едва было слышно за гулом двигателей, но от этой тишины стало холоднее, чем от любого крика. — Можешь сомневаться во всём. В звонке, в больнице, в том, кто за этим стоит. Но не в нём. Не в Чимине. — Гук, я не... — Ты не знаешь его так, как знаю я, — перебил Чонгук, и в его голосе не было злости, только абсолютная, несокрушимая уверенность. — Ты собирал его досье, рылся в документах. Но я видел человека, с которым провёл слишком много времени вместе. Я видел человека, который вместо собственного отпуска выбрал поехать с младшим братом на какой-то глупый аниме-фестиваль, потому что тот этого хотел. Который помогал абсолютно каждому, даже если его об этом не просили. Который, блять, извинялся передо мной за то, что случайно выпил мой кофе, будто совершил государственную измену. Он не может быть вселенским злом, просто потому что не умеет ничего подобного. Ты правда думаешь, что я не заметил бы вранья за всё это время?! Если вы думаете, что всё это было игрой, тогда он лучший актёр в истории человечества, а я самый большой идиот. Юнги смотрел на него несколько секунд, потом медленно кивнул. — Я должен был это сказать, — произнёс он без извинений, но мягче, чем обычно. — Не потому что верю в это. А потому что кто-то из нас должен думать о худшем, пока остальные думают о лучшем. Это моя работа, Гук. Чонгук не ответил. Просто отвернулся обратно к иллюминатору, и его плечи, на секунду напрягшиеся до каменной твёрдости, снова обмякли, как у человека, у которого не осталось сил даже на злость. Намджун переглянулся с Хосоком. И в этом коротком взгляде промелькнуло то, что оба думали, но не стали озвучивать: альфа был прав, что поднял эти вопросы. И энигма был прав, что их отверг. И обе правды могли существовать одновременно, не исключая друг друга. Именно поэтому никто из них не стал ругаться или препираться по этому поводу, позволяя им только спустить пар, хотя бы на несколько минут снизив тревогу внутри. — Хорошо, — сказал Ким после паузы, и его голос снова стал спокойным, как будто он закрывал одну папку и открывал следующую. — Отбросим версию, что Чимин и есть ядро операции или будь чего, что происходит прямо сейчас. Но всё остальное, что сказал Юнги, остаётся на столе. Мы не знаем, что нас ждёт в Вирджинии. Мы не знаем, следит ли за больницей Хёнджэ, ещё кто или все они одновременно. Мы летим туда без какой-либо подготовки. И единственное, что у нас есть, это слово одного подростка и вера Чонгука в человека, которого он не видел три месяца. — Этого достаточно, — тихо сказал энигма, не оборачиваясь. — У нас должен быть план, — ответил Ким, — хотя бы минимальный. Бета посмотрел на часы. Два часа пятьдесят семь минут. Время утекало, а вопросов становилось больше, чем ответов. Скоро они приземляться в Стаффорде, а что будет дальше… никто из них не знал. Он потёр переносицу, пытаясь выстроить хоть какую-то последовательность из хаоса, который творился в его голове. — Ладно, — он заговорил, и на этот раз его голос звучал решительно. — Вот что мы знаем наверняка. Чонгуку три месяца становилось хуже. Это факт, мы все это видели. Синдром разделения объясняет это лучше, чем всё остальное. Значит, то, что связь реальна, мы можем считать подтверждённым. А если связь реальна, то Чимин действительно в опасности, и Чонгук действительно может помочь. Всё остальное, кто он, откуда, кто за ним стоит, мы выясним позже. Но сначала мы должны довезти этого упрямого барана до его омеги живым. Потому что если мы опоздаем, ни один из наших вопросов уже не будет иметь значения. Никто не возразил в ответ на его слова, молчаливо соглашаясь с озвученными фактами. — А что касается Чон Хёнджэ… — он помедлил, и его голос словно потяжелел. —Мы все знаем, на что она способна, когда речь идёт о детях Чонгука. Даже если спустя столько лет Дохён оказался не его кровным сыном, двадцать два года назад никто из них ещё этого не знал. Они не обсуждали это вслух, не вспоминали за столиком в баре и не разбирали по косточкам, словно старую историю. Но каждый помнил. И каждый знал, на что эта женщина была способна. Тогда, ещё во времена юности Чонгука, она настолько боялась того, что Дохён окажется прямым наследником её империи, что была готова лично избавиться от ребёнка, не дожидаясь даже его рождения. Чон Хёнджэ собиралась убрать абсолютно всех, кто мог бы претендовать на её территорию. Всех, включая собственного внука. Для неё не существовало границ, за которыми начиналась семья и заканчивалась политика, потому что в её мире это было одно и то же. Именно тот момент, тот самый день, когда семнадцатилетний Чонгук узнал о желании собственной матери, стал последней причиной, после которой энигма больше никогда не скучал по семье, которой у него, по сути, никогда и не было. Он перестал хотеть себе нормальное детство с любящими родителями и дружным домом. Перестал надеяться, что однажды мать посмотрит на него и увидит сына, а не выгодный инструмент. Он выбрал остаться один, вырвав себя из этой системы с корнем, чтобы в конечном счёте обрести свободу от женщины, для которой даже материнство было лишь ещё одним инструментом достижения цели. Хотя кое-что в той истории до сих пор не давало покоя никому из них. Хёнджэ, которая была готова убить ещё нерождённого ребёнка, вдруг отступила. Не после ультиматума Чонгука, нет, она согласилась на его условия слишком быстро, слишком легко, словно уже приняла решение до того, как он вломился в Главный Зал. А потом просто забыла о Дохёне. Не следила, не проверяла, не пыталась контролировать. Мальчик рос где-то на стороне, и женщина, которая никогда не выпускала из поля зрения ни одну переменную, вдруг потеряла к нему всякий интерес. Как будто он перестал быть угрозой. Как будто она узнала что-то, что обнулило его значение задолго до того, как Юнги нашёл несоответствия в ДНК и рассказал об этом самому Чонгуку. Никто из них не мог доказать это, но, возможно, Хёнджэ знала правду о Дохёне раньше всех. Знала и молчала, потому что ей было выгодно, чтобы энигма считал себя отцом. Это давало ей рычаг давления, которым она была готова воспользоваться в нужный ей момент. Она продала ему иллюзию, хотя на самом деле просто узнала всю правду с самого начала. А теперь ребёнок может оказаться настоящий. От энигмы и, если верить всему, что они обсуждали последний час, возможно, от сигмы одной из Главных Семей. И если Хёнджэ узнает об этом раньше, чем они будут готовы к этому, никакие слова или ультиматумы её не остановят. Не в этот раз. Ставки выросли настолько, что защита требовалась всем им и прямо сейчас. — Ладно, хватит, — сказал Джун негромко. — Мы можем сидеть и строить теории, но толку от этого ноль. Сейчас единственное, что нужно сделать, это доехать как можно раньше и проверить теорию того доктора. С остальным мы можем разобраться на месте. — На месте, — повторил Мин, и в его голосе мелькнула усталая усмешка. — Только нам хотя бы примерно представлять, во что мы сейчас лезем. — Ну, значит, будем как всегда, — ответил Хосок ровно, и на этом разговор закончился. Каждый ушёл в собственные мысли, и тишина, заполнившая салон, была уже не тревожной, она была сосредоточенной, как будто каждый из них готовился к тому, что было ещё не до конца понятно. Намджун закрыл глаза, и его нога снова начала отбивать беззвучный ритм, только быстрее, чем раньше. Юнги достал телефон и начал что-то печатать, сосредоточенно и быстро, наверняка уже выстраивая маршрут от аэродрома до больницы. Хосок просто смотрел в иллюминатор, на облака, которые начинали редеть, пропуская сквозь себя тёмную землю внизу, и считал минуты, потому что больше ничего полезного сделать не мог. И сразу после этого раздался голос пилота из динамика, разрежающий только устоявшуюся тишину: — Мы начинаем снижение. Просьба – пристегните ремни и не покидайте свои места до конца полёта. Бета потянулся к ремню и посмотрел на часы. Три часа одна минута. У Чимина оставалось около одиннадцати часов, если ничего не изменилось с его состоянием за это время. Намджун уже застёгивал ремень. Юнги убрал ноги с соседнего кресла и выпрямился, даже без обычной нарочитой лени, и по одному этому движению было ясно, что альфа уже приготовился к следующей неизвестности. Тем временем Хосок перевёл взгляд с экрана на Чонгука. Энигма сидел у иллюминатора, и закатный свет лежал на его лице так, что бледная, почти серая кожа на мгновение казалась живой. Он обращал внимания на друзей. Просто смотрел вниз, где за редеющими облаками уже проступали очертания побережья: зелёные массивы лесов, тонкие нитки дорог, далёкий блеск воды слева. Мужчина не выглядел сильным. Не выглядел готовым к тому, что ждало внизу. Он выглядел как человек, у которого не осталось ничего, кроме одного обещания, данного самому себе. Добраться. Просто добраться. А дальше будь что будет. Самолёт продолжал снижаться. Двигатели сменили тон, перейдя на более высокий, натужный звук, пол чуть наклонился вперёд, и за иллюминаторами земля приближалась, заполняя собой всё пространство. Где-то там, среди этих лесов и маленьких городов, в больнице, о которой они узнали несколько часов назад, ждал человек, которого он искал три месяца. И ребёнок, о существовании которого он не знал до сегодняшнего дня. Чонгук закрыл глаза, готовясь к приземлению.
