Manslaughter: Berserk

***

      Мне было десять, когда мама ушла от нас. Я мог бы сказать, что это стало для меня ударом, но нет. Ни я, ни Фрида, ни, тем более, Лундвар не заметили ее ухода.       Я просыпался по утрам, умывался и шел завтракать. Видел отца, видел Фриду с Лундваром, и никогда — ее. Потом возвращался домой раньше всех, обедал, делал домашку, читал журналы, смотрел телевизор в гостиной и умирал от скуки.       Когда возвращались домой остальные, в дом возвращалась и жизнь. Фрида любила болтать со мной о школе и о своих подружках. Лундвар общался со мной редко, но мы жили с ним в одной комнате, поэтому его внимания мне хватало. А с папой я вообще кучу времени проводил по вечерам. После работы он всегда интересовался тем, как прошел мой день, пока я смотрел, как он готовит нам еду на завтрак.       Встретить маму я мог лишь ночью. Иногда по пути в туалет, иногда, спускаясь за водой на кухню. Мы никогда с ней не разговаривали и молча расходились по своим комнатам. Я знал, что это ненормально, но сделать с этим ничего не мог. Такой уж была моя мама.       Папа говорил, что у нее депрессия, и нам нужно немного подождать, но Лундвар однажды сказал мне, что она просто алкоголичка, устроившая всей семье бойкот за запрет алкоголя. Не знаю, почему я ему не верил.       Когда отец смог накопить достаточно денег, купил маме квартирку на окраине города, и они благополучно развелись. Но не сказать, что моя жизнь от этого как-то изменилась.       Со временем папа решил, что будет хорошей идеей, если раз в неделю мы станем приезжать к ней в гости. Сначала мы приезжали всей семьей, а потом, когда я подрос, начали по одному. Но, что-то мне подсказывало, что исправно ездил к ней только я, остальные лишь делали вид.       В тот день я приехал к ней позже обычного. Четверг, весна, середина апреля, мне только-только исполнилось двенадцать. Ехать к маме совсем не хотелось, но и тухнуть дома было не лучше.       Дверь в ее квартиру всегда была открыта. Я вошел без стука, ведь она все равно не встречала нас как гостей. Из ее комнаты уже доносился громкий хохот и глупая музыка. Мама лежала на диване с пультом в руках и молча смотрела какое-то китайское шоу. Взрослые люди, одетые в разноцветные наряды, пытались преодолеть полосу незамысловатых препятствий, но вечно падали в грязь.       — Привет.       В комнате было душно. Яркое солнце светило в окно, но зеленые плотные шторы пытались создать хоть какую-нибудь тень. В зале всегда был ужасный беспорядок. Пол был усеян пустыми банками от пива, а одежда валялась в кучах по углам. Я сначала открыл окно, а потом, когда дышать стало попроще, сел к маме на диван.       — Как ты?       Она не ответила. Подняла пульт и сделала шоу погромче. Тогда я просто снял с плеча рюкзак и откинулся на спинку дивана.       Телевизор был старым, квадратным и шипящим. Зато работал исправно, и картинка была у него четкой. Сначала я смотрел программу вместе с мамой, но потом, когда закадровый смех начал вызывать у меня агрессию, снова переключился на комнату.       Рядом с ее спальным местом валялось много мусора. Пустые банки от пудингов и готовых обедов, бычки, порезанные пластиковые бутылки и мятые шарики из фольги. Под комодом, на каком стоял телик, лежало ее грязное белье. Рядом валялись пустые, но использованные презервативы. Думаю, к ней часто кто-то приходил, и это меня радовало. Папа тоже приводил домой женщин.       — Ты не проголодалась? Я кое-что принес для тебя.       Мама снова попыталась сделать звук громче, но шкала громкости, к ее несчастью, уже достигла своего предела. Я не стал больше грузить ее своими занудными вопросами. Открыл рюкзак, достал из него большую пачку своего любимого печенья и три банки пива. И она впервые обратила на меня свое внимание.       — Откуда? — я слышал ее голос не впервые, но у меня все равно пробежали по коже мурашки.       — Купил. Попросил купить.       — Кого?       — Парней постарше, — признался я, и мама мне слабо улыбнулась.       Я часто приносил ей домашнюю еду, но, когда уходил, мама всегда выбрасывала ее из окна. Потом я стал приносить то, что нравилось мне. Чипсы, сладости, газировку. Их мама не трогала, вообще никак. Мне приходилось садиться рядом и есть все самому, даже когда совсем не хотелось. Надеялся, что и она захочет угоститься.       Но вот однажды я решил запомнить название пива, банки которого постоянно валялись на полу. А потом купил его и принес ей.       Она поднялась с подушки и протянула руку. Запахло потом и чем-то кислым, но почему-то я не скривился. В какой-то степени запах показался мне даже приятным. Ведь именно так пахла моя мама. Ты бы видела, с какой гордостью я вручил ей банку.       Мама открыла пиво, а я пачку печенья, и мы продолжили смотреть китайское шоу.       — Выпьешь со мной?       — Мне ж еще нельзя.       — Кто сказал?       — Все.       Она высокомерно усмехнулась, а потом подняла с пледа вторую банку и подала ее мне.       — Это предрассудки для дебилов.       Я не хотел выглядеть в глазах мамы дебилом, поэтому открыл пиво и сделал глоток. А она начала улыбаться так, будто только сейчас разглядела во мне своего сына. И, несмотря на ужасный вкус напитка, я был счастлив. Впервые настолько сильно.       С каждым новым глотком, шоу становилось все смешнее и смешнее, а ноги начали непривычно неметь. Меня даже закадровый смех бесить перестал. Мы ели печенье, а потом мама поздравила меня с прошедшим днем рождения.       В следующий раз я пришел к ней в мае. Вместо печенья, к пиву взял сигареты, но курить при мне мама не стала. Мы опять с ней пили, смеялись. Потом даже поговорили. Мама спросила меня о моих делах в школе, и я болтал без умолку часа полтора. А она улыбалась.       Потом я стал приходить чаще, а она начала встречать меня с порога. В квартире даже почище становилось. То есть, бардак был такой же, как всегда, но чуть-чуть аккуратнее. В общем, она ждала моего прихода. Даже телевизор выключала.       Мы разговаривали чуть ли не часами. Смеялись со всяких историй, делились переживаниями. Я тогда узнал, что моя мама была журналисткой. Она вела несколько колонок в популярной газете, а потом перешла на рассказы. Свой псевдоним мама оставила тайной, но показала черновики своих книг. Она писала про любовь.       — …папа не ругал, но Лундвар спрятал все мои журналы про драконов и сказал, что если в следующий раз я напишу тест так же плохо, то он их сожжет.       — А отец что?       Я пожал плечами, потому что Лундвар бил меня скакалкой и обзывал девчонкой, если я жаловался на него папе.       Мама закатила глаза.       — Выродок мелкий.       — Он постоянно попрекает меня, если я получаю низкие баллы, хотя сам учится едва ли лучше. Говорит, если я и дальше продолжу так учиться, то вырасту бомжом и женюсь на спидозной потаскухе.       — На ком?       — Не знаю. Он всегда это говорит.       Мама громко рассмеялась, а потом, успокоившись, с улыбкой посмотрела на меня. У нее были большие красивые глаза, но очень уставшие. Я подумал, что она хочет, чтобы я снова выпил пива, и начал пить как не в себя. А она потрепала меня по голове и сказала:       — Ты лучший, Ульвар. Ты вырастешь достойным человеком и женишься на самой настоящей красотке. И никакие тесты не смогут тебе помешать.       Потом она оценивающим взглядом прошлась по всему моему телу и перестала так широко улыбаться.       — Когда я найду нормальную работу, куплю тебе столько журналов, что все в шкафу не поместятся, а потом мы полетим на летние каникулы к твоей бабушке в Копенгаген.       — В Данию?       — В Данию. Будем есть мороженое, кататься на великах и жить так, как сами захотим. Я тебе обещаю, — я понимал, что мама никогда не устроится на нормальную работу, а еще знал, что бабушка Эдис, что жила в Копенгагене, умерла еще прошлой зимой, но я, правда, захотел слетать с мамой в Данию. — А если Лундвар и дальше будет доставать тебя, то напомни ему, что он нежеланный ребенок, и вообще, пошел он на хуй. Папенькин сынок.       «Папенькин сынок», «нежеланный ребенок»… я запомнил эти комплименты на всю жизнь. Лундвар отлупил меня за них так, что я полнедели ходить ровно не мог.       Перед тем, как я ушел, мама меня задержала.       — Ульвар.       — Что?       Она улыбалась.       — Можешь принести в следующий раз не пиво?       — Конечно. Что ты хочешь? Я могу принести пиццу или даже лазанью.       — Принеси мне немного денег. Пожалуйста.       У папы было только одно правило: не давать маме никаких денег. Все, что угодно, но не деньги. Но я не понимал этого правила. Точнее, понимал по-своему. Я считал, что отец был просто жадным.       С собой у меня было немного: сдача с обеда и парочка мятых баксов в пенале. Я отдал все, даже те деньги, на какие планировал вернуться домой.       В следующий раз я принес больше. Думал, что это намного удобнее. Мама сможет купить то, что сама захочет, а мне не придется просить старшеклассников покупать пиво и сигареты.       Я продолжал приходить все чаще и чаще, но карманные деньги у меня закончились слишком быстро. Мама говорила мне, что совсем скоро она сможет дописать свою книгу, и за черновик ей заплатят кругленькую сумму, но это должно было произойти недели через две. Поэтому я должен был принести ей хотя бы что-то.       В общем, я этим не горжусь, но, когда у меня закончилось все, я стащил у папы из куртки двадцатку. Я был тогда дома один. По крайней мере, я должен был быть дома один. Но, так вышло, что именно в этот день репетитор Лундвара заболел, и брат вернулся домой раньше, чем должен был. Он попытался меня словить и наказать, но у меня получилось убежать из дома и запрыгнуть в автобус.       Это был последний раз, когда я приехал к маме. И он стал самым странным.       Входная дверь была открыта, как всегда. Я вошел без стука и сразу услышал маму. Она что-то говорила, но не мне, ведь она ждала меня позже. Я, как и всегда, зашел в зал, но тут же вылетел из него пулей. Она была с мужчиной.       — Ульвар?       — Прости, я зайду потом!       — Постой! — у нее всегда был прокуренный голос, но тогда он прозвучал совершенно чужим.       Мама выбежала ко мне в коридор. Я повернулся к ней, а она оказалась полностью голой и даже не попыталась прикрыться. Я сразу же зажмурил глаза, но она схватила меня за плечи.       — Ты принес?       — Кого?       — Деньги, Ульвар!       Я осторожно посмотрел на ее лицо, и мне стало так страшно. Волосы растрепанные, щеки мокрые, а глаза просто безумные, пустые. Она была под чем-то.       — Давай, не тяни, сколько ты принес?!       Она с силой тряхнула меня, и я пришел в себя, но ответить ей так ничего и не смог. Я почувствовал себя бесконечно тупым и беспомощным. Стало сразу ясно, почему ни Лундвар, ни Фрида не хотели приезжать к маме. И стало ясно, насколько нужным было правило папы.       Я чуть не разрыдался прямо там, на пороге. Мама, или то, что от нее осталось, попыталась сорвать с меня рюкзак, но я вырвался и выбежал из ее квартиры.       — Прости.       — Ульвар, стой!       Я убежал, а она дальше, чем на один пролет лестницы, спуститься босиком не смогла.       Меня наказали. Домашний арест на две недели. Несмотря на то, что я вернул деньги на место, папа был во мне разочарован. Когда он уходил на работу, Лундвар запирал меня на чердаке с учебниками и выпускал только перед самым его возвращением. Об этом знала только Фрида, но брат и ее запугал. Зато я смог подтянуть математику. А еще нашел интересные книги про археологию.       Я каждый день думал о маме, о том, что произошло, и винил себя. Но, даже когда мое наказание было закончено, поехать к ней я не смог. Мне хотелось, но я боялся, что мама больше не будет ждать меня, после случившегося. И наоборот, боялся, что она меня очень ждет.       Прошло еще какое-то время, и однажды папа позвал меня поужинать вместе. Как раньше, до ссоры. С нами не было ни Фриды, ни Лундвара, мы были абсолютно одни. Мы молча поели, а потом он рассказал мне о том, что неделю назад мама разбилась на машине с каким-то мужчиной. Вероятнее всего, с тем самым.

***

      — Я тогда даже не заплакал. Просто вернулся к себе в комнату и продолжил перечитывать журналы. Это потом, через пару дней, Лундвар рассказал мне, что мама сделала это специально. И уже тогда стало дерьмово.       Свой длинный рассказ Ормсон закончил скомкано и быстро. Цвия даже не знала, что сказать. Она все внимательно выслушала, а потом долго переваривала услышанное.       — Жесть.       Парень пожал плечами, глядя куда-то перед собой.       — Ничего. Это все было так давно, что мне иногда кажется, будто происходило не со мной.       Хотелось уметь поддерживать словом, да составить хотя бы одно внятное предложение по теме не получалось. В итоге Борисон просто протянула свою руку и зацепилась пальцами за ладонь собеседника.       — Я даже подумать не могла, что у тебя было такое тяжелое детство.       — «Тяжелое»?       — А какое оно по-твоему?       — Обычное. У тебя вон оба родителя не сахар, а у меня все было нормально. Хватало и на еду, и на одежду.       — Слышь, — мягко возмутилась Цвия. — Я, знаешь ли, тоже милостыню под церковью не выпрашивала.       — И зря. Я бы дал.       Потом тихий смех, шуточные толкания, недовольный бубнеж. Когда все это второкурснице надоело, она вновь вернула голосу серьезность.       — Ну правда, думаешь, я не понимаю? Ты пытаешься перевести все в шутку, потому что тебе эти воспоминания приносят боль.       — Приносят. Но чем мне поможет, если я прям при тебе разрыдаюсь от несправедливости жизни?       — Рыдать необязательно. Достаточно просто проговорить вслух особенно неприятные моменты.       Выпускник вздохнул и поднял глаза на потолок. Немного подумал, а затем нехотя начал:       — Меня мучают мысли о том, что она это сделала из-за меня.       — Попала в аварию? Уверен?       — Не знаю, просто постоянно думаю об этом, когда ее вспоминаю. Все могло бы сложиться по-другому, если бы я не стал приносить ей деньги.       — Думаешь, если бы ты ей отказал, она бы продолжила как ни в чем не бывало пить с тобой пиво и слушать о школе?       — Нет. Не знаю. Со временем она бы явно потеряла ко мне интерес, но, может, не поехала бы крышей.       Цвия поджала губы и подползла поближе к Ульвару. Потом обняла его за шею и легла мягкой щекой на плечо.       На самом деле, всего чуть-чуть, Ормсону захотелось поплакать, но это ощущение дрогнуло где-то глубоко-глубоко в груди. Там же оно и исчезло. Парень сонно улыбнулся и приобнял внимательную слушательницу одной рукой за талию, а потом аккуратно поцеловал ее в лоб. Обычного поцелуя оказалось недостаточно, поэтому за ним тут же последовал новый и далеко не последний.       — Давай уже спать, — попросил выпускник.       — Ладно.       Лениво отлипнув друг от друга, молодые люди по очереди забрались под одно одеяло и улеглись на мягкие подушки. Борисон повернулась набок, засунула руки под подушку и скоро закрыла глаза, а вот Ульвар еще долго сверлил потолок напряженным взглядом.       — Ты ведь тоже не будешь рассказывать об этом своим друзьям?       Цвия могла бы отвесить сейчас какую-нибудь шутку, но не стала. Решила, что Ормсон и сам хотел бы поскорее закончить со всей этой печалью.       — Не буду.       — Спасибо.       Со вздохом, парень повернулся лицом к гостье и какое-то время потратил на то, чтобы запомнить ее лицо таким, каким оно было прямо сейчас. Безмятежным, спокойным и знакомым. Губы, нос, ресницы, брови, лоб. Взгляд скользил по всем чертам, на каких-то участках лица задерживался особенно долго.       — Я тебя бил.       — Меня многие били.       Студентка открыла глаза и вытянула из-под подушки левую руку.       — Тебе пришлось бы очень хорошо постараться, чтобы переплюнуть этого.       Ульвар нашел на простыни девичье предплечье и погладил подушечками пальцев гладкий, но бугристый рельеф кожи. Помолчал.       — Такой странный шрам.       — Да, он мерзкий.       — Нет, — на корню прервал Борисон выпускник. — Он просто слишком большой и неаккуратный.       — Это мне Харальд руку подшивал, — весело улыбнулась она, будто вспомнила о чем-то приятном. — Прямиком в «Асгард» настоящую скорую парни тогда вызывать боялись. Всех бы разом повязали.       Касания Ормсона стали тверже. Парень снова прошелся ладонью по кое-как зажившей коже, стараясь убедить себя, что боль Цвии была уже далеко позади.       — Они знали, что ты девушка?       — Я им ничего не говорила.       — Сильно испугалась, когда все произошло?       — Не помню. Наверное, — девушка прищурила глаза, встречаясь взглядом с собеседником. — Ты когда-нибудь ломал себе кости?       — Вроде, нет.       — Я так часто слышала, что из-за шока люди обычно ничего не чувствуют, что реально начала в это верить. Но оказалось, что это полный пиздеж. Мне никогда не было настолько же больно, как тогда.       Несмотря на то, что говорила Борисон, говорила она об этом спокойно.       — Было так много крови, что парочку посетителей даже вырвало, прикинь? Меня вывели через ворота, как последнюю лохушку, потом завели в коморку. Там напихали в рот седативных, а, как остановили кровь и зашили руку, повезли в больницу. Врачам сказали, что я напоролась рукой на ржавый забор, поэтому мне еще сверху прилетела пара болючих уколов с антибиотиком. А ведь на тот момент я успела проходить в клуб всего ничего. Только-только драться научилась.       — И после всего все равно вернулась.       — Я хорошо поднимала на боях. Даже за проигрыши. Мне везло на «милостыню».       — У тебя классная маска. Она привлекает к себе внимание.       — Ага. Как раз ее сегодня в доме Вернера и проебала.       Парень особенно эмоционально отреагировал на новость.       — Правда?       — Мг. Жалко, конечно. Но, может, оно и к лучшему.       Сказанное Цвией заставило задуматься. Недолго поворочав в голове какие-то мысли, Ульвар кивнул.       — Думаю, ты права. К лучшему.       Потом зависла тишина. Долгая, монотонная. Десять секунд, двадцать, минута. Каждый думал о чем-то своем как бы и желая спать, а вроде и собираясь продолжать разговор. Борисон убирать руку не спешила, и потому парень совсем скоро, наигравшись с ее шрамом, взял ладонь девушки в свою.       Оба улыбнулись друг другу глазами. А потом новую тему начала Цвия.       — Знаешь, ты не похож на девственника.       — Почему?       — Потому что. Ты был слишком самоуверенным для того, кто видел женскую грудь впервые.       Ормсон усмехнулся так, будто слова студентки ему приятно польстили.       — Это плохо или хорошо?       — Смотря как посмотреть. С одной стороны, мне было приятно. С другой — ты мне врал.       — Почему ты с самого начала придаешь этому так много значения?       Борисон неоднозначно повела плечом и задумчиво уставилась на губы выпускника. Перед ответом опять выдержала паузу.       — Да просто стремно это. Быть не первой у своего первого. В то время как я буду тупить и медлить, ты будешь думать о том, что у меня сиськи меньше, чем у твоей первой, и медлительнее я, чем твоя первая. А еще глаза у меня косые и корчусь я странно, когда кончаю. А та самая так не делала.       Ульвар сначала нахмурился, а потом нелепо посмеялся со слов второкурсницы. В то время как она оставалась предельно серьезной.       — Это кто тебе такие мысли в голове посеял?       — Да все. Но по большей части я часто слышала об этом от друзей Дьяра. Они всегда сравнивали девушек между собой. Какая толще, у какой лучше растяжка, какая громче, а у какой волос на теле больше. Да и сами эти предпочтения во многом зависят от первого партнера, как мне кажется. Вот у Дьяра первой была страшненькая старшеклассница, Хельга. Она занималась боксом и ростом была, ну, может чуть выше тебя. Ее все «Стальной кулак» звали за то, что она одному парню кулаком дверцу шкафчика помяла.       — Ух ты.       — Ага. Так вот Дьяр после нее начал поглядывать в сторону спортсменок и пауэрлифтерш. У него даже плакат был с большой накаченной бабой.       — А ты не думала, что Хельга могла стать его первой как раз из-за того, что ему сильные девчонки и нравятся?       — Нет. До этого он пытался ухлестывать за моей знакомой, а она меня и ниже, и худее. Дюймовочка с миловидными чертами лица — полная противоположность Стальному кулаку.       — И все равно я не согласен. Предпочтения — штука непостоянная. Сегодня я люблю шоколадное мороженное, а завтра захочу попробовать клубничное. А после завтра вообще захочу поесть ребер барбекю.       — Это потому что пример у тебя дебильный, — посмеялась студентка.       Смех Цвии грел, но тема разговора все еще беспокоила выпускника.       — Ну ладно. Предположим, будут тебя сравнивать с кем-то, и что? Если в моменте близости человек находится с тобой, значит ты уже лучше, чем та, с кем он был до тебя.       — Это значит только то, что я просто удобнее. Во всех таких «конкурсах» я обычно проигрывала. Поэтому мне легче найти кого-нибудь, у кого моя грудь будет первая и кто скажет, что это была лучшая грудь в его жизни.       Спорить можно было еще долго, более того, поспорить очень даже хотелось, ведь Ормсон ну вот совсем не мог согласиться с точкой зрения Цвии. Но второкурсница была пьяной, а еще слишком упертой, поэтому, немного подумав, парень смирился и тихо закончил:       — Борисон, твоя грудь была лучшей в моей жизни.       Не ожидая такой развязки, студентка запнулась и наконец замолчала, так и не придумав, как продолжить перепалку. Услышанное ее, если и не шокировало, то определенно заставило покраснеть.       — А за «самоуверенность» благодарить можно Ригсона. Дружить с ним и не знать, как обращаться с женским телом, просто невозможно.        — И многому тебя научил Флок?       — Узнаешь.       Цвия смущалась, а Ульвару нравилось за тем наблюдать.       Обсудив еще парочку беспонтовых тем, студенты по очереди начали зависать во время разговоров, а потом и вовсе не заметили, как их личные беседы перетекли в крепкий сон.       Так закончилась пятница.

***

      Чересчур громкий рингтон вырвал Борисон из мира грез. Из-за внезапного пробуждения, в висках поднялась давящая боль. Под веки будто песка насыпали, во рту и вовсе — Сахара.       Содрогаясь от холода, Цвия потерянно оглядела себя: пуховое одеяло было сбито в ногах, а голые плечи все это время морозила мерзкая утренняя прохлада. Тогда взгляд зацепила фигура покрупнее. Ульвар лежал на самом краю кровати, укрываясь одним лишь влажным полотенцем. Его кожа была покрыта мурашками, а плечи на ощупь были такими холодными, будто он уже пару часов как отдал богу душу.       — Борисон, пожалуйста, выключи звук, — промычал выпускник осипшим сонным голосом.       Едва шевеля руками и ногами, раненная похмельем второкурсница кое-как слезла с кровати и подбежала к столу. «Старый», мудила та еще, зачем-то трезвонил в пять с лишним утра. Сбросив трубку, Цвия на цыпочках вернулась к кровати и живо нырнула в холодные тапки — что угодно, лишь бы не этот ледяной паркет. Затем отобрала у Ульвара махровое полотенце и забросила его себе на плечо. Парень болезненно поморщился, но уже через секунду, ощутив на себе тепло пухового одеяла, расслабился, блаженно выдыхая через рот. Борисон тихо прикрыла окно, задвинула до конца штору и в спальню вернулось сонное спокойствие.       Спрятавшись в ванной, студентка сняла с плеча полотенце и бросила его в пустую корзину для белья. Лишь после всего, Цвия опять включила телефон и сама набрала Сигвальда.       — Але?       — Алло? Разбудил?       — Еще как. Че хотел?       — Ты сможешь выйти на смену сегодня с восьми? — как-то непривычно печально спросил Старый.       — Зачем? Ржавая опять чудит?       — Адамине ночью плохо стало, мы сейчас с ней в больнице.       — Рожает?!       — Не, тут… короче, ночью у нее было кровотечение, но сейчас все вроде в порядке. В общем, не буду особо вдаваться в подробности. Сможешь выручить? Если что, я доплачу сверху за срочность…       — Конечно смогу! И какое, нахуй, «доплачу»? — прохрипела студентка. — Самому не смешно?       — Не смешно. И спасибо, — облегченно вздохнул бармен с другого конца провода. — Ты сама-то как? Голос так себе.       — Ничего, пройдет. Ночь была бурной, но за пару часов оклемаюсь.       — Ты дома?       — Пока нет.       — А далеко? Я могу подкинуть тебя до общаги. Все равно пока к Адамине не пускают. Заодно в магазин сгоняю.       Борисон почесала нос и еще раз посмотрела на время. Рановато для автобусов. Да и, на каких еще она сможет до дома доехать, тоже вопрос.       — Тебе не в падлу?       — Напиши адрес. Я сейчас соберусь и минут через пять выйду.       — Ладно, давай.       — Ага, пока.       Оставив мобильный на стиральной машине, Цвия подошла к умывальнику и взглянула на свое отражение. Ни один мат не сумел бы передать весь испуг второкурсницы. Глаза опухли, как у запойной пьянчуги, а вокруг губ появилось сухое раздражение. Щеки отекли, добавив лицу пару лишних килограмм или наоборот грамм, а про синяки под глазами так вообще говорить ничего не хотелось.       Впопыхах Борисон, конечно, попыталась умыться холодной водой, но это совершенно не помогло ситуации. Разве что только проснуться получилось побыстрее. Вывод один: нужно валить отсюда как можно скорее. Уж лучше Ормсон увидит рядом с собой пустую подушку, чем вот это.       Постиранная одежда, к сожалению, так и осталась тухнуть в стиральной машине. Зато в сушилке чудесным образом нашлась какая-то растянутая кофта Ормсона. Она выглядела немного потрепанной, зато теплой, поэтому, не думая ни секунды, Цвия натянула ее на свои плечи и застегнула немного заедающую молнию на груди. Капюшон же стал отличным дополнением к ее образу.       Аккуратно приоткрыв дверь в комнату, Борисон с облегчением заметила уже дрыхнувшего на животе парня. Ульвар тяжело сопел, довольно пуская слюни на подушку в наконец-то теплой постели. Выглядел он таким безмятежным, что по груди хочешь не хочешь разливалось спокойствие. Хотелось остаться и лечь рядом, да только стыд за вчерашнее сковывал тело.       Медленно и осторожно, стараясь не шоркать по полу тапками, студентка подобралась к своей сумке и накинула ее на плечо. Следом бегло оглядела комнату и, не найдя в ней ничего забытого, так же осторожно поволочила ноги к выходу. Тихо-тихо провернула в ручке замок и, после глухого щелчка, оглянулась на выпускника. Спит. Можно уходить.       По коридору пришлось идти уже намного шустрее. От одной только мысли о том, что Грозный вот-вот может выйти из своей комнаты, волосы на затылке вставали дыбом.       По лестнице спускаться было тяжело, от быстрых шагов тапки так и норовили улететь куда-то вперед, поэтому на первый этаж Борисон сползла полубоком, крепко держась за перила.       Рассвет уже давно наступил, на улице сладко щебетали птицы, а машины уже поскрипывали тормозными колодками за окном. Утро было мертвенно спокойным внутри коттеджа Ормсонов, но по-весеннему живым — за окном. Но, несмотря на это, гостиная и кухня, такие величественные еще вчера, выглядели при свете дня более дружелюбными.       Цвия не знала, когда в следующий раз сможет оказаться в гостях у Ульвара, и сможет ли вообще, потому старалась запомнить каждый уголок его дома, чтобы унять ноющую пустоту внутри. Уходить совершенно не хотелось, и, если бы не работа, студентка, может, и передумала бы уносить ноги настолько рано. Да и мочевой пузырь, честно говоря, очень хотел задержаться в доме подольше, но возвращаться в комнату к Ормсону было бы слишком геморрно.       Скрепя сердце, Борисон доползла до выхода и застыла, внезапно услышав приглушенный звон ключей. Все произошло настолько быстро, что ни убежать, ни хотя бы спрятаться испуганная второкурсница не успела. Замерла, как кролик на прицеле, и уставилась на дверную ручку.       Дверь буднично отворилась, и в проходе показался высокий мужчина с темно-русыми волосами средней длины. Одет был прилично, в руках держал дорогую на вид дорожную сумку. Лицо знакомое и одновременно чужое. А глаза неживые.       Как ни странно, нежданный гость тоже не узнал Цвию. Он медленно проплыл тяжелым взглядом по ее несуразной фигуре, особенно подмечая знакомые пижамные штаны и старую коричневую кофту, а потом вдруг задержал свое внимание на ее ступнях. Инстинктивно девушка последовала примеру статного незнакомца и опустила глаза на свои ноги. «Лундвар» — все теми же золотистыми нитями было вышито на ее тапках.       — Ты кто? — четко задал свой вопрос в лоб старший брат Ормсона.       Все, на что Борисон хватило духу, так это сбросить с ног чужую обувь, как пугливая ящерица свой хвост, и виновато опустить голову.       — Я подруга Ульвара, — запинаясь на каждом ебанном слове из трех, промямлила студентка.       — Уверена в этом?       Адреналина в кровь выбросилось столько, что, хоть убей, Цвия не вспомнит, как именно ей удалось так быстро вылететь из дома, еще и с собственными кроссовками на руках. Второкурсница сломя голову рванула прочь и опомнилась лишь спустя минут пять, очутившись в каком-то незнакомом парке. Задыхаясь от страха преследования, Борисон дрожащими руками натянула на ноги кроссовки и, хромая и кашляя от усталости, поторопилась дальше, продолжая на всякий случай оглядываться по сторонам. Телефон и ключи были в сумке, очки Арнгуд — тоже. А кепка — грош цена такому унизительному побегу.

***

      Подняв с порога испорченный кривой надписью головной убор, Лундвар еще раз глянул вслед чокнутой незнакомке и вернулся в дом, закрывая за собой дверь.       — «Берсерк».       Быстро потеряв интерес к никчемной бейсболке, молодой мужчина оставил ее на вешалке над тумбой, снял с ног туфли и, не чураясь, надел, видимо, свои тапки. Не успел старший сын семейства и шагу нового в дом сделать, как в его кармане завибрировал телефон.       — Да?       — Алло? Ну как ты? Доехал до дома без происшествий? — затараторил чей-то жизнелюбивый голос с другого конца провода.       — Ага.       — Ульвар еще спит?       — Наверное.       — И хорошо. Не буди его слишком рано, пусть высыпается, суббота ведь.       — Обойдется.       — Еще даже шести нет, Ормсон, будь человеком!       — Не могу. Буквально только что у меня назрела к нему пара неотложных вопросов.       — Каких? Поел ли он кашу, подготовился ли к экзаменам?       — Да нет. Сам не верю, но нашлось кое-что поинтереснее.

***

      Только оказавшись в машине старого друга Борисон смогла почувствовать себя по-настоящему в безопасности. Сильно расспрашивать студентку Сигвальд не стал. У самого настроения особо не было, да и по ее уставшему лицу все и так было понятно.       — Общага уже открыта?       — Минут через пять откроется, — хмуро глянув на время, прикинула у себя в голове Цвия.       — С шести, да?       — Ага.       — Повезло. Пить не хочешь? Сзади кола в пакете.       — Потерплю.       — Ну, как знаешь, — напоследок буркнул Старый и в салоне опять стало тихо.       В мыслях ненарочно вспомнилась вчерашняя ночь. Тишина, сигарета, откровения. И Ормсон.       Пальцы сами включили телефон и открыли Сообщения. Особо не задумываясь над внезапным порывом искренних чувств, Цвия выбрала контакт Ульвара и набрала короткое СМС.

«Прости за побег,

появились неотложные дела.

И спасиб за все»

      Отправить. Пару раз перечитав сообщение, Борисон нашла его содержание каким-то скучным и чересчур сухим. А потому и добавила стеснительное, зато честное:

«Уже скучаю»

      И, пытаясь унять трепет в сердце, вернула сотовый в шоппер.

***

      Пятница выдалась невероятной. Настоящим сном на яву. Но, как пристало снам, закончилась она резко и непонятно.       Ни в субботу днем, ни в воскресенье утром, ни в понедельник вечером — Ульвар больше не объявлялся. На сообщения не отвечал и трубку тоже, к сожалению, не брал. Цвия надеялась, что выпускник покажется хотя бы в универе, но и там его никто не видел.       Ормсон исчез. То ли он так изобретательно мстил второкурснице за ее побег, то ли, черт знает, что еще он там себе планировал. Но жизнь продолжалась, а вместе с ней продолжались и обязанности.       Намыливая уже, кажется, сотую по счету тарелку, Борисон мечтала лишь о том, чтобы кто-нибудь сейчас подошел к ней со спины и приставил к затылку ствол пистолета. И либо выстрелил, либо почесал бы ее зудящую шею. Пот скатывался со лба ручьем, кухня за спиной жужжала руганью и звуками работы. Ни секунды покоя вот уже третий день подряд. Одно радует: зарплата будет выше.       — Борисон, мать твою!       Ухо резко пронзил знакомый голос любимой начальницы, вызывая то ли рвотный рефлекс, то ли истерическую улыбку.       — Не дозваться до тебя. Все горло сорву.       — Вода шумит, не слышала.       Слышала, причем прекрасно, просто оборачиваться не хотелось. Кто бы в здравом уме захотел?       — Снимай передник и иди переодеваться.       — Уволена?       — Сейчас дошутишься, и я, может быть, наконец решусь. Но это будет не сегодня. Адамине снова плохо стало.       — Опять? Где она?! Она в раздевалке?       — Я по-твоему к тебе сейчас посплетничать подошла? Уехала твоя Адамина еще полчаса назад! Марте помощь нужна, одна не справится.       Услышав реальную просьбу, студентка сморщила недовольную гримасу. Признаться, за последнее время, проведенное за мытьем тарелок, отсутствие лишних нервов и поехавших на голову гостей уж больно понравились Цвие. А потому, вернувшись к раковине, девушка состроила озабоченный вид и продолжила намывать посуду.       — Так позовите других девчонок. В субботу еще ладно, я по срочности вас выручила, а сегодня не знаю. У меня вон, маникюр никакущий и лицо…       — Совсем уже попутала? Я не спрашиваю, я тебе говорю. Выключай свою посудомойку и живо за бейджиком.       Показательно вздохнув, второкурсница выключила воду и снова вздохнула, на всякий случай. Потом медлительно рассмотрела свои порванные перчатки, ужаснулась качеству поставки новых бытовых расходников. Опять тяжело охнула.       — Заплачу по повышенной ставке.       Одна фраза, а как жизнь яркими красками заиграла!       — Так с этого и нужно было начинать.       — Если успеешь выйти в зал до восьми. На часах уже семь пятьдесят шесть.       Вторая волшебная фраза, и никакой Борисон на кухне больше не было.

***