Ты любишь только однажды

Майский вечер был безветренным и тёплым, и на душе у всадника, спускавшегося близлежащего к деревушке Марсаннэ холма гряды Морвана, было точно так же тепло. Даже скорее горячо, потому как мысли о предстоящей встрече приводили в трепет его сердце. И не только этот орган… «Сегодня, сегодня это случится! Я увижу её, мою любовь, и…» Что касалось «увидеть», то, по правде говоря, можно было сказать, что увидеть объект своей страсти молодому человеку уже удалось. Правда, издалека, с вершины холма – откуда сад мессира Матье Готрена де Марсаннэ был виден как на ладони. И это обстоятельство, надо сказать, сильно облегчило жизнь равно как влюблённому в племянницу мессира Матье – а всадником, съезжавшим с холма, был Филипп де Валуа собственной персоной – как и людям герцога, что по его просьбе наблюдали за жизнью в Марсаннэ последнюю пару недель. Потому как именно здесь, в имении дядюшки, мадемуазель Лоиз де Бразе пребывала со времён Зелёных Святок. Нет, конечно, время, проведённое у четы Шандиверов, пошло мадемуазель де Бразе на пользу. Вернувшись ко двору, она уже не так часто опускала взгляд, когда к ней обращались, и не отказывалась, ссылаясь на пост, от приёма пищи подчас торжественных застолий. Однако о том, чтобы «подловить» Лоиз наедине и хотя бы начать говорить девушке те самые слова любви, что уже почти год как жгли несчастному влюблённому губы, по-прежнему не могло быть и речи. Тонких намёков мадемуазель де Бразе словно не слышала, а более откровенные фразы привлекали – как недавно убедился Филипп – и чужое внимание. Когда, например, в разговоре среди дам вдруг вспомнился «Роман о розе», и герцог задался вслух невинным риторическим вопросом на тему, кому из присутствующих представительных прекрасного пола какой бы подошёл цветок, то инициативу немедленно перехватила Жанна де Прель с утверждением о том, что с её любовью к розовому цвету розой могла бы быть только она! При этом вышеупомянутая Жанна кидала в сторону правителя Бургундии такие пламенные взгляды, что Филиппу аж стало неловко. А от того, что его собственные, не менее пылкие взгляды, адресованные мадемуазель де Бразе, остались незамеченными – еще и обидно. Конечно, существовали способы заставить даму сердца слушать себя и вообще оказаться с нею наедине, не привлекая к себе внимания – как, например, танцы – но в условиях пребывавшего по-прежнему в трауре двора вдовствующей герцогини это не было возможным. «Если монсеньору хочется больше развлечений, чтобы молодёжь проводила время веселее» - так ответила Филиппу мадам Эрменгарда де Шатовилен, когда он высказал соображения, что жизнь во дворце могла бы быть и менее сдержанной – «то без выделения отдельного двора их высочествам Анне и Аньес вашей светлости будет не обойтись». Потому как странно было бы ожидать участия в забавах от двух вдов – матери Филиппа и его старшей сестры Маргариты. Другой же опцией, по мнению хранительницы гардероба, могло бы быть возвращение из Брюгге герцогини Мишель, супруги Филиппа. Однако чего-чего, а вот этого правитель Бургундии совсем не желал. Раздельное проживание с супругой, которая продолжала пребывать во Фландрии, герцога больше чем устраивало. Поэтому и это предложение не нашло отклика в его сердце. Тогда мадам Эрменгарда, за свою долгую жизнь при дворе научившая, похоже, читать у людей в мыслях, высказала очередную идею, предложив Филиппу нанести приватный визит к ней в Шатовилен. Куда она бы перед этим пригласила бы погостить – точно также приватно – людей, чьё общество, как она знает, будет герцогу приятным. И хоть мадам де Шатовилен не назвала конкретных имён, несчастный влюблённый, конечно же, догадался, кого она имела в виду. И столь щедрое предложение было немедленно принято. Правда, по приезде в замок события развивались не совсем так, как того жаждало томимое любовью сердце Филиппа. Конечно, у мадам Эрменгарды герцогу никто не мешал оставаться с объектом своей страсти наедине, и никто не перебивал мадемуазель де Бразе при ответах на заданные лично ей вопросы, но… Но если перед приездом Филиппу мечталось, что Шатовилен, где он бывал много раз и знал каждый, можно сказать, закоулок, даст лёгкую возможность скрыться от чужих глаз и… хотя бы сорвать с губ возлюбленной поцелуй, то по приезде правителю Бургундии пришлось признать, что для осуществления этих его планов необходим был хотя бы минимальный со стороны Лоиз интерес к нему как к мужчине. А мадемуазель де Бразе и в Шатовилене продолжала вести себя с ним как подданая с правителем, а не как дама с кавалером. И никакие упоминания Нотр-Дам-де-Дижон не пробуждали в памяти девушки человека, который год назад оказал ей там помощь, и по отношению к которому она тогда была куда более благосклонна. Наблюдая всё это, Филипп в очередной раз приуныл. И приободряющие взгляды хозяйки дома не могли добавить ему большей смелости. А потом… потом вдруг герцогу пришла в голову идея «пойти за советом» не к женщине, а к мужчине. Не первым же он был человеком, что столкнулся с подобной проблемой? И разговор с Жаком де Руссе, верным телохранителем, пролил, наконец, свет на ситуацию. «Это для меня ведь» - осенило правителя Бургундии в один момент той беседы - «пребывание в Шатовилене означает определенную свободу, смягчение этикета! А для Лоиз это всё же чужой дом, где нужно вести себя подобающе, соблюдая правила… где она должна в первую очередь ‘соответствовать’…» Визит же в Нотр-Дам-де-Дижон был для девушки частью её обычной жизни, временем, когда она могла быть собой. И в голове герцога тут же сложился план. Узнать, куда женщины из семьи Легуа – перед тем как стали де Бразе - обычно выбирались из Дижона на время, когда в городе становилось слишком жарко, было несложно. Конечно же, в Марсаннэ, принадлежавшее Матье Готрену имение. Сделать так, чтобы Лоиз получила позволение в очередной раз покинуть двор и отправилась именно туда, тоже оказалось – при помощи незаменимой Эрменгарды – нетрудно. Сложнее оказалось подобрать момент, когда мадемуазель де Бразе была бы наиболее доступна и склонна к общению. Потому как на утреннюю службу в деревенской церкви возлюбленная Филиппа выходила теперь с солидным сопровождением – Марсаннэ это ведь был не Дижон, да и знатной даме полагалась определённая свита. Зато вот вечером… Каждый вечер - как установил Жак де Руссе, наблюдая за Марсаннэ с близлежащего холма – во время вечерней службы Лоиз выходила в сад. Взяв в руки книгу, устаивалась под кустом жимолости и… Читала, должно быть. Ибо что ещё мог делать человек с книгой? То же, что девушка выходила ради этого процесса в сад, вселяло в Филиппа еще больше надежды. Что же это она такое читает, а? Наверняка роман, ибо зачем иначе удаляться так далеко от остальных домочадцев? «Но ничего, любовь моя, читай-читай. Ты ведь наверняка при этом и сама мечтаешь стать героиней подобной истории? Вот и станешь, с моей помощью! Только дождись!»

* * *

Найти место на стене, ограждавшей сад мессира де Марсаннэ, где, по мнению Жака де Руссэ, было бы проще всего её преодолеть, не составило Филиппу большого труда. «Между розовым и белым кустами шиповника… Так, то здесь отлично!» И привязав лошадь среди деревьев в отдалении, правитель Бургундии подошёл к стене и начал разминать конечности. «Ну-с, тряхнём стариной!» По правде говоря, лазать по деревьям – а по стенам тем более - Филиппу не доводилось добрых лет пятнадцать. Последнее воспоминание о подобном было связано почему-то с визитом в 1406-ом году в Компьен, куда отец взял его с собой на встречу родственников. Однако, с другой стороны, ежедневные упражнения в фехтовании, а также верховая езда, давали правителю Бургундии возможность быть всегда в хорошей форме. Подтянувшись, Филипп без труда закинул тело на стену, после чего с лёгкостью спрыгнул вниз, внутрь сада. Хотя спрыгнул – это было еще сильно сказано; герцог скорее просто опустил ноги, потому как из-за рельефа местности уровень земли в саду был выше, чем снаружи. И тут же поспешил кинуть быстрый взгляд на сад. «Ну, любовь моя, встречай!» Однако сад, залитый пробивающимися сквозь ветки росших снаружи сосен лучами закатного солнца, выглядел на удивление пустым. «Лоиз, милая, где же ты?!» Филипп обвел окружающее его место более внимательным взглядом. «Ты ведь сидела здесь?» Прямо перед ним был огромный круглый колодец, построенный – судя по грубым его камням – похоже, что еще римлянами. Отделанный железом навес колодца был увит как раз жимолостью. «Или нет?!» Ибо куст при колодце был не единственным, чуть дальше и правее, в глубине сада, были видны заросли цветущего бело-красным растения. «Да, любимая, похоже, что ты была здесь…» контрастирующая с зеленью сада красная с золотой вышивкой ткань подсказала Филиппу место, где явно еще недавно пребывала мадемуазель де Бразе. «Только куда же ты делась, а? Тебя позвали домой?» Дом усадьбы виднелся слева, за деревьями, и за время между тем, когда герцог в последний раз видел возлюбленную с холма, и его прибытием сюда, Лоиз вполне могла успеть вернуться домой. Однако… Что-то всё же подсказывало герцогу, что подобное предложение не было верным. «Но тогда бы ты наверняка забрала скамеечку с собой!» Ибо изделие, покрытое столь дорогой тканью, негоже было оставлять так просто на свежем воздухе. «Значит, ты должна быть где-то здесь! Но где?!» Правитель Бургундии снова начал разглядывать сад. Шух! В какой-то момент за его спиной послышался шорох, и Филипп обернулся, в надежде увидеть Лоиз у себя за спиной. «А вдруг она решила подшутить надо мной? Завидев моё приближение, взобралась на стену и укрылась за кустами шиповника?» Благо, что высота стены с внутренней стороны такое позволяло. Но шорох, как оказалось, был вызван вороной, что прилетела и уселась прямо на стене. «Не угадал…» Филипп развернулся обратно, и… И лёгкое колыхание веток жимолости, возле которой стояла скамейка, дало ему понять, что Лоиз всё же была здесь! - Наконец-то я тебя нашел, моя красавица! - воскликнул он с улыбкой. – Вот где ты спряталась! - Нет! Не подходите ко мне! – ответом же Филиппу стал отчаянный выкрик Лоиз. – Не приближайтесь!! - Но почему, маленькая моя? Неужели ты меня не узнала? – чтобы стать с девушкой лицом к лицу, герцог начал обходить вокруг куста. – Это же я, Фил… Слова застряли у него в горле, потому как в тот момент правитель Бургундии увидел, что мадемуазель де Бразе не просто пряталась за кустом, что в руках она сжимала… вилы, острия которых были направлены прямо в его сторону. - Хорошо, хорошо, – остановившись, герцог поднял для достоверности руки вверх. – Ухожу, ухожу! И начал маленькими шажками двигаться назад. Ибо что бы ни было сейчас в голове у мадемуазель де Бразе, за кого бы она его ни приняла – за грабителя, должно быть? – говорить о любви с человеком, который наставляет на тебя оружие, пусть и такое примитивное, как вилы, явно не имело смысла. - Вот, смотрите, мадемуазель, еще пара шагов, и меня здесь не будет! – от волнения Филипп перешёл на «вы», как будто это могла убедить Лоиз в том, что перед нею не разбойник, а человек благородный. – Только позвольте, прошу, повернуться к вам спиной, ибо без этого, боюсь, я не сумею забраться на стену. Последняя просьба была высказана не просто так, ибо мадемуазель де Бразе, не опуская вил, двигалась по пятам за отступающим «непрощенным гостем». - Вот… сейчас я… - полагая, что стена должна быть уже у него за спиной, герцог высунул назад руку, чтобы нащупать камни. – Оно… здесь… Однако за спиной у Филиппа всё еще было пусто. Шаг. Еще один. И… сзади вдруг раздался странный шорох, а потом что-то вдруг взлетело и со всей силы ударило правителя Бургундии в затылок. - А! – только и смог, что вскрикнуть на то Филипп, а потом ноги у него подкосились, и герцог упал прямо перед собой в траву.

* * *

Чернота, поглотившая герцога Бургундского, начала понемногу расступаться. Что-то холодное легло ему на лоб, потом коснулось еще и затылка. - Оооо! – почувствовав, как боль уходит, Филипп попробовал подняться. Однако от такого действия в глазах у него снова потемнело, и молодой человек почувствовал, как чьи-то руки укладывают его голову обратно на мягкое. - Пусть монсеньор не торопится вставать, прошу! – мягкий женский голос дополнил действие. – Ваша светлость еще не до конца пришли в себя. - Ааа… Что со мной? Где я? – оставаясь в горизонтальном положении, Филипп де Валуа всё рискнул открыть глаза. После чего взгляду правителя Бургундии предстало склоненное над ним лицо, обрамленное светлыми косами. «Лоиз? Прелестница моя!» вид возлюбленной - которая, к тому же, больше не собиралась на него нападать, а наоборот, опекала его – вернул герцогу доброе расположение духа. - Мадемуазель де Бразе, это вы? – обращаться к ней на «ты», тем не менее, Филипп больше не рисковал. – А со мной что случилось? - Монсеньор получил удар по голове... - И кажется, очень сильный... Кого я должен за это благодарить? - Одного из наших работников. Донасьена, должно быть. Того, кто забыл убрать… - Лоиз сделала жест рукой в сторону – … эти вот грабли. На которые ваша светлость наступили, пятясь задом. Пожалуйста, простите его. И меня. - А вас-то за что, прекрасная госпожа? – приподнявшись – благо, что на этот раз голова уже не отзывалась такой сильной болью – Филипп разглядел в траве толстую палку, отполированную многочисленным прикосновением рук, и блестящие железные зубья. – Вот мой головной убор, да, явно помог смягчить удар. И герцог протянул руку в сторону, указывая на шляпу из серого сукна, украшенную зелеными перьями, которая слетела с него при падении. - За то, что не успела предупредить монсеньора, - отвечала тем временем Лоиз, отводя глаза. - Несомненно, моя красавица! Прощаю! И герцог хотел было снова опуститься на траву, но увидев, что мягким под его головой были вовсе не, как он надеялся, колени Лоиз, а вышитая бархатная подушка, решил всё же принять сидячее положение. - Хотя, по правде сказать, не такой сувенир я ожидал получить при визите к вам, моя прелесть... Похоже, что это будет самая большая шишка, которую я когда-либо набил. Во всяком случае, единственная, которую я запомню! И пользуясь тем, что голова у него больше не кружилась, а возлюбленная, хоть и не привечала его, находилась так близко, рядом, Филипп схватил руку Лоиз, и поднёс её к своим губам. - Нет, монсеньор, прошу! Не прикасайтесь ко мне! Мадемуазель де Бразе задрожала, пытаясь выдернуть у герцога свою ладонь и оттолкнуть его, а на лице её при этом выступила гримаса ужаса. Однако правитель Бургундии держал «свою добычу» крепко. - Не бойтесь, мадемуазель! Мы совершенно одни. Здесь, у вас, в Марсаннэ, нет ни дворцового этикета, ни протокола. Никого, кто мог бы упрекнуть вас в неподобающем поведении. Сейчас мы не герцог и его подданная, а мужчина и женщина. Рыцарь и прекрасная дама. Как год назад, в соборе. Это ведь мне выпала тогда честь прийти мадемуазель на помощь, когда вы споткнулись и упали. Неужели вы не запомнили тогда моего лица? - Монсеньор не ошибся… Я… запомнила… - слова почему-то дались Лоиз с трудом. - И я надеялся, что мадемуазель испытала хоть толику благодарности за то, что я помог ей тогда. А также за то, что приказал увеличить количество свечей в соборе. С вами ведь с тех пор больше не приключалось ничего подобного, правда? Ах, это было совсем не то, что Филипп собирался сказать возлюбленной при встрече, но после того, как он получил граблями по голове, мысли в его сознании перепутались. - Так, Ваше высочество, благодарю вас. За заботу обо мне… и других подданных вашей светлости. Воспользовавшись тем, что Филипп уже был не настолько настороже, Лоиз вытянула из его ладони свою руку. - Да что ты заладила, ей Богу! – ощутив, что девушка снова отдаляется от него, герцог начал горячиться. – Нет здесь сейчас правителей и вассалов. Я Филипп, а ты Лоиз. И если ты запомнила меня, и узнала, неужели ты не догадалась, какие чувства ты вызываешь во мне? Неужели не видишь, какую любовь я испытываю по отношению к тебе?! - Да, ваша светлость, - отвечала Лоиз, опустив глаза. - Что «да»?! - Да, монсеньор, я вижу. При последних словах собеседница правителя Бургундии наклонила голову еще ниже, хотя мгновением раньше последнему казалось, что ниже уже было некуда. - А, может, моя любовь оскорбляет тебя? Или я вызываю в тебе отвращение? – видя, как отдаляется Лоиз при каждой его попытке придвинуться ближе, Филипп решил «взять быка за рога». - Ннннет, мммонсеньор… - выдавив из себя ответ мадемуазель де Бразе в этот раз, слава Богу, не стала «отсаживаться» дальше. - Тогда в чём же дело? – герцог же продолжил недоумевать. «Вроде бы воспитание она получила не в монастыре?» вопрошал он себя в душе. «Тогда откуда же у неё такая боязнь, такой страх перед… телесным проявлением любви?» Вслух же произнёс как можно более ласково: - В любви между мужчиной и женщиной нет ничего страшного… или грязного… Поверь мне! И если бы ты позволила мне… дать тебе понять… показать… О, я сделаю… я готов на всё, чтобы доказать тебе мою любовь! По мере того, как он говорил это, глядя Лоиз прямо в лицо – назвать это «в глаза» было бы сложно, потому как собеседница по-прежнему не поднимала взгляда – Филипп аккуратно вёл рукой по траве, в сторону объекта своей страсти. И видя, как их ладони сближаются, как в этот раз девушка не делает попытки отстраниться от него, правитель Бургундии ощущал, как душа его воспаряет. Ибо мужская сила, которая, как казалось было, покинула его давным-давно и навсегда, сейчас забила в нём прямо-таки ключом. Однако стоило только мизинцу герцога дотронуться до мизинчика Лоиз, как волшебство исчезло. Ибо от этого прикосновения девушка не только вздрогнула, но еще и вскочила на ноги. И закричала. Крикнула Филиппу в лицо слова, которые несчастный влюблённый меньше ожидал услышать: - Неужели монсеньор не понимает, что дело не в нём? Что дело во мне?! Я нечистая, мерзкая, грязная... Я знаю, что такое «любовь мужчин». Я познала… одного… Того, кто… взял меня силой! - И… кто это был? – только и смог, что выдавить из себя в ответ Филипп. – Как, когда это случилось? - Три года назад. Симон Кабош, мясник... когда в Париж… вошли люди батюшки вашей светлости… Ночью, воспользовавшись тем, что в нашем квартале объявили тревогу… искали какого-то беглеца… Кабош похитил меня… утащил к себе… держал в плену и… делал со мной… всё это… Последние слова девушка произносила с большим трудом, сквозь начавшие душить её рыдания. - Как он посмел?! Мерзавец! Негодяй! – чувствуя, что нашёлся наконец человек, на которого он мог бы обрушить весь свой гнев, правитель Бургундии дал волю своим чувствам. – Я отомщу за тебя, любовь моя, клянусь! Я пошлю людей за этим мясником, в этот чёртов Париж! Пусть не оставят от него камня на камне! А Кабоша я прикажу четвертовать! А перед этим снять с него, живого, кожу! А потом спалить, на костре… - Монсеньор напрасно беспокоится, - когда герцог выдохся, наступившую тишину заполнил ставший удивительно спокойным голос Лоиз. – Кабош… уже получил своё. Он встретил свою смерть… еще тогда, в Париже. — Значит, я прикажу найти то, что от него осталось, и кинуть это в навозную кучу! Скормить свиньям! - Монсеньор, прошу вас, не надо… - в гневе правитель Бургундии так сильно размахивал руками, что мадемуазель де Бразе вынуждена была сделать предупреждающий жест. Более того, она при этом еще и сделала шаг в сторону собеседника, сама. Чего последний, впрочем, по причине возбуждения своего не заметил. Поэтому, когда чуть позже он обнаружил, что стоит близко, куда ближе к мадемуазель де Бразе, чем это было парой минут назад, когда последняя открыла ему свою душу, то решил, что это он снова приблизился к несчастной на недопустимое расстояние. - А вам, мадемуазель, я хотел бы напоследок сказать, что вы совершенно напрасно боитесь моей близости. Уж взять то себя за руку вы могли бы мне разрешить. Потому как… Дальше столь невинного прикосновения я, при всём моём желании, и продвинуться бы не смог. Ни в отношении вас, ни какой-либо другой представительницы прекрасного пола. Потому как герцог Бургундии, во-первых, никого и никогда не стал бы брать силой. А во-вторых… Прежде, чем пойти в своих откровениях дальше, Филипп де Валуа сделал – дабы прислушаться к себе - паузу. Но тут предчувствие не обмануло его, и его мужская сила – в возрождении которой герцог еще несколько минут назад был свято уверен – в этот раз не отозвалась абсолютно ничем. От былых радостного трепетания и ожидания не осталось и следа. Поэтому, хоть следующая его фраза и противоречила тому, в чём он еще недавно, до её признания, заверял Лоиз, Филипп всё же произнёс её: - … во-вторых, мадемуазель, разрешите сообщить вам, что Филипп де Валуа уже давно перестал быть мужчиной. Так что с моей стороны вам ничего не угрожает и будет угрожать. И на прощание мне остаётся только попросить вас об одном – чтобы вы сохранили эту мою в секрете. - Да, монсеньор, обещаю. Пусть ваша светлость не сомневается. Удивительное дело, но произнося эти слова, мадемуазель де Бразе смотрела на своего собеседника во все глаза. Равно как и чуть раньше, когда пришёл его черед открывать душу. Только вот… только вот герцог Бургундии этого неожиданного внимания со стороны собеседницы к своей персоне вовсе не заметил. Потому как отвёл свой взгляд в тот момент, когда решил… признаться в самом сокровенном. И по этой же самой причине он, закончив с признаниями, буркнул, также не глядя в сторону Лоиз, слова прощания. После чего, подхватив с травы шляпу, в одно движение преодолел отделявшее его от стены расстояние, рывком забросил тело на камни, спрыгнул вниз и, не оглядываясь назад, побежал к своему коню. А еще через пару минут стук копыт огласил погрузившимся в сумерки окрестностям, что правитель Бургундии покинул оказавшее ему в тот день столь негостеприимный приём Марсаннэ.