Ты любишь только однажды

После неудавшегося свидания с Лоиз на душе у Филиппа было так скверно, что единственное, чего хотелось ему в тот вечер, это оказаться как можно дальше от Марссанэ. И быть одному. Поэтому, когда ожидавший герцога на выезде из деревни капитан де Руссэ хотел было присоединится к сюзерену дабы сопровождать его, правитель Бургундии только отмахнулся от телохранителя. Ты, мол, сегодня больше мне не нужен. Свободен, оставайся тут! Или езжай куда хочешь, только оставь меня в покое. Капитан, будучи верным охранником, конечно же, не последовал данному в столь краткой форме распоряжению. Позволил себе отстать ненамного, но продолжал ехать сзади, не теряя герцога из виду. Филиппу, конечно же, такая излишняя забота была совсем не по нутру. И он подгонял и подгонял лошадь, надеясь, что рано или поздно Жак отстанет. Но де Руссэ упорно держался позади, специально отставая на прямых и чуть догоняя герцога, когда тот скрывался за очередным поворотом дороги. В какой-то момент правителю Бургундии надоела такая дивная погоня, и воспользовавшись тем, что виноградники на холмах наконец-то сменились лесом, после очередного изгиба взял и резко свернул с дороги, направляя коня в лес. Отъехал недалеко, чтоб, будучи самому скрытому в листве деревьев, оставаться невидимому, но при этом видеть дорогу - хотя, надо сказать, вечерний полумрак вполне позволял сильно не углубляться. Дождался Жака - как тот, не догадываясь о том, куда мог деться сюзерен, пролетел по дороге. Потом подумал было выехать из леса, но… передумал, углядев среди деревьев углублявшуюся в лес стёжку. И повернув коня в том направлении, за пару прыжков оказался на тропинке и… наконец-то смог дать волю не только ногам коня, снова, но и собственным мыслям и чувствам. А чувства, надо сказать, правителя Бургундии просто-таки душили. И самым сильным из них был гнев. «Арманьяки, опять эти чёртовы арманьяки! Почувствовали, что с приходом в Париж отца власть поменяется, вот и решили под шумок побузить. Сброд – он ведь всегда сброд!» То, что мясник Кабош вовсе не обязательно принадлежал к партии врагов Бургундии – если вообще мог быть зачислен в чьи-либо сторонники – Филиппу де Валуа даже не приходило в голову. Раз перед входом Жана Бесстрашного во французскую столицу город был во власти партии дофина, арманьяков, то, по логике сына Жана, и люди в нём были сторонниками арманьяков. «Они убили моего отца, а перед этим – как оказалось, надругались над Лоиз, моей драгоценной, моей ненаглядной возлюбленной! И поэтому она теперь…» Да, теперь, когда ему была известна тайна Лоиз, у герцога открылись глаза на многие вещи в поведении девушки. Что, например, робость мадемуазель де Бразе, особенно в обществе мужчин, была связана вовсе не со страхом при виде сильных мира сего. А пристрастие к чёрным цветам означало, скорее всего, траур по её собственной загубленной жизни. И даже излишняя религиозность Лоиз теперь не казалось Филиппу такой уж странной. «Ах, был бы жив этот проклятый арманьяк, эта скотина мясник, что посмел тронуть мою Лоиз, я бы, клянусь, не испугался замараться и отправил его на тот свет своими собственными руками!» Ух! – и руки Филиппа сжали вожжи с такой силой, что конь под ним чуть не дал дыбу. «А ведь этот мясник был не сам!» Потому как Лоиз – вспомнилось далее герцогу – говорила, что в их квартале какие-то люди подняли беспорядки. «Ах, надо б вызнать, где точно это было, на какой улице. А там, глядишь, обнаружатся, может, имена тех, кто вместе с этим самым Кабошем разбойничал тогда ночью в Париже! Нет, чёртовы арманьяки, вы от меня так просто не уйдёте! Вы заплатите за всё, что вы причинили мне… И ей!» Факт того, что мадемуазель де Бразе, тогда еще Легуа, тоже пострадала от рук его врагов, делало девушку еще роднее, еще ближе Филиппу. И ему еще сильнее, еще больше захотелось помочь возлюбленной, залечить раны, нанесённые её душе и телу тем страшным зверем по имени Кабош, который, по мнению правителя Бургундии, не имел даже права называться человеком. Только проблема была в том, что именно он, Филипп, в силу несчастья, постигшего его самого, никак не мог девушке помочь. И от этого гнев правителя Бургундии становился еще сильнее, а на глаза снова накатывали злые слёзы. Которые, впрочем, Филипп де Валуа и не делал попыток укрывать – потому кто мог заметить это в тёмном лесу, где и рядом-то никого не было? А ведь, помимо переживаний за Лоиз, у герцога оставались нерешёнными и другие, его собственные проблемы. С его мужской силой… Направляясь ведь в Марсаннэ, на встречу с мадемуазель де Бразе, он надеялся, что близкое общение с возлюбленной вернёт ему утраченные способности, его вирильность, неожиданно покинувшую ставшего в одночасье правителем Бургундии мужа принцессы Мишель Французской. Ах, как ни хотелось Филиппу возвращаться мыслями туда, в герцогский дворец в Дижоне, но корень его личной и самой важной на данный момент проблемы произрастал как раз оттуда. Хотя поначалу, казалось бы, грядущего ничто не предвещало. Мишель, его жена, точно так же, как и он, была в тот сентябрьский вечер поражена новостями об убийстве в Монтро его отца, герцога Жана. Прорыдала вместе с ним в спальне всю ночь, и нисколько не оправдывала брата. Однако позже, спустя несколько дней, а может и недель – ибо Филипп тогда как-то потерял счёт времени – он с удивлением для себя открыл, что в молитвах за здоровье близких жена по-прежнему вспоминает имя брата Карла. «Почему это Карл? С какой-такой стати Карл?» возмутился Филипп тогда. «Как можно желать здравия убийце?!» Мишель же, пусть и с болью в голосе, но возразила на то, что, дескать, пусть Карл и может иметь отношение к гибели её свёкра, но братом-то её от этого не перестанет быть? Правитель Бургундии тогда не нашёл слов, какими возразить супруге на такое, но слова её запомнил надолго. И когда спустя еще какое-то время его мужская природа дала о себе знать, и герцог в первый раз после того, как стал во главе Бургундии, направился было к супруге в спальню, слова Мишель всё еще были свежи в его памяти. Равно как и то, что, будучи в последний раз вместе в постели они «проводили время» совсем невесело. И всё желание Филиппа словно ветром сдуло. Поэтому в тот вечер он, заглянув к супруге, лишь пожелал ей спокойной ночи. Дальше же… а дальше всё пошло-поехало, завертелось словно в порочном круге. Поэтому надежда у правителя Бургундии, до сегодняшнего вечера, оставалась только в том, что снова обрести силу он сможет не с женой, а с другой. С мадемуазель де Бразе. С Лоиз. А теперь и этой надежды не стало… Правда, нельзя было сказать, что Бургундский двор испытывал недостаток в прекрасных дамах и даже тех, кто прямо-таки был готов одарить своими прелестям своего сюзерена. Взять хотя бы ту же Жанну де Прель. Дерзкая Жанна явно не заставит себя ждать, помани он её хоть пальцем только – уж в этом Филипп был уверен. Другое дело, захочет ли его мужская сила – сомневался правитель Бургундии – проявлять себя в присутствии не мадемуазель не де Бразе, а де Прель. И, самое главное - как последняя отреагирует на то, если его самые страшные опасения подтвердятся? В Лоиз Филипп почему-то был уверен, что всё, что он огласил ей секретом, останется тайной, а вот в Жанне… Ох, нет, мадемуазель де Прель скорее не казалась герцогу надёжной хранительницей секретов. К тому же… «Тпру! А ну-ка стой!» ветка очередного дерева на пути Филиппа висела так низко, что чуть не ударила его по голове, и герцог вынужден был резко осадить лошадь. Конь замедлился, но этого оказалось недостаточным, чтобы следующая ветка не угодила Филиппу прямо в лицо, сбивая при этом с него шляпу. «Я кому сказал? Стоять!» и дернув изо всей силы за вожжи, герцог заставил скакуна остановиться. После чего спешился и поспешил оглядеться вокруг. А вокруг, надо сказать, было как-то уж совсем нехорошо. Тропинка исчезла, а лес был уже практически целиком окутан темнотой. Такой, что шляпу найти уже не удалось. В общем, дело было плохо.

* * *

Продолжать дальнейший путь правителю Бургундии пришлось пешком, ведя коня под уздцы. Хотя бы для того, чтобы не получать больше ветками по лицу. Да и «дорогу» - если так можно было назвать едва заметные просветы среди деревьев – в позиции пешего было лучше видно. В какой-то момент деревья расступились, и перед Филиппом открылась – как ему показалось тогда – прогалина. На противоположной стороне росло дерево, своей высотой превосходившее соседей на целую крону, и герцогу подумалось, что, забравшись на него, он мог бы попытаться понять, в какой стороне находится ближайшее человеческое жильё. Раз уж он сегодня забирался на стену, то почему-бы не попробовать и на дерево? И Филипп повёл было коня через прогалину, напрямик. Однако животное вдруг взбрыкнуло, отказалось идти. И это, как оказалось позже, можно сказать, что спасло герцогу жизнь. Потому что, когда он, оставив коня на месте, начал шагать в нужном ему направлении, почва под ногами вдруг захлюпала, а правая нога провалилась в воду, в холодную воду, чуть ли не по колено. «Болото! Это была не прогалина, а заболотившееся озерцо! Болотце!» Выбравшись – не без усилий – на сушу, Филипп от радости чуть ли не расцеловал коня. Впрочем, избежать смерти через утопление в болотной воде это было ещё полдела. Лес же с его опасностями никуда не делся. И герцогу пришлось двинуться к искомому, высокому дереву, прямо через чащу. Но колючие заросли кустарника – малины, а может и ежевики – покрывавшие берега водоёма, упорно не пускали Филиппа вперёд. Оцарапав себе не только руки, но и лицо, правитель Бургундии через некоторое время вынужден был признать, что из этой затеи скорее ничего не выйдет. И направил коня в ту сторону, куда позволял лес, где он был реже. В какой-то момент лиственные деревья сменились хвойными, соснами, чьи нижние ветки были уже достаточно высоко. И Филипп решил было снова сесть в седло. Однако и тут правителя Бургундии ждала неудача – пока они с конём пробирались сквозь заросли, подпруга порвалась. И седло больше не держалось на лошади надёжно. И герцог продолжил идти через лес пешком. Начал кричать, звать на помощь. Но вокруг стояла такая оглушительная тишина, что на голос Филиппа не отзывалось даже эхо. И только после долгих часов странствий, когда небо, как показалось правителю Бургундии, начало уже светлеть, глазам последнего предстал огонь и на земле. Маленький такой огонёк, вдалеке. От которого, тем не менее, поднималась струйка белого дыма. Герцог поспешил вперёд, на огонёк, и вот уже его глазам открылся другой. А потом ещё и ещё! Вся земля впереди, казалось, была изрыта дырами, из которых вырывались снопы огня! «Святые угодники, да куда же я попал!» Еще парой минут назад Филиппу де Валуа казалось, что больше в эту ночь его не сможет удивить ничего, но сейчас ему почудилось, будто он увидел путь в преисподнюю. «Или это души умерших ищут так дорогу в чистилище? Господи Иисусе, помилуй мя!» Не будучи в силах удержаться, герцог начал судорожно креститься. После чего рискнул-таки подойти к огням ближе. И при ближайшем рассмотрении его страх рассеялся, потому как отверстия и огни оказались делом рук углежогов. «Ага, значит, люди всё-таки близко!» выдохнул про себя, осознав такое, Филипп. И действительно, пройдя еще немного дальше, правитель Бургундии наткнулся на скромную деревянную хижину. Постучал в дверь и был впущен внутрь хозяином жилища, углежогом. Который мало того, что дал странному путнику приют на пару часов перед рассветом, так еще и угостил завтраком – никогда еще хлеб и сыр не казались герцогу столь вкусными – а потом пообещал проводить Филиппа до дороги на Дижон. И когда несколькими часами спустя последний таки оказался на пути, который должен был преодолеть еще полсуток назад, единственной мыслью в голове у него была та на тему, как бы так аккуратно въехать в столицу, чтобы на него никто не обратил внимания. И не узнал. Потому как негоже было правителю Бургундии возвращаться в таком виде к себе. Какие там слёзы и переживания об утраченной мужской силе – перед Филиппом де Валуа стояла сейчас куда более важная задача. Однако в глубине души он, тем не менее, не сомневался, что стоит ему вернуться к себе, домой, во дворец и перевести дух – как старые тревоги вернуться с новой силой. Но пока перед ним была дорога на Дижон и сам город в её конце, правитель Бургундии, можно сказать, что наслаждался тем, что некоторые заботы на время отступили.