Ты любишь только однажды

- Ты сегодня что-то задержалась в саду, племянница, - такими словами дядя Матье поприветствовал Лоиз тем вечером. – Или же – я запамятовал - сегодня день какой-то святого, требующего особо долгих молитв? - Нет, дядюшка, сегодня вспоминают всего лишь святую Имельду, Глицерию, преподобного Аббана также… - Ой, нет, прошу, не надо мне повторять, я всё равно их не запомню, - замахал на то руками мессир де Марсаннэ. – Я сумел выучить только день моего святого, а на большее меня никогда не хватало! - Святого апостола Матфея церковь чтит, как известно, в день равноденствия, 21 сентября. Но дядюшка также мог бы праздновать именины 30 января, в день Матфея Иерусалимского, или же 27 марта, когда… - Нет-нет-нет-нет, Лоиз, стой! Я всё равно этого не запомню! Позволь лучше напомнить тебе, дитя моё, что я говорил тебе давеча об опасности оставаться вечером в саду так долго. У соседа Николя, если ты не помнишь, третьего дня украли из курятника кур! Всех до единой! А в соседней деревне, в Камюзе, если ты забыла, тётка старосты попала под руку тем, кто решил прибрать к рукам оставленные в саду корзины. А в Патай – так вообще, банда разбойников чуть было не украла жену самого сьера де Куси! Хорошо ещё, что та подняла крик, и помощь подоспела вовремя. А так пришлось бы Куси собирать выкуп. А поскольку тех бандитов до сих пор не поймали, а ты у нас теперь девушка благородная, то… - Конечно, дядюшка, я помню… - очередное упоминание о том, что она уже почти год как принадлежит не к третьему, а ко второму сословию, не сделало Лоиз приятно. Но, надо отдать девушке должное, и тоном голоса, ни выражением лица она не выдала себя. Наоборот, опустив очи долу, мадемуазель де Бразе вопросила скромно: - Осмелюсь спросить - дядюшка поведал мне всё, что хотел? Если так, то тогда я бы, с позволения дядюшки, отправилась бы к себе… - Да-да, конечно, иди, дитя моё, - мессир Матье жестом дал Лоиз понять, что не задерживает её больше. Но тут же спохватился: - Кстати, а с кем это ты разговаривала, там в саду? Вот сейчас - перед тем, как вернуться со своей молитвы. Или же мне показалось, и ты сегодня просто слишком громко читала вслух псалмы. - Дядюшке не показалось. Я… говорила с человеком. - Ох, Лоиз-Лоиз! – тут же переполошился Матье. – Я же тебя предупреждал, насчёт разбойников! - Пусть дядюшка не пугается, это был… благородный человек. Он… спрашивал дорогу, на Дижон. - А посмотреть на указатель на выезде ему Господь глаз не дал? – не унимался мессир Готрен. – Раз благородный, то обязан уметь читать. Ой, боюсь, как бы дело не было нечисто! И лучше бы ты, дитя моё, не просиживала вечерами столько времени в саду… - Но ведь дядюшка знает, что я не провожу там времени праздно. Что я преклоняю колени перед часовенкой Святой Девы, чтобы вознести ей молитвы, предписанные этой поре дня. Но если дядюшка так хочет, то я могла бы отправляться в деревенскую церковь. Только тогда я бы попросила… - Многим вообще-то достаточно и распятия в своей комнате… - тихо, но недостаточно для того, чтобы это ускользнуло ушей Лоиз, пробурчал на то Матье. - … и с позволения дядюшки, как раз туда я хотела бы сейчас удалиться, - Лоиз, повторяя придворный обычай, присела в реверансе. - Иди, иди уже, - махнул на то рукой Матье, как будто сетуя, что нынешнюю молодежь старым людям уже не понять. Что там у неё в голове, у этой Лоиз? Но если бы кто посторонний сумел заглянуть в душу к мадемуазель де Бразе в тот майский вечер, то был бы ужасно удивлён тем, что доминирующей эмоцией у старшей дочери четы Легуа было в тот момент… негодование.

* * *

То, что она хотела бы посвятить себя Богу, юная Лоиз Легуа огласила родителям, когда они все жили ещё в Париже, задолго до того, как с ней случилось… несчастье. И, кто знает, что было бы, если Гоше и Жакетт прислушались тогда к желанию старшей дочери? Возможно, сейчас бы сестра Люсия – на такое имя демуазель Легуа думала, отрекаясь от мира, сменить данное ей при крещении – спокойно трудилась бы на благо обделённых и убогих в какой-нибудь обители провинции Иль-де-Франс. Но мать с отцом тогда лишь тихо улыбались про себя каждый раз, слыша такие речи девочки. А Жакетт ещё и повторяла, что Лоиз слишком мало знает жизнь, чтобы так раз и навсегда запереть себя в монастыре, отказавшись при этом мирских радостей. Что ей нужно подождать, для начала вырасти, стать взрослой. Ну вот Лоиз и ждала, а потом вдруг и стала… только совсем не так, как на то надеялась её добрая мать. Симон Кабош, мясник, предводитель недавнего восстания, нельзя сказать, что был другом Гоше и Жакетт, или же частым гостем семьи. Но поскольку Легуа, родственники отца, принадлежали к той же самой гильдии, что и Кабош, то последний никогда не упускал оказии, чтобы заглянуть в лавку в Гоше, когда туда направлялся, например, кузен того, Гийом. И каждый раз, заходя к Гоше, Кабош обязательно уделял внимание Лоиз. Подходил к ней, пытался завязать разговор. И даже то, что при виде его демуазель Легуа каждый раз старательно крестилась, как будто мясник был воплощением дьявола, Симона Кабоша не останавливало. Мясник кривился, но гнев подавлял. Не возражая открыто, лишь ворчал себе под нос. Уходя, ругался, что ноги его в этом доме больше не будет, раз его тут так не уважают. Но потом возвращался снова. А в последний год перед «несчастьем» так вообще перестал появляться. Говорили, что Кабоша очень неудачно занесло в Бапом, аккурат перед тем, как город попал в руки арманьяков. Ну и последние, дескать, припомнили мясникам зверства и заставили их заплатить по заслугам. Однако это всё оказалось неправдой, потому как 19 мая, в день Святого Августина, Париж снова оказался под властью Жана, герцога Бургундского. И те, кто до этого боялся даже совать в город нос, поспешили, пользуясь возникшей неразберихой, проникнуть за стены древней Лютеции. День, впрочем, прошёл на мосту Менял, где жили Легуа, относительно тихо. А когда вечером стражники, как обычно, натянули цепь, отгораживающую Ситэ от остального города, то жители квартала и подавно, казалось бы, могли спать спокойно. Но не тут-то было. Всё началось как раз ночью, и как раз с дома Легуа. Марион, служанку, старую греховодницу и пьянчугу, понесло вдруг в подвал. Не иначе, как к бочке вина, опохмелиться. И то ли вино оказалось слишком забористое, то ли Марион плохо стояла на ногах… В общем, с какого-то перепугу деревенщина, зацепившись за выстававшее из колоды дров полено, решила вдруг, что дрова как-то странно лежат. Дескать, а по-другому было, не было в углу столько пустого места. А не прятался ли тут кто – такая мысль возникла в её помутнённом мозгу. После чего служанка выглянула выходившее на реку подвальное окошко, и увидела там… лодку. И этих двух фактов оказалось достаточным, чтобы криками «Арманьяки! К нам пробрался арманьяк! И сбежал!» перебудить весь дом. А потом и квартал. Никакого арманьяка, конечно же, в доме и в помине не было. Да и лодки, на реке – Лоиз своими глазами успела еще выглянуть в окно – тоже. Но чёрное дело уже было сделано. На крики явилась стража. Обыскала дома ниже по течению Сены, и, конечно же, ничего и никого там не нашла. Но на всякий случай решил осмотреть и Мост Менял. Заглянули в подвал, с которого, собственно, всё и началось – это, правда, Лоиз уже не видела, а только слышала. Попытались опросить Марион, которая к тому времени уже лыка не вязала. Сунулись было к другим домочадцам, но отец их не пустил. Вроде бы собрались уже уходить, как… … в тот именно момент, когда снизу уже доносились фразы прощания, а Лоиз подошла к дверям комнаты, что делила с Катрин, и хотело было их открыть, чья-то рука вдруг схватила её сзади. - … вот ты и попалась мне! – тот, кто схватил Лоиз, тут же притянул её к себе, и шумно задышал ей в ухо. – Кррррасавица моя, моя сладкая козззооочччка… И в этом скрипучим голосе девушка, к ужасу своему, к ужасу своему, узнала Кабоша. - Помогите! На помо… - но крик застыл у неё в горле, потому как следующим движением мясник умело накинул Лоиз на голову кусок вонючей рогожи, да еще и начал пихать ткань в рот. А после второго мотка и глаза девушки закрыла полная темнота. Впрочем, Лоиз еще и тогда продолжала сопротивляться, отчаянно размахивая, пусть и сослепу, руками и ногами. И тогда Кабош… с силой надавил ей на шею, в результате чего Лоиз провалилась в полное беспамятство.

* * *

То, что случилось, дальше, было совсем уж тяжко вспоминать. А если уж приходилось, то Лоиз предпочитала «смотреть» на это как бы со стороны. Как будто это происходило не с ней, а с кем-то другим. Кабош притащил Лоиз в дом своей мамаши. Запер в единственной жилой комнате верхнего этажа. И взял силой. Конечно, она сопротивлялась. Поначалу. Но что могла сделать хрупкая девушка против сильного, хоть и потертого жизнь, мужика? К тому же жадного до её юной плоти. И если сначала, во время самого первого раза, Лоиз ещё тешила себя слабой надеждой, что, «испробовав» второпях то, что так давно добивался, Кабош потеряет к ней интерес, и прогонит прочь, то она ошиблась. Одного раза мяснику оказалось недостаточно. Он брал то, что считал принадлежавшим себе, снова и снова. И в какой-то момент Лоиз поняла, что это всё не будет иметь конца, что этот мучительный, унижающий плен – это надолго. И хуже, казалось бы, было уже некуда. Однако и здесь Лоиз ошиблась. В один день – точнее, ночь, ибо Кабош приходил к ней исключительно по ночам, днями отдавая во власть его чокнутой мамаши – когда она уже не сопротивлялась, а он не торопился, Симон Кабош снова взял Лоиз силой. И в этот раз ей вдруг… это понравилось. С того момента жизнь Лоиз словно закрутилось в кольцо. Одни сутки сливались в другими, делясь только на дни, полные тяжелой работы по дому, в компании матери Кабоша, и ночи, которые… О, ночи были разными. Чаще всего Лоиз покорялась своей доле, но иногда, не в силах удержать, отвращения к себе, оказывала Кабошу сопротивление. Но всегда всё кончалось одним – он брал её, а она… находила в этом удовольствие. Низменное, физическое удовольствие. Как будто она и мясник Кабош были животными. Кабоша, правда, Лоиз и до этого, и до своего «грехопадения» считала животным. Но вот от себя, от скромной и набожной дочери четы Легуа она такого точно не ожидала. Что будет кричать в экстазе, отдаваясь мяснику, и выть с тоски в те пару ночей, когда у Кабоша находились дела, что не позволяли ему вернуться в дом мамаши. Сколько всё это продолжало, Лоиз не знала. Когда родные, наконец, нашли её и освободили, была только середина лета, поэтому выходило, что девушка провела у похитителей всего лишь пару месяцев. Самой же Лоиз казалось, что она жила у мамаши Кабош чуть ли не большую часть своей жизни. И что так будет продолжаться и впредь, до самой её смерти… Что днями она будет помогать Кабошихе разделкой мяса, готовкой, уборкой… А ночами… отдаваться её сыну - страшному животному, старому, вонючему, с беззубым ртом…

* * *

Закончилось всё так же внезапно, как и началось. В один день к мамаше Кабош заявился очень настырный покупатель, которого не устроило ничего из товара, разложенного старухой на лотках на улице. Из-за этого мясничиха вынуждена была пойти в погреб, но перед этим, зайдя в дом, она отвела Лоиз наверх, в жилую комнату, и заперла там. От скуки Лоиз стала смотреть в окно, через проделанную в промасленной бумаге дырку. И, удивлению своему, увидела среди толпившегося внизу народа знакомое лицо – Ландри Пигасса, соседа Легуа по мосту Менял. И Ландри, похоже, что тоже её узнал, потому что, сделав девушке едва заметный знак рукой, оставил своё место в очереди и бросился вдруг наутёк. А вечером того же дня, когда стемнело и Лоиз была уже в комнате наверху, но Кабош еще не вернулся, в двери лавки вдруг отчаянно заколотили. И тут же раздался крик: - Пожар! Пожар! Мамаша Кабош, спасайтесь! Лоиз кинулась к окну – через дырку тянуло дымом. Не думая, она рванула бумагу и… с удивлением обнаружила, что на улице не было видно никакого огня. А потом вдруг в комнату влетел какой-то предмет, какая-то тряпка, которая отчаянно воняла горелым и моментально выдала из себя огромное облако дыма. От удивления Лоиз попятилась назад, в угол. Но дым настиг её и там. На девушку тут же напал кашель, да такой сильный, что по паре вдохов дыма она лишилась чувств. А когда пришла в себя, то внезапно… оказалась уже в своей комнате, на Мосту Менял, дома! Вокруг неё толпились люди, родные – отец, мать, сестрёнка Катрин – и чужие – черноволосый косматый человек с бородавкой на носу, в котором Лоиз узнала Барнабэ, нищего из-под церкви Сен-Оппортьюн, и такая же черноволосая и смуглая женщина, с длинными толстыми косами и заплывшим фиолетовым глазом. - Лоиз, Лоиз, миленькая моя! – увидев, что дочь пришла в себя, Жакетт тут же поспешила кинуться к ней. Лоиз, однако, вовсе не ринулась матери навстречу. Наоборот, забилась, как загнанный зверёк, в угол кровати и закричала: - Нет, мама, стой! Не прикасайся ко мне! Я нечистая, мерзкая... Грешница и развратница… Все порядочные люди должны чувствовать ко мне отвращение. Я больше не дочь вам, мама, слышишь? Я потаскуха, падшая женщина, любовница Кабоша-Мясника! Жакетт всё же подошла к дочери ближе, попыталась её обнять: - Ну же, Лоизетт! Это же я, твоя мать... Разве ты не узнаешь меня? Разве не любишь? Но ответом мадам Легуа были только выставленные вперёд, готовые отбиваться ото всех руки дочери: - Нет, мама, уходи! И вы все - оставьте меня, уйдите!! И Жакетт, удивлённая, отошла, а с личика Катрин, которая еще минутой назад сияла от радости, сплыла улыбка. И тогда вперёд вышла, впереди оказалась та самая чёрная женщина, с синяком в пол лица. - Разреши мне позаботиться о тебе, дитя моё! Я знаю, через что ты прошла, и я… Но Лоиз, словно не услышав этих слов, продолжала отбиваться и кричать: - Нет, нет! Уходите! И ты, уходи! Но женщину это не остановило: - Ах, прости, девочка моя, тебя, наверное, напугала это? – и «врачевательница» дотронулась до своей щеки. – Я не заразная, не бойся! Это удар, предназначенный Машфером для мамаши Кабош, угодил мне. Вот, потрогай! И приблизившись к Лоиз, женщина взяла руку девушки и приложила её к своей щеке. А потом наклонившись, прошептала на ухо: - Меня зовут Сара, Сара Чёрная, и я умею помогать таким, как ты. Тем, кто прошёл через насилие… В Саре чувствовались определённая сила, но вместе с тем и мягкость, поэтому у Лоиз не хватило уверенности оттолкнуть цыганку от себя. Поэтому девушка удостоила её ответом. - Но я… Мне не надо… Я это… сама… - такой только парой слов сумела Лоиз выразить то, что было у неё на душе. - Ах вот как, миленькая моя… - выдохнула Сара. – Но тогда тебе и подавно будет нужна помощь. Не только телу, но и душе… Потому как, как бы ни было больно и ужасно, когда мужчина берёт женщину силой, еще хуже бывает, когда вместе с этим он забирает и остальное… то, что каждая сестра хотела бы отдать только любимому и только по любви… Последнюю фразу цыганка произнесла едва слышно – так, чтобы слова её долетели до уха только Лоиз. А потом аккуратно заглянула девушке в лицо. И тогда до Лоиз вдруг дошло, что эта Сара, в отличие от остальных, знает… поняла всю глубину падения дочери Гоше и Жакетт Легуа. И Лоиз разрешила ей до себя дотронуться.

* * *

В следующие несколько дней Сара была единственным человеком, кто навещал Лоиз у неё в комнате и ухаживал за ней. Нет, было не так, чтобы Лоиз прониклась любовью к этой странной женщине – скорее, цыганка была единственной, кого старшая дочь Гоше и Жакетт могла терпеть рядом с собой. Разрешала трогать себя, пила приготовленные Сарой микстуры. А также позволяла цыганке рассказывать про себя, про юность, проведённую на востоке, про то, как Сару занесло во Францию. Позже, когда Лоиз уже начала вставать с постели и брать на себя часть работы по дому, она никогда не становилась в паре с матерью или с Катрин, только с Сарой. Потому как оказалось, что вместо Марион, исчезнувшей неведомо куда, служанкой в доме у них была теперь цыганка. Даже в комнате со старшей демуазель Легуа вместо младшей сестры спала теперь новая помощница по дому. А вечером дня, когда Лоиз и Сара впервые сходили вместе на рынок, цыганка вместо того, чтобы подать Лоиз микстуры на ночь и улечься спать, вдруг протянула Лоиз тёмный плащ с капюшоном. - Пойдём, козочка моя! Сегодня твоим лекарством будет не пить кое-что, а увидеть. И Лоиз последовала за Сарой, тёмными ночными улицами Парижа, которые, по мере того как две женщины приближались к цели, странным образом наполнялись людьми. На одной из площадей горёл костёр, к которому эти люди и стекались – позже Лоиз догадалась, что это был тот самый Великий Двор Чудес, место ночного пристанища всех нищих. Однако, как оказалось, Сара вела свою спутницу вовсе не туда. Ибо, поздоровавшись с несколькими людьми с площади, цыганка свернула в один из близлежащих переулков. Потом, взяв Лоиз за руку, спустилась по ступенькам вниз до дверцы в низком проёме одного из домов. Открыла её, завела свою спутницу внутрь и… В нос Лоиз тут же ударил отвратительно знакомый запах – крови и пота. И зажмурившись, она поспешила повернуться к цыганке: - Что это, Сара? Куда ты меня привела?! Это – бойня? - В некоторой степени – да, - последовал ответ. – Но ты не бойся, моя козочка, ничего страшнее того, что тебе довелось уже пережить, ты тут не увидишь. Вот, смотри, он мёртв. И цыганка заставила Лоиз сделать пару шагов вглубь помещения, а потом опустилась на колени. И Лоиз вынуждена была последовать её примеру, а потом даже рискнула открыть глаза. И увидела перед собой тело мужчины. Старого, с обвисшей кожей. Потому как тело было обнажённое – если не считать черноты, обвивавшей шею и чресла. - Он – мёртв. Симон Кабош – мёртв. И больше никогда не причинит тебе вреда, - поведал голос Сары откуда-то издалека. И только тогда Лоиз поняла, кто это был перед ней. - А как он умер? – в душе же у девушки по-прежнему была странная пустота, поэтому она не нашлась спросить ничего другого. - Перерезали горло, - Сара сделала знак рукой, показывая на шею Кабоша, и Лоиз вдруг поняла, что чёрное там – это было вовсе не ткань. И её взгляд тут же проскользнул ниже. - А… это? - И за грехи свои он перед этим отомстил сполна, - ответ Сары звучал уклончиво, но Лоиз странным образом всё поняла. - Потому как, козочка моя, ты была у него не первая такая… пленница… Проступки Кабоша уже давно, ещё с того мятежа, приводили людей в гнев людей. И вот теперь… чаша терпения переполнилась.

* * *

Лоиз не помнила, как они с Сарой добрались тогда домой. Равно как и то, поблагодарила ли она цыганку за показанное, или нет. Но утром следующего дня старшая демуазель Легуа, впервые с момента возвращения домой, проснулась ещё до зари, и отыскав среди своих вещей молитвенник, отправилась на Раннюю мессу. Нет, нельзя было сказать, что вчерашний вечер Лоиз вдруг почувствовала себя отомщённой – но обращаться к Богу, пока на этой земле был человек, которому она искренне желала зла, у бывшей пленницы Симона Кабоша как-то не выходило. Христианское ведь милосердие учит прощать ближнему… А мёртвому оказалось простить гораздо проще, чем живому. А еще вечером того же дня Лоиз вдруг обнаружила у себя в комнате вещи Катрин, а Сара… Сара же стояла внизу и прощалась, объясняя свой уход тем, что раз демуазель Легуа выздоровела, то и ей больше нечего было делать в этом доме. Однако если цыганка, месяцем назад поселившись у Гоше и Жакетт, и вправду собиралась потом покинуть дом, тут её расчёт скорее не оправдался. Ибо домочадцы так привязались к ней, что Жакетт чуть ли не на коленях умоляла цыганку остаться, а маленькая Катрин аж заплакала. Завидев такое, Сара аж сама готова была, как показалось Лоиз, прослезиться, но всё повторяла, что она бы с радостью, но ей нужно сначала спросить Короля Нищих, Машфера, отпустит ли он её. И только когда Лоиз, сделав над собой усилие, тоже присоединила свой голос к просьбам, цыганка решительным жестом сняла плащ и со словами «Да что мне этот Машвер, право слово? Не родилась я его поданной, обойдётся старик и без меня!» принялась распаковывать обратно свой сундучок с травами. И с того дня в семье Легуа потекла снова обычная, можно сказать, спокойная жизнь, в которой только отсутствие Марион – и присутствие Сары – напоминали о том, что случилось со всеми ними этим летом. Однако Сара обладала такой удивительной способностью сживаться с людьми, что очень скоро всем стало казаться, что это она, а не Марион, жила тут с ними всю жизнь. А еще цыганка, не в пример старой пьянчуге, не чуралась любой работы, и хлопот по дому у женщин Легуа стало в разы меньше. И тогда Лоиз… почувствовала вдруг, что готова вернуться к осуществлению своего давнего замысла, уйти в монахини. И поведала об этом матери. Жакетт, услышав такое, поохала, поахала, всплакнула и… согласилась. Только попросила дочь подождать немного, пока у отца наберётся сумма денег, на которую они договаривались с матушкой-настоятельницей целестинок перед тем, как… в городе сменилась власть. Потому как Гоше Легуа, золотых дел мастер, всё же считался небедным человеком, и негоже было ему отдавать дочь в монахини без приданого. Конечно, Лоиз была готова идти и так, безо всякого приданого. Но раз уж семья так хотела… то девушка вынуждена была уступить. И приготовилась, что придётся ждать, и может даже долго. Потому как, после всех последних треволнений в Париже, дела у Гоше Легуа шли не особо хорошо – не у всех теперь были деньги на предметы роскоши, что делал золотых дел мастер. Услышав о том, что дела отца скорее плохи, Лоиз аж сжалась внутри. Ибо если раньше, до «несчастья», она скорее не поощряла профессии отца, считая его и его ремесло проявлением гордыни. И была бы тогда даже довольна, услышав о том, что люди перестали расточительствовать. Однако сейчас, пережив «позор и падение», демуазель Легуа уже больше не чувствовала себя в силах кого-либо осуждать. Правда, и как выразить своё сочувствие родителям Лоиз тоже не нашлась, поэтому просто оставалась с ними и старалась брать на себя больше работу по дому. И по этой же самой причине, когда вскоре чете Легуа пришла идея переехать – раз в Париже дела стали так плохи – в другой город, в Дижон, откуда Жакетт была родом, старшая дочь не выказала им никаких возражений. «В конце концов», думалось девушке, «в Бургундии ведь тоже есть монастыри. С которыми, к тому же, у отца нет никаких договорённостей о приданом». Однако, когда переезд в Дижон, несмотря на возлагаемые на него надежды, отцу Лоиз совсем не помог. Дело налаживалось небыстро, плюс возникли проблемы со здоровьем. Сара – которая, конечно же, тоже перебралась с ними Бургундии – старалась, как могла, но даже её микстуры не могли вернуть остроту взгляда и твёрдость руками золотых дел мастера. В общем, когда мэтр Гоше в один непрекрасный день отправился в мир иной, для семьи это стало горем, но не было неожиданностью. И, конечно же, планы по вступлению в ряды «невест Христовых» осиротевшей демуазель Легуа пришлось отложить. И Лоиз снова ждала, только всё больше и больше недоумевая, за что Господь Бог посылает ей и её семье такие испытания, почему не хочет пусть её к себе? Ах, она бы с радостью пожертвовала свою никчёмную жизнь, лишь бы только отец остался жив… Но умер именно Гоше, и его смерть, ко всему прочему, дала Лоиз возможность надеть чёрное, и не снимать его, даже когда сроки траура уже прошли. Зато вот мать, Жакетт, вскоре после окончания траура собралась… снова замуж. За соседа и друга дяди Матье, у кого, собственно, дамы Легуа и нашли приют в Дижоне. Узнав такую новость, Лоиз поначалу даже немного обиделась на мать – как она могла забыть отца так быстро? «Ведь её муж был таким хорошим человеком!» Однако, не чувствуя себя вправе никого осуждать, не открыла своих мыслей никому. Даже Саре. А потом вообще выяснилось, что Жакетт и Гарен Бразе – так звали её жениха – вовсе не сами выдумали связать себя узами брака, что это, дескать, так им повелел правитель Бургундии, потому как собирался возвести дядю и Бразе в дворянское сословие. А последнего ещё и сделать Главным Казначеем. И тогда Лоиз выдохнула с облегчением, потому как раз их семья, благодаря такому обстоятельству, становилась теперь не только богатой, но и знатной, то деньги на взнос в любой, даже самый требовательный монастырь, непременно теперь найдутся. Но не успела девушка завести об этом разговор с матерью и её новым мужем, как на неё долю выпало новое испытание, причем в этот раз испытание скорее «знатностью и богатством». Раз она теперь звалась не Легуа, а де Бразе – бездетный отчим при вступлении в брак официально их с Катрин удочерил – то пришла новоиспечённой дворянке «повинность» быть представленной ко двору и стать придворной дамой Маргариты Баварской, вдовствующей герцогини Бургундской. Что ж, нельзя сказать, что это испытание было лёгким – быть внезапно поднятой до таким высот оказалось для Лоиз самым, возможно, большим вызовом изо всех тех, что ставило перед девушкой за последние два года судьба. И в мыслях она не раз благодарила покойного отца за то, что научил дочерей читать и писать, а также рассказывал им о том, как живут сильные мира сего. Однако к тому моменту мадемуазель де Бразе как-то уже свыклась с тем, что Господь, прежде чем взять её в число своих невест, специально посылает ей разные испытание, пробует таким образом на прочность. Выдержала она пробу падением в самую глубину человеческой нищеты и унижения – значит, и вознесение высоко, до сильных мира сего, тоже преодолеет. По этой причине, когда после пары месяцев пребывания при дворе Лоиз вдруг поняла, что её стал делить своим вниманием не кто иной, как сам правитель Бургундии, герцог Филипп де Валуа, девушку не особо изумил этот факт. Просто такое, вот, значит, еще запланировал для неё Господь испытанию – гордостью и тщеславием. И мадемуазель де Бразе, как ей казалось до недавнего времени, со стойкостью выдерживала и это. Была к своему сюзерену всегда покорна, но тверда. На каждую фразу с намёком отвечала почтительно, но крепко держалась выбранной линии поведения. Выдержала «осаду» мадам Мари де Шандивер, составить компанию которой Лоиз послали на время Великого Поста. Хотя мадам Мари старалась вовсю, рассказывая про свою дочь Одетту, которой выпала честь стать фавориткой самого короля Карла, и много раз намекала Лоиз, что стоит девушке только кивнуть - и может ждать не менее блестящая карьера. Не смутилась Лоиз даже опознав в правителе Бургундии – когда она уже обвыклась при дворе настолько, что могла спокойно поднимать на сюзерена глаза – человека, что прошлым летом помог ей в церкви, когда она оступилась в полумраке и упала. Да и вообще, нельзя было сказать, что это был первый случай внимания к Лоиз противоположного пола. Это ведь в родном городе, в Париже, все знали о любви демуазель Легуа к Богу, а потом были свидетелями её «падения». Здесь же, в Дижоне, о прошлом старшей племянницы Матье Готрена мало кто знал. Поэтому случалось, что кто из соседей по улице, покупателей из лавки дядюшки или же - как это случилось с герцогом – случайных прохожих пытались уделить Лоиз внимания больше, чем того позволяли правила приличия. Но и на этот случай у демуазель Легуа было своё средство. Почувствовав, что тот или иной человек ищет её общества, Лоиз в какой-то момент позволяла ему высказать всё, что было у него на душе, подвести разговор к тому, что он это всё делает не просто так, что хотел бы сделать её своей спутницей жизни, и тому подобное. А потом, дождавшись вопроса о том, согласилась бы она стать его женой, Лоиз отвечала на то своим – а согласился бы её собеседник взять в жёны ту, которая уже принадлежала другому, которую взяли силой? И услышать такое было достаточно для всех, без исключения, интересантов, чтобы их тут же как ветром сдуло. И именно так Лоиз и собиралась поступить с правителем Бургундии, подойди он к ней ближе, чем девушка могла того допустить. Но всё сложилось иначе… По возвращении от Шандиверов мадемуазель де Бразе пришлось провести еще несколько недель вне Дижона, на этот раз у мадам де Шатовилен, и именно на тот период пришёлся самый пик внимания герцога Филиппа к ней. А потом… потом Лоиз было сказано, что на лето вдовствующая герцогиня Бургундская снова не будет нуждаться в её обществе, и девушка сможет на время вернуться к своим родным. И Лоиз вернулась, сначала на улицу Пергаментщиков, в дом Главного Казначея. А позже, когда мессир Гарен, мать и Катрин отправились «в деревню», подыскивать замок, купив который отчим мог бы дать ему своё имя, Лоиз выбрала не ехать с ними, а отправиться, по старой памяти, к дядюшке, в Марсаннэ. Тем более, что это лето при любом раскладе было последним, когда Лоиз могла бы спокойно там гостить – ведь осенью дядюшка собрался жениться. А это означало, что через год – даже если Лоиз за это время не станет Христовой невестой – в Марсаннэ будет уже новая госпожа, и мадемуазель больше не будет там, как дома. Но пока мадемуазель Мари де Вогринёз, «коллега» Лоиз по услужению вдовствующей герцогине, еще не стала мадам де Марсаннэ, мадемуазель де Бразе могла вволю наслаждаться тишиной поместья, где из семьи они были с дядюшкой вдвоём, сельской жизнью и тихими тёплыми вечерами, когда можно было прийти в сад и творить молитву прямо там, перед часовенкой Святой Девы Марии. И в этот майский вечер, взяв с собой молитвенник и подушечку – была б воля Лоиз, она б обошлась и без подкладки под колени, но ей не хотелось огорчать Сару, по мнению которой богатую ткань платья негоже было пачкать об землю - мадемуазель де Бразе точно также отправилась к своему «алтарю». И напрасно дядюшка упрекнул её в том, что она пропускала его слова о разбойниках мимо ушей – шуршание камушков под весом человеческого тела на ограде она прекрасно услышала! Хотя, конечно, менее поглощённый молитвой человек обратил бы внимание еще на топот копыт, на звуки шагов, на лай соседских собак – и имел бы время отреагировать на появление незваного гостя заранее. А Лоиз… У Лоиз же осталось времени только на то, чтобы отбежать за куст жимолости и… наблюдать за тем, кто рискнул залезть в их сад. И, надо сказать – такой была последняя здравая мысль девушки – если это был и разбойник, то он маскировался под благородного господина, о чём явно свидетельствовал костюм прибывшего, из серого бархата. А потом незваный гость отвернулся, и Лоиз, использовав это мгновение, чтобы оглядеться, подхватила с земли оставленные там работниками вилы. Разбойник не разбойник, благородный не благородный – но кем бы не был этот мужчина, мадемуазель де Бразе была твёрдо намерена не повторить очередного испытания «унижением». И всё бы обошлось, а герцог Бургундский – а незваным гостем оказался именно Филипп де Валуа – отправился бы восвояси, если бы не лежавшие у него на пути грабли, тоже забытые там нерадивыми работниками! Но отступая – ошарашенный видом Лоиз с вилами - назад себя, Филипп Бургундский наступил на эти несчастные грабли, получил ими по голове и… рухнул вперёд себя, в траву. А Лоиз, конечно же, поспешила ему помочь – ведь негоже было оставлять без помощи самого его высочество герцога, пусть он был и незваным гостем! Побежала к колодцу, и достала ведерко воды, намочила платок, положила его Филиппу на лоб. Потом, подумав, разорвала платок надвое, и вторую часть, еще раз намочив положила герцогу под голову, которую пристроила на своей подушечке. А потом Филипп открыл глаза… И дальше всё как-то самой пошло не по тому сценарию, обычному сценарию Лоиз для подобных случаев. И пусть в ответ на его признания и прикосновения Лоиз вздрагивала и съеживалась, но овладеть своим излюбленным ледяным тоном для охлаждения горячих мужских голов ей никак не удавалось. Поэтому оставалось только вскрикивать. И отодвигаться. Потому как если внимание Филиппа-герцога было переносить относительно легко, то Филипп-человек… Ооо, это был совсем другой случай! Ох, чувствовала Лоиз, это было самое сложное посланных ей испытаний. Да куда там, испытание, это было самое настоящее искушение! Молодой, красивый! Влюблённый, пылкий! Он так хотел хоть одним лёгким движением прикоснуться к ней, а она… А Лоиз в эти моменты чувствовала себя, как будто была той грязной землей, от которой дорогое платье надо было защищать подушечкой! Но никакие признания в том, что она грязная и грешная, не останавливали Филиппа. Даже открытие личности человека, что с Лоиз это сделал. А потом, когда она, сжимаясь внутри от боли и стыда, как могла, выдала герцогу всё, что сумела из себя выдавить, тот взял и вдруг тоже решил открыть ей душу. И оказалось… Ох, нельзя было сказать, что Лоиз абсолютно точно поняла, что такого именно произошло с могущественным правителем Бургундии – сердце у девушки колотилось как бешенное, в ушах шумело. Но и того, что услышала, было достаточно, чтобы уяснить себе, что Филипп утратил способность к тому, что словами Сары должно было бы называться «давать любимой по любви»… И тут же, смутившись, попросил сохранить это признание в тайне и… ретировался обратно за забор. А Лоиз осталась, стоя как вкопанная, ошарашенная увиденным и услышанным. И только когда затихший стук копыт дал ей понять, что её недавний гость уже был далеко, спохватилась, подхватила подушечку, и молитвенник, и пошла в дом. Успокоила дядюшку, заверив его в том, что ничего страшного не случилось, что её никто не обидел. Зашла к себе в комнату. Сняла платье из дорогой ткани, оставшись в одной рубашке. Хотела было лечь в постель. И поняла, что сон этой ночью похоже, что к ней не придёт. Потому что её душа, всё её существо дрожали от возмущения. От негодования. И если бы Небесам можно было бы, как обычным людям, задать вопрос, то Лоиз крикнула бы изо всей своей мочи, воззвала бы к богу, как Иов: «Доколе?! Сколько можно еще посылать мне испытания!!» Потому что это, новое - чувствовала Лоиз - было ей, кажется, уже не по силам. Потому как если какой-то час назад будущее, дорога впереди неё казались Лоиз спокойной водной гладью, тихой заводью, где было рукой подать до заветного пристанища, то сейчас её снова качало на бурных водах, несло как будто бы по Сене ранней весной. Или поздней осенью, после сильных дождей. Поэтому, вместо того чтобы опуститься на кровать, а потом укрыться одеялом и лечь, Лоиз опустилась на колени перед Распятием. Прямо на пол, безо всяких там подушечек – рубашка это ведь было не платье, её можно было не беречь. И принялась по новой возносить молитвы до Пресвятой Девы.