Самый теплый камень

      Лита по-прежнему сидела рядом с Эриком, на большой диванной подушке, порванной с одной стороны. Девушка сосредоточенно отрывала от салфетки маленькие клочки и складывала их на полу, точно те были крошечными паззлами. На полу лежал надорванный бумажный пакет, превратившийся в импровизированную скатерть, на которой кучей лежали красно-белые пирожные и карамельные палочки. Пахло выпечкой и корицей.       - Мне хотелось узнать, как ты нашел в себе силы чувствовать по-настоящему после всего того, что пережил? – собралась с мыслями Лита. - Что ты делал, чтобы возродить в себе не только ненависть и жажду разрушения, но и созидательность, желание жить, искренне полюбить в конце концов?       - Для чего ВАМ эта информация, мадмуазель?       По лицу девушки пробегали различные эмоции. Желтые глаза пристально следили, отмечая каждую из них. Словно у удава, что гипнотизировал мышь.       - Ты пообещал рассказать! - сердито ответила Лита.       Она отвела взгляд в сторону, чтобы не смотреть в жёлтые глаза. Вздохнув, девушка продолжила, хмуро буравя взглядом стену:       - За время, которое я прожила под крышей с братом, я научилась притворяться. Хорошо научилась играть то, что не испытываю. И вот, случился ты, во мне проснулись злость и ярость - искренние, МОИ собственные. Но вот, братца нет, казалось бы, живи и радуйся, - девушка смяла несчастную салфетку. – А внутри же, из настоящего, только злоба. Остальное лишь маска, потому что есть, словно бы, ожидания по ходу пьесы: тут улыбнись, тут посмейся. И эта фальшивость ужасна. Теперь понятно для чего?       В ответ Эрик жестко рассмеялся.       - То есть вы - ВЫ - спрашиваете меня, как жить, наслаждаясь жизнью? Почувствовать ее вкус? Ахаха, смешно, право!       Он вдруг резко наклонился вперед, приближая свое лицо, застывшее теперь в полубезумной ухмылке, глаза ярко горели. Менее всего сейчас он напоминал того потерянного робкого мужчину, который краснел при мыслях о поцелуях с возлюбленной.       - Все просто, моя дорогая мадмуазель. Ты хочешь жить, когда так близко был к смерти. То самое чувство, ммм... - он неопределенно взмахнул кистью руки в воздухе, - свободы. Да-да, свободы прежде всего... Что окрыляет тебя, опьяняет, когда ты выходишь из клетки на волю. Да, твои руки в крови, ты сделал все, приложил все усилия, чтобы вырваться из этого... Но, этот первый вздох, полной грудью, растянув свободные теперь уже руки, в попытке обнять весь мир, эти невообразимо яркие звезды, что поют тебе песню... Да...       Именно тогда ты и ощущаешь, что хочешь жить. Да не так, мадмуазель, а действительно - ХОЧЕШЬ ЖИТЬ! Ты услышал обрывок мелодии - о, как это удивительно, как красиво, ты хочешь уметь воспроизвести также. Ах, эти прекрасные сладкие пирожные... О, конечно, ты не знаешь, что это, но тебе хочется! Всего хочется! Такая жажда до жизни наступает! Хочется сделать все, что еще не сделал, обнять весь мир, впитать его, дышать им через легкие, петь им своим горлом, смотреть им своими глазами...       Ведь ты потерял столько времени, умирая в своей клетке... А теперь хочешь жить. Всегда хочешь... До чего бы меня жизнь не доводила, на какое бы дно я не опускался, как бы не терял себя, я все время находил за что зацепиться, в чем найти свой лучик света, свое желание жить.       Эрик задумчиво прищурился.       - Мадмуазель, я ничуть не умоляю ваших страданий, насилие есть насилие, что поколачивающий брат, что затаптывающая насмерть толпа. Я могу понять, что вам тяжко, но не могу не посмеяться над иронией вашей ситуации.       Вы сидите в клетке, дверь от которой распахнута настежь, и просите меня, стоящего за пределами прутьев - дать вам ключ от замка. Замка, что сломан безвозвратно. Ах, право, мне очень смешно!       Возможно, мне следовало все-таки дать вам самой убить вашего брата, провернуть нож в его сердце, смотреть в его удивленные глаза, что осоловело уставились на вас и гаснут, гаснут, гаснут... Может быть это сподвигло бы вас выбраться из клетки вашего разума...       Ну, это, конечно, если бы вы не сошли с ума. Эрик, вот, к примеру, не сошел.       Мужчина хмыкнул, сложил руки на груди и покусал губы.       - Я могу рассказать вам историю моей жизни. Может это лучше поможет вам понять меня. Но не даст тебе вырваться из своей клетки.       Лита судорожно вздохнула, будто бы очнувшись от кошмара. Она сглотнула и ответила чуть дрогнувшим голосом, смотря куда-то сквозь Эрика:       - Я не прошу ключ, мне нужен пример прохождения. Для вдохновения, так сказать. Расскажи же, мне интересно, - ее взгляд стал твердым, снова фокусируясь на мужчине. Впрочем, девушка вежливо улыбнулась собеседнику.       Эрик задумчиво посмотрел на собравшуюся Литу. Затем мужчина кивнул, облокотился спиной о стену, откинул голову и прикрыл глаза. Несколько секунд он так и сидел молча. Но вот раздался неспешный глухой голос.       - Я помню себя маленьким ребенком, мальчиком. Да-да... еще помню, в чем-то даже слишком хорошо... Я не помню, когда начал осознавать себя, внешний мир, запоминать информацию. Думаю, мне было около 3-5 лет.       Мать никогда не праздновала моего дня рождения. Именно она дала мне мою первую маску и запретила мне появляться без нее. Мои детские годы казались ужасными, хотя сейчас я понимаю, что, пожалуй, это было относительно спокойное и, насколько это возможно, безопасное время...       Да, мать действовала в отношении меня примерно так же, как ваш брат в отношении вас, но она была одна. Колотила она меня только напиваясь до такой степени, что могла перешагнуть через свое омерзение и дотронуться до меня. В те же немногие моменты, когда мать была трезва, она унижала меня словами. Говорила, что я отвратителен, мерзок, что скорее умрет, чем поцелует такого монстра как я…       Почему бедная матушка не отдала меня кому-то или не продала, раз я был для нее столь тяжким бременем? Думаю, тут вопрос состоял в финансировании нашей жизни. Моя мать не работала, отца я никогда не видел, однако в нашем доме всегда были дрова для очага и еда. Также в домике были книги, которые мать разрешила мне изучать - так я не ходил за ней и не ныл, что хочу внимания, общения и объятий.       Когда я стал старше, то решил сбежать. Думаю, мне было что-то около восьми лет. Я устал мучиться от жизни с матерью, устал и от того, что она мучилась мною. Я вылез в окно ночью, когда мать уснула, и бежал в сторону города - мы жили поодаль, в небольшой деревне. Маску свою я сорвал тотчас же, как сбежал. И пожалел о том.       Ну, можно вполне определенно сказать, что мне не были рады. Никто. По большому счету меня били и гнали. Голодный, оборванный, шарахающийся от людей, ночующий где придется, урывками, я уж было думал вернуться к матери, когда заметил красивейшие шатры с яркими огнями-подсветкой.       О! Они были так прекрасны! Столько красок, музыки, зазывалы! Я стоял, разинув рот, когда меня заметил человек из этих разноцветных шатров. Я испугался, подумав, что и отсюда меня прогонят, но человек был ласков, заговорил со мной, пригласил на представление...       Да, я был ребенком. Маленьким глупцом. Тогда я еще не знал, что людям доверять не следует. Ведь во всех книгах, что я прочитал, говорилось о любви, взаимопомощи, поддержке, дружбе... Глупец! Я был чрезмерно наивен.       Меня накормили досыта - в первый и последний раз - и я провалился в глубокий тяжелый сон. Думаю, это были какие-то наркотики, я чувствовал себя опьяненным, то спал, то ненадолго выныривал из сна, пил что-то и снова засыпал. Окончательно я очнулся в клетке, полуголый, голодный, ничего не понимающий... Цирк увез меня куда-то и выставил напоказ.       Впрочем, я был хоть и наивным, но достаточно непокорным ребенком, что и продемонстрировал - вместо слез и смирения я демонстрировал ярость, кричал, требовал отпустить меня, орал во всю мощь, что они - воры и похитители. Я спугнул толпу глазеющих, лишив цирк прибыли. Это не осталось безнаказанным.        Не буду вникать в подробности, мадмуазель, но скажу я вам: то, как колотила меня мать палкой не шло ни в какое сравнением с тем, что мне задали в цирке. Я думал, что умру, я лежал и плевал кровью. Не умер, однако. Что ж, гордости это во мне не поумерило, хотя заставило прекратить вопить и отпугивать толпу.       В последующие годы я пытался бежать, меня неизменно ловили, избивали, потом нацепили кандалы и посадили на цепь, как зверя. Худой, еле передвигающий ноги от голода и шатающийся, я был их звездой - посмотреть на "Живого мертвеца" люди стекались рекой.       Поначалу мне было стыдно - меня для потехи выставляли лишь в набедренной повязке (и то, как я понимаю, надетой только лишь для соблюдения законов о приличиях), потом стало все равно… Однако мне до сих пор неприятно, когда на меня так пристально смотрят, разглядывают.       Я умирал тысячи раз в своей клетке, от голода, холода, побоев... Я молил Господа - тогда я еще верил в него - чтобы жизнь моя прекратилась. Но, увы, я жил дальше.       Помог мне случай. Это было после удачного сезона в каком-то городке. Караван собирался покинуть это место назавтра, все праздновали на вырученные барыши. Я был избит и брошен на пол клетки в очередной раз после моего непослушания. Мой надсмотрщик вошел ко мне в клетку, дабы пристегнуть кандалы. Однако, вот уж не знаю, откуда силы взялись - я напал на него и расшиб ему голову кандалами. Но он еще шевелился, хотел закричать. Тогда я обмотал его шею цепью от кандалов и придушил. Теперь уж расправившись с ним до конца.       Когда я вышел из клетки, я был так опьянен, окрылен, счастлив, что, если бы не всеобщая пьянка, меня бы заметили и поймали. В итоге я сбежал, скрываясь в темноте.       Довольно долго я скитался, лица своего не показывая. Я научился врать, красть, убивать. Ох, неумело, неловко, но все-таки эффективно. Став чуть старше я по своей воле примкнул к кочующему цирку, заключив договор на работу.       От цирковых я обучился принципам чревовещания, основам игры на музыкальных инструментах. Ровно также, как и умению красть и убивать, ловко накидывая петлю на шею - были и цыгане-туги из Пенджаба в разнопестрых передвижных шатрах.       Мои номера всегда были самыми яркими, насыщенными, необычными. Маг и волшебник, повелитель волшебной скрипки, под чьей мантией скрывался не человек, а труп! О! Я достаточно много приносил денег своими организаторам.       Да, я все еще демонстрировал себя, мне было чертовски противно, но деньги, что платили восемнадцатилетнему парню, позволяли примириться с таким существованием. Я мог купить книги, я мог учиться, я был бы абсолютно счастлив, если бы так же легко деньги принесли бы мне и признание людей!       Но нет, от меня по-прежнему шарахались. Слава о "живом трупе" моментально облетала все окрестности, где бы я не находился, и меня узнавали даже в маске. Придя в магазин ли, или на рынок, я всегда наталкивался на одно и то же - насмешки, толчки, гримасы омерзения. Дамы показательно морщились, перебегая на другую сторону улицы, торговки не брали денег из моих рук - я должен был положить их на прилавок.       Хуже было, если кто-то из них падал в обморок, если я был слишком близко (даже закрытый своей маской). Однажды, меня серьезно избили, отпинав толпой взрослых мужчин, посчитав что я посмел задеть своей мерзкой рукой барышню, проходящую рядом, да так некстати упавшую в обморок, расчувствовавшись. Впервые за долгие годы я был так покалечен… Мда…       Тогда-то я окончательно понял, что женщины - не для меня. Если мысли о них излишне часто задерживались в моей голове, то я бросался в другие крайности. Впрочем, я не жалею. Я стал замечательным музыкантом, освоил все тонкости фокусов, занялся архитектурным делом, которое покорило меня своей красотой и безупречной логикой...       Так я и попал в Россию. Приехал с цирком, да договорился (впервые со мной говорили, как с человеком, ну или кем-то близко на него похожим) на проектирование и дальнейшую постройку аттракционов для Нижегородской ярмарки.       Я был счастлив. Удивительная страна, хочу я вам сказать! Там меня меньше сторонились, более того - на меня глазели везде, где бы я не был. Не толкали, не били, но тут был другой перегиб - меня жалели.       О, мадмуазель, как же я ненавижу жалость! У русских странно принято религией, жалеть убогих, сумасшедших, калек. Они считают, что это Бог их коснулся. Странно? Да, я тоже так думаю. Ну да вот, меня и жалели, как калеку. Порой это было просто невыносимо... Уж лучше ярость - избили и успокоились, чем изо дня в день причитать надо мной, словно я убогий вшивый котенок с отбитой лапкой!       Впрочем, мы отвлеклись. Итак, мои аттракционы были выше всяческих похвал, мои выступления собирали толпы на ярмарке. Неудивительно, что слава обо мне шагнула так далеко, что необычным фокусником заинтересовались в Персии. За мной приехал дарога. Он увещевал, подкупал, заманивал. А я, признаться, чертовски был падок на лесть! Видимо, подзабылся кошмар с цирком из детства, и я с удовольствием, всей кожей впитывал сладкие речи Перса, что ставил меня чуть ли не выше себя. О! Я растекся перед ним словно щербет под солнцем. Перс звал меня во дворец шаха, желающего оценить мои таланты и искусства. И я поехал.       Персия... жаркая, яркая, звонкая... Я отдал этой стране десять лет жизни. И по сей день жалею об этом.       Меня действительно, приняли как дорогого гостя. Как гостя шаха. И никто не смел смотреть косо в мою сторону, не мог изобразить даже толику омерзения. А жена шаха пришла в такой восторг от моих трюков и фокусов, что отдала мне кольцо со своего пальца. Еще теплое... Нагретое теплом ее тела... Ох, я стал ее рабом на долгие годы.       Маг-фокусник забавлял правящую семью недолго - месяца три. Однако я стал так зависим от одобрения, опьянен той толикой власти, что давал мне статус любимца шаха, что был готов на что угодно. Ради одобрения моих господ, я убивал, я строил камеры пыток, я стал так незаменим, что власть моя достигла неведомых пределов. Я купался в людском обожании и заискивании, не видя за ними омерзения и ненависти.       Впрочем, я чувствовал это. По-прежнему, ни одна женщина не могла притронуться ко мне по своей воле. Ни за деньги, ни под угрозами ее хозяев... В Персии был распространен слух, что я древний дэв, что обрел обличье, подобное человеческому. А кто бы прикоснулся к моему телу, тот лишился бы души и жизни. Не зря же этот странный чужестранец (возникший из ниоткуда, словно мираж в пустыне) ходит закутанный по самые глаза!       Отчасти, этот миф поддерживал и мой статус палача империи. О, розовые часы Мазандерана... Окутанные дымом гашиша и опьянением убийствами... Не смотрите на меня так, мадмуазель Шаньи. Не по своей воле я начал употреблять наркотики. Я не принимал ту дрянь больше с тех пор, как покинул Персию.       Итак, я был одним из самых богатых, влиятельных и опасных людей империи. Конечно, шах усмотрел во мне опасность для себя. Но я был так ослеплен ложным почитанием, что не верил в то, что со мной расправятся как с отработавшей свое вещью.       Меня спас и помог бежать тот самый дарога, что и заманил в эту удушающую страну. Дело в том, что я оказывал ему услуги определенного характера. Впрочем, не будем об этом сейчас. А еще, я чувствовал, что мужчина относится ко мне иначе, чем все другие. С какой-то человечностью что ли... И был ему благодарен.       Когда я бежал из Персии, помню, как стоял на берегу бархана, опустошенный, оборванный, нищий... И смотрел на корабль внизу, покачивающийся на водах. Я поклялся себе тогда больше никогда не быть настолько зависимым от отношения ко мне людей. Я чуть не потерял себя там, превращаясь в животное, монстра...       Меня спасала лишь музыка. Теплая, нежная... Она была совершеннейшей противоположностью моей жизни - жестокой и яркой. Я тогда в совершенстве отточил свои навыки музыканта, овладел множеством неизвестных музыкальных инструментов. Моя музыка удерживала меня у той грани, за которой было лишь животное существование монстром, сохраняя во мне крохи человечности.       В Стамбуле я особо не задержался. Он показался мне второй Персией. Поняв, что я слишком хитер и много знаю, султан попробовал поступить со мной также, как и шах - убить. Но тут я уже был начеку.       Спустя какое-то время, я вернулся во Францию. Наступил относительно тихий, мирный и приятный период моей жизни. Я работал архитектором, выступал подрядчиком. Простая честная работа. Душа моя отдыхала, очищаясь от ужасов Востока.       Однако, Франция, встретила меня тем, что я думал оставил позади, забыл... Омерзением, неприятием обществом, гонениями. Мне приходилось перебираться из одной съемной квартиры на другую, искать все новые магазины и рынки... Насмешки, толчки, омерзение... В какой-то момент даже музыка перестала спасать меня...       Я тогда уже работал над подвалами Оперы. Там я и спроектировал свой дом, свой склеп. Я думал, что это последнее мое пристанище. Много всего произошло - да вы и сами, мадмуазель, знаете историю. Семь лет я провел в подвалах Оперы. Сперва играя в привидение, а потом и почувствовав себя им... Так я стал Призраком Оперы.       Наверное, я бы так и свихнулся там в одиночестве, медленно выживая из ума, и меня бы нашли - стонущего и подвывающего безумца, шатающегося по подвалам, если бы не голос Кристины, что я однажды услышал. А потом и увидел. Моего белокурого Ангела музыки.       Я вдруг ожил, скинул с плеч весь прах и тлен, почувствовал себя мужчиной. Мужчиной, что желал женщину, жаждал ее любви и признания. Я наизнанку ради нее вывернулся, я прощал ей всю ее ложь. Ох, конечно я видел, что Кристина боялась меня, что Рауль не просто старый друг, что девушка не жаждет возвращаться в мой дом. Но я закрывал на все глаза, пока она была рядом.       А потом на меня как гром среди ясного неба обрушилась ее измена - ее разговор на крыше с этим мальчишкой... Во мне все восстало, все пылало... О, я вспомнил все свои навыки и умения, вспомнил, кем был в Персии! Впрочем, вы, несомненно знаете эту историю - из дневника Кристины. Она передала ее более-менее точно. Я умирал, умирал от любви к ней...       А потом я вдруг оказался здесь. И снова я не умер... И снова нашел свой лучик света в этой жизни... Эмбер...       Мужчина вздохнул и открыл глаза, из-под которых текли слезы. Кулаки были так крепко сжаты на протяжении рассказа, что пальцы побелели и отказывались разгибаться. Эрик кое-как справился с ними.       - Мадмуазель, - прошептал он. - Там, на кухне, есть бутылка бордо. Прошу вас, налейте нам по бокалу. Боюсь, мои руки сейчас не способны с ней справиться...       Довольно скоро в руки Эрика уже был вложен бокал.       - Спасибо, что рассказал... – прошептала Лита. Она почему-то боялась сейчас говорить громче, словно своим голосом могла вдруг вызвать из небытия призраков прошлого.       Некоторое время оба пили в молчании. Лита сжала губы в тонкую полоску и аккуратно поинтересовалась:       - Тебя хоть обнять-то можно?       Эрик не ответил, лишь коротко обозначил кивок, смотря в сторону. Тогда девушка неловко приобняла одной рукой Эрика за плечи, внимательно следя за реакцией.       - Получается то, что ты сюда попал, большая удача, верно? Здесь в целом, почти не смотрят на лицо и можно делать все, что вздумается... Ну, кроме того, что пообещал Эмбер не делать. А это ведь практически новая жизнь, если старые привычки не победят. Звучит как тост. За новое рождение человека!       Лита легонько дзынькнула бокалом о второй, что был зажат в безвольной мужской руке, и пригубила вино. Они молча сидели бок о бок, задумавшись каждый о своем.       Настало время уходить. Перед выходом Лита остановилась, словно что-то вспомнив:       - Эмбер любит пионы, сирень, розы и лилии. Но не все в один букет - это нелепо выглядит.       Мужчина все также молча кивнул и закрыл за мадмуазель дверь. Все в том же странном оцепенении он вернулся в комнату и сел на пол, снова облокотившись на стену.       Эрик был морально опустошён. Он никогда и никому не говорил о своей жизни. Тем более вот так - за раз про всю. Лита уже давно ушла - Бог знает, помог ли он чем-то девушке - а он все сидел на полу у стены и цедил вино.       Лита... Мадмуазель ему никогда не нравилась, было время, он даже ненавидел едкую Шаньи. Однако сейчас в душе его проснулся какой-то огонек, теплое чувство к девушке. О нет, не так как к Эмбер, ну или Кристине. Нет, конечно. Наверное, это и было дружеское отношение, о котором он сегодня говорил. Эрику искренне хотелось, чтобы девушка нашла себя, откопала в себе чувства и силы, как и хотела.       Мужчина отставил бокал подальше, сполз на бок и свернулся в калачик, привалившись спиной к стене. Немного поерзав, вздохнул, потянулся к остаткам дивана, вытянул руку и достал-таки одеяло. Эрик снова принял прежнюю позу и завернулся в одеяло как в кокон.       Пионы, сирень, розы, лилии. Да. Завтра он подарит Эмбер цветы и поговорит с ней, как и советовала Лита. Он уже не отступится от своей смелой мадмуазель.       Однако на завтра Эмбер так и не появилась в Опере. Ни днем, ни к вечеру.