Через тернии к сердцу

      Смеркалось, когда Гинтоки проснулся. Открыв глаза, он увидел над собой темнеющее небо, прикрытое чёрными ветками деревьев. Весь этот пейзаж напоминал потрескавшуюся от времени могильную плиту. Да и пахло к тому же чем-то разлагающимся и подгнившим. К горлу подступила желчь, и съеденный им с утра сухпай готов был вылезти наружу.       Сжав себе пальцами нос, Гинтоки тошнотворно скривился и, приподнявшись, начал искать глазами корень всех бед.       Причина ужасной вони была найдена быстро: над костром висел котелок, в котором что-то жутко чавкало, будто там не ужин, а болотина.       Гинтоки перевёл взгляд на брюнета. Он сидел на противоположной стороне от костра и, судя по его смирившемуся тёмному лицу, уже давно понял, что не видать ему еды.       — Что за отраву ты здесь варишь?!       Вспыхнув, брюнет уже намеревался возразить, но смиренно притих, видимо, согласившись с таким определением того нечто, что он пытался приготовить.       Гинтоки пнул котелок, и он слетел с тагана, опрокинувшись. Вся подозрительная на вид субстанция оказалась на земле. После такого брюнет не смог удержать в себе праведный гнев.       — Эй! — Он вскочил и, сжав кулаки, с обидой прокричал. — Я потратил на это весь вечер!       — Я не питаюсь собачьими помоями!       — Сам ты собачьи помои!       Пыхтя, брюнет наблюдал, как Гинтоки начал затаптывать костёр и собирать все раскиданные по полянке вещи.       — Что ты делаешь?       — Здесь больше нельзя оставаться, это опасно. — Брюнет напрягся, и Гинтоки непринуждённо добавил, — Это место напитано злыми духами.       — Это место напитано моим ужином!       — Здесь живёт особенно злой дух — дерьмодемон. Нужно уходить отсюда.       — Прекрати так отзываться о моей еде, она была нормальная на вкус!       Плюхнувшись на траву, брюнет навалился на дерево и обиженно скрестил на груди руки. С каждой секундой его брови становились все ближе друг к другу, а от синих глаз сквозило холодом. Он вмиг помолодел лет на десять и выглядел сейчас как пятилетний ребёнок, готовый расплакаться, потому что мама не оценила по достоинству его старания, более того, она не глядя, сразу их уничтожила.       Совесть противно кольнула в груди, и Гинтоки устало выдохнул. Прекратив сборы, но все же перенеся таганок на безопасное расстояние от его прошлого места, он взялся отмывать котелок. Храня молчание, брюнет внимательно наблюдал. Вычистив всю гадость из котелка, Гинтоки собрал хворост и к удивлению брюнета с первой попытки развел приличного размера костёрок, который горел ровным пламенем, не шипя и не пытаясь моментально затухнуть.       К тому времени, когда в котле уже варилась каша, сварганенная из последних двух сухпайков и какой-то травы, брюнет перебрался ближе и теперь, обхватив руками колени, сидел напротив Гинтоки, с нескрываемым восхищением наблюдая за бурлящим и приятно пахнущим содержимым котелка. Их разделяли лишь догорающие угли костра, пышащие жаром и иногда с треском выбрасывающие вверх золу и пепел.       Делая вид, что сосредоточен исключительно на еде, Гинтоки смотрел на брюнета. Отблески пламени прясали в его бездонных синих глазах, будто костёр не был затушен, продолжая гореть в глазах напротив. Он не был уверен, что выглядело более аппетитным — еда или этот красавчик напротив. Он даже не был уверен, что сейчас приготовится быстрее — было так жарко, будто он весь горит.       Удивлённо изогнув брови, парень перевёл взгляд на Гинтоки, от чего тот нервно сглотнул. Он точно умеет читать мысли! Быстро опустив и подняв взгляд несколько раз, парень усиленно намекал Гинтоки, чтобы он наконец посмотрел туда, куда он так старательно ему показывает. Саката никак не реагировал, продолжая пялиться на лицо брюнета, от чего тот несдержанно цыкнул и закатил глаза.       — Ты горишь.       — Я горю от любви к тебе.       Лёгкий испуг на лице брюнета сменился на раздражение.       — Ты горишь.       — Это моя страсть, прими её.       Гинтоки изумленно расширил глаза, когда брюнет схватил его обеими руками за щеки и ближе притянул к себе. Гинтоки мысленно закричал, все внутренние органы начали падать в пропасть. Неужели сейчас он получит свою оплату за спасение? Их тела нависли над котелком, и взбесившийся брюнет закричал Гинтоки прямо в лицо:       — Ты горишь, идиот!        Парень насильно опустил белобрысую голову, и в нос Гинтоки ударил запах подпалённой одежды. Это вмиг привело его в чувство. Вскочив, он начал хлопать себя ладонями по штанам и кимоно, сбивая разрастающиеся языки пламени. Брюнет схватил бурдюк и выплеснул его на одежду Гинтоки — отчаянно зашипев, огонь моментально потух.       Стащив с себя кимоно, Гинтоки осмотрел, насколько велико повреждение — подпаленная с краёв дыра, прожжённая насквозь, виднелась в районе бедра. На штанах же огонь доползти до кожи не успел, оставив чёрное горелое пятно на ткани.       Отчего-то стало жутко стыдно. Потупив взгляд, Гинтоки пытался отшутиться, но бросил эту затею на полпути. Брюнет стоял рядом и с грустью в глазах осматривал испорченные части одежды. Возможно, мысленно он и смеялся над ним, но Гинтоки не хотел об этом думать, благодарный ему уже за то, что не стал делать этого вслух. Будь тут Зура или Такасуги, их бы разорвало от смеха. Хотя Зура, конечно, и смеялся бы, но все же помог, но Такасуги издевался бы ещё очень долго, при любом случае напоминая Гинтоки этот позорный момент его жизни.       И дело даже не в том, что ему жалко одежду — она и до огня была изрядно потрепана, хотя Гинтоки старался её зашивать и держать в какой-никакой чистоте. Он был лидером, примером для других, поэтому не имел права выглядеть неопрятно, у него должен был быть не только благородный взгляд, но и прекрасное оружие и превосходная одежда, пусть и запятнанная неотстирываемой кровью врагов.       Переведя взгляд на свое хаори, лежащее на земле и служащее лежанкой, Гинтоки решил, что прожженная дыра на кимоно — это не самое страшное. Брюнет, видимо, понимая, о чем думает Гинтоки, сопереживающе на него смотрел. Заметив его взгляд, Гинтоки устало махнул рукой, буркнув, что зашьет и отстирает. Глаза брюнета удивлённо расширились.       — Ты и шить умеешь?       — Ну, — Гинтоки пожал плечами, — так.       Гинтоки не понимал, от чего тот так ошарашен. Разве это не все умеют? Может красавчик не аманто, а сын сегуна, и за него всё делали служанки?       — Может ты ещё и сражаешься?       Хотя ответ на этот вопрос был очевиден — когда Гинтоки снял кимоно, брюнет увидел, что они оба буквально живут сражениями. Можно было меряться, у кого больше шрамов на теле.       Саката не стал отвечать, осознавая, что и без его ответа синеглазка все прекрасно понял. Смущенно затихнув, брюнет снова сел на корточки у котелка и, обхватив руками колени, продолжил наблюдать за едой.       Когда похлебка приготовилась и, довольный своим творением Гинтоки передал ложку, парень попробовал кашу, и его лицо вмиг прояснилось.       — Да ты мастер на все руки! — Восхищенно выдохнул брюнет, подняв взгляд на Гинтоки. — И раны вылечишь, и костёр разожжешь, и еду приготовишь, ещё и шить умеешь!       Удивлённо вздернув брови, Гинтоки посмотрел на брюнета и лишь силой воли заставил себя остаться сидеть на месте и не наброситься на него — слегка покраснев, парень с искренним обожанием ему улыбался.       Гинтоки оскалился в ответ, и брюнет застыл, пораженный взглядом напротив — в вишнево-алых глазах заплясали огоньки пламени, хотя костёр был потушен. В глазах йородзуи горел какой-то свой, потусторонний огонь, будто перед ним сидел демон, готовый продать эту кашу как минимум за его душу. Слегка прищурившись, Гинтоки нежно протянул на одном дыхании.       — Мои руки ещё столько всего умеют.       Гинтоки вмиг пожалел, что вообще открыл рот — вздрогнув, парень испуганно застыл. Его губы задрожали так, будто он сейчас расплачется. Попытавшись разрядить обстановку, Гинтоки рассмеялся и отшутился, но похоже этим только ухудшил положение — покрывшись пятнами, брюнет побледнел и весь вжался, будто хотел превратить себя в один маленький комочек размером не больше котелка.       Гинтоки мысленно поносил себя всеми возможными способами. Ему ведь изначально ничего не светило, так зачем он продолжал упорствовать, так по-идиотски позорясь перед ним. Он никогда не позволял себе такой ерунды, что вообще этот брюнет с ним сделал? Как он его околдовал? Что за инопланетная сила такая у аманто?       Молча положив кашу в тарелку и поставив её перед брюнетом, Гинтоки поднялся и, схватив свой недобокен, ушёл вглубь леса.       Было затемно, когда он вернулся, весь сырой от пота. Рана в боку жутко болела, но сейчас Гинтоки её искренне благодарил — она держала его сознание незамутненным этими чёрными волосами и странными синими глазами, от одной мысли о которых сейчас почему-то клонило лишь в сон.       В их маленьком лагере угли были затушены, и в котелке почти не осталось еды, что заставило Гинтоки невольно улыбнуться. Брюнет, отвернувшись, спал на его хаори. Гинтоки подкрался к дереву и, навалившись, пристроил палку себе под голову. Глаза слипались, но спать было нельзя — кто-то должен был сторожить. Гинтоки долго смотрел на мутный силуэт брюнета, когда его веки налились свинцом и опустились.       Нельзя спать!       Гинтоки приложил все усилия, чтобы открыть глаза, и ему показалось, что брюнет оказался в несколько раз ближе. Он будто сидел прямо перед ним. Синие глаза больше не смотрели так враждебно — отнюдь, они смотрели будто с какой-то нежностью. Гинтоки усмехнулся — значит, все-таки уснул. Ужасный из него дозорный. Губы брюнета шевелились — он что-то говорил ему, но Гинтоки ничего не понимал.              Образ брюнета сменился темнотой. Когда Гинтоки почувствовал странное тепло в ладони, он заставил себя приоткрыть веки и опустить взгляд вниз — брюнет взял его за руку и потянул за собой. Гинтоки показалось, что он даже что-то ответил брюнету на такой странный жест, что-то жутко пошлое и глупое, но парень на это никак не отреагировал. Брюнет продолжал тянуть его, и Гинтоки не заметил, как сквозь черную пелену поднялся и верно последовал за ним. Парень вёл его к какой-то тряпке, валяющейся на земле. Точно, это же его когда-то белоснежное хаори — теперь её даже тряпкой было назвать тяжело. Гинтоки снова закрыл глаза и вокруг наступила темнота.