О рассветах и звёздах

28 сентября, 2343.

Карл об Империи не затыкается. Дилан на самом деле не совсем уверен, когда именно это начинает происходить, просто потому что Империя в целом — не то, на чём он старается концентрироваться (и во время учёбы в школе, и тогда, когда наконец поступает в университет и погружается в то, что ему правда нравится). Она с точки зрения Дилана сначала просто... есть — закрытая страна, существующая где-то с противоположной стороны Земли с какими-то до абсурдности раздутыми западными СМИ слухами (журналисты пытаются заставить людей поверить, что имперцы могут искусственно вызывать у некоторых своих граждан амнезию, и он жалуется отцу, что просто антинаучно, серьёзно) и гигантским барьером вокруг, представляющим, как говорят, гений инженерной мысли одним своим только наличием, хоть и являющимся, скорее всего, просто культурной достопримечательностью в духе китайской стены (потому что его построили века четыре назад, если не раньше, и Дилан уверен, что в таком историческом контексте речь просто физически не может идти о чём-то технологичном). А потом в старшей школе — Дилану тогда исполняется... он не очень помнит, сколько именно — он выигрывает академический конкурс, спонсируемый JDCompany — международной индустриальной компанией, которая котируется на иллийской фондовой бирже. А затем ещё один. А после этого он убеждает родителей, что ему чрезвычайно необходимо снять ролик для Breakthrough Junior Challenge на тему искусственного интеллекта и его роли в жизни современной науки; занимает первое место и получает огромный грант, который можно будет (и нужно, но это условности, честно) потратить на дальнейшее образование в виде колледжа или университета, и тут возникает проблема. Потому что он хочет поступить в Лаки Чармс — ну или на крайний случай там в МТИ или Калифорнийский университет в Беркли, но ехать в соседнюю страну ради образования звучит, во-первых, как социальная смерть, а во-вторых, как явная необходимость говорить больше трёх слов в день, а это автоматически нет, — и ему нужно (в том числе! разумеется, не только оно) хорошее рекомендательное письмо. Выдающееся, в смысле. Чтобы среди сотен абитуриентов с кучей таких же конкурсов за плечами выбрали именно его. А Дилан, ну... не очень часто появляется в школе, хорошо? В половине случаев — из-за сторонних учебных мероприятий, в оставшейся части — из-за того, что кровать и ноутбук выглядят гораздо интереснее парты, покажите на человека, который станет отрицать это — и директор Эмрис, который отвечает за эти письма — для каждого ученика лично, и других вариантов не существует —  от подобного вообще не в восторге. Очень. Дилану кажется, что он скорее придёт к нему в дом и убьёт его во сне, чем напишет о нём парочку хороших строк. Так что в середине выпускного класса (на самом деле чуть раньше, Дилану просто не хочется, чтобы всё выглядело так, словно он волнуется по поводу рекомендательного письма, пф, ещё чего) он приступает к исполнению плана по оккупации директорского кабинета и его электронной почты письмами о том, что Дилан, вообще-то, очень прилежный. И умный. И он готов там, научную ярмарку выиграть, только не пишите о куче прогулов, пожалуйста. И вообще, если он не поступит в институт и ему придётся снова вернуться в школу, то кому от этого хуже будет, а? Один из преподавателей истории (Бастиан, кажется? Он не ведёт занятия у Дилана, но учил его маму, когда она была моложе) смеётся и говорит, что при должном старании у Дилана получится поступить даже без рекомендательного письма, но Дилан хочет в Лаки Чармс, а не куда-нибудь. После всего, чего он успел добиться, любой результат кроме лучшего университета страны просто не будет выглядеть достаточным. А Дилан — что угодно, но только не посредственность. В общем, две недели спустя Цесанна — это секретарь директора, и порой ему кажется, что она решает в этой школе больше, чем все предыдущие упомянутые лица вместе взятые — вылавливает Дилана в столовой и намекает, что если он подойдёт к учителю географии (которую Дилан благополучно не посещал с начала учебного года, потому что, ну, кому вообще нужна география) и сдаст все пропущенные работы и что-нибудь сверху, директор Эмрис может быть подумает. Скорее всего. Точно подумает, ага. Дилан предполагает, что молиться на существование школьного секретаря более чем странно, но всё равно шепчет слова благодарности себе под нос. И приходит к учителю географии (даже не через месяц!), которого, видимо, в принципе назначают ответственным за проблемных детишек — потому что в кабинете он встречает не мистера Крайра, а каких-то двух оболтусов с младших классов, которые отбывают наказание за сожжённое на заднем дворе дерево. На секунду Дилан думает, что ошибся дверью, но потом мистер Крайр выходит из лаборантской и флегматично смотрит на ссорящихся из-за тренда в тиктоке школьников. После некоторого наблюдения за ними Дилан решает, что нынешние дети в целом страшные. Противостояние «Ордену Великого Древа»? Это что вообще за ролевые игры? Так или иначе, поскольку мистер Крайр не в восторге от идеи проверять («Сколько? Мистер Тирен, вы не сдали мне пятьдесят два задания и пропустили семнадцать тестов») кучу бумажек, к которым Дилан при всём желании поступить в хороший вуз не сможет относится серьезно — его тошнит тогда, когда он просто смотрит на количество, честно — они договариваются, что Дилан просто побудет помощником в его классе оставшуюся половину семестра. И напишет реферат на двадцать страниц от руки о какой-нибудь стране, номер которой случайным образом выпадет в генераторе чисел — скорее как дисциплинарная мера, чем учебная, потому что что-то подсказывает Дилану, что мистер Крайр хочет просто поиздеваться. Напоследок. Ладно, двадцать страниц от руки — это ещё не тридцать. Дилан и не такое писал, когда пропуски по литературе отрабатывал. — Империя? — спрашивает один из тех самых противостоятелей школьной яблоне. — А это не типо форма правления? Кто вообще решил назвать страну Империей? Его товарищ отрывается от раскрашивания контурной карты (Дилан уверен, что на её обложке не должно быть карикатурных рисунков директора Эмриса с рогами, хвостом и усами, но он не собирается комментировать это), и смотрит на Дилана острыми глазами. — Это где-то в Африке? — Африка это не страна? Мистер Крайр выглядит так, словно хочет выгнать их из кабинета и сдать эко-активистам на смерть. Дилан думает, что если ему доведётся посмотреть на это (и поступить в университет!), то тогда он точно сможет умереть счастливым. В любом случае, преподаватель показывает им — и Дилану — расположение Империи на глобусе — большая, на северо-востоке, далеко от Иллии, — и осторожно уточняет, не хотел бы он изменить тему своего реферата. Почти бережно — Дилан сказал бы, что непривычно, но он не так уж и здорово знает мистера Крайра — и пусть он замечает в интонации учителя что-то неправильное — обеспокоенное, наверное, но он не особенно-то и хорош в коммуникации — и это почти успевает насторожить его, когда Дилан вспоминает о том бесконечном количестве странных слухов и крошечной странице в Википедии. Об Империи мало информации. Это почти значит, что Дилану не придётся тратиться на миллион белых листов для этого реферата, и он качает головой в «нет», потому что думает, что ему невероятно повезло. А потом он начинает узнавать. Дилан читает, как советник национальной безопасности описывает Империю на пресс-конференции как худший долгоиграющий разведывательный провал в истории иллийского шпионажа, и как директор ЦРУ в интервью называет её самой труднодоступной в мире целью разведки (Империю, не Северную Корею, и это просто говорит о вещах, которые Дилан не хочет предполагать). Он читает о том, что СМИ находятся в затруднительном положении, поскольку единственным источником информации об Империи являются показания перебежчиков — их всего трое за последнее столетие, и каждый из них умирает не позднее, чем через полгода после бегства из своей страны из-за какого-то подозрительно насильственного несчастного случая, и это звучит, как безумие. Он изучает это как международную проблему — то, что из-за популярности новостей из Империи данные — любые истории, порой отвратительно неправдоподобные или заведомо лживые — часто широко распространяются в глобальных СМИ с минимальной проверкой фактов и не анализируются, просто потому что журналисты считают действительную проверку сведений невозможной. Потому что они, очевидно, не могут позвонить в столицу (какая у Империи вообще столица? Дилан не может найти информацию об этом, сколько бы не пытался) и уточнить, что местные репортёры думают о произошедшем, или попросить их прокомментировать ситуацию — также, как не могут обратиться к «экспертам», доступные сведения которых в любом случае окажутся столь же ограничены. А ещё никто, кажется, не может в полной степени признать, что владеет имперским (террским?) языком настолько хорошо, чтобы действительно общаться, если с «той стороны» захотят поговорить. Вот неприятный факт. Изолированность Империи просто накладывается на это — и ложность каких-либо данных оказывается тяжело опровергнуть, даже если спустя какое-то время от показа программы по телевидению выясняется, что она неправдива от начала до конца. Люди привыкают к тому, что Империя странная — на грани нарушения прав человека и откровенной жестокости (в индексе свободы прессы у Империи последнее место, и это не просто так, Дилан уверен) и просто сомнительных фактов в духе поедания собственной одежды от голода (едва ли это достоверно, потому что желудок просто не может-), и им становится легко принимать на веру почти всё, о чём они в принципе слышат — потому что недостаток информации от внутренних СМИ и всё вот такое. Дилан читает, как показания беженцев являются одновременно и ключевым, и самым ненадёжным источником сведений в принципе — потому что ни у кого нет возможности доказать правдивость их слов; потому что личности перебежчиков часто скрывают для их же защиты (помогает, безусловно, «отлично»), что затрудняет проверку информации в трижды; и потому что они никогда не являются личностями, погруженными в какие-то существенные государственные секреты. Он видит мнения: политиков, которые утверждают, что беженцы не объективны в принципе, что семьдесят процентов их — безработные, зарабатывающие на продаже сенсационных историй, и что большая их часть (как те трое) — перебежчики из бедных приграничных районов, которые просто завидуют жителям более развитых регионов. Он слышит, как бизнесмены говорят, что они заявляют о себе в попытках обратить внимание на себя путём пропаганды; и как они критикуют то, что учёные и журналисты относятся к заявлениям сбежавших имперцев с большим вниманием, чем те заслуживали бы. Дилан вспоминает интервью женщины с зацензуренным лицом, которая тихо шепчет о том, что у неё не было денег даже на еду, и это бесконечно его злит. Примерно на этом этапе ему становится действительно интересно — не в рамках реферата, а просто — и он дописывает одиннадцатую страницу, думая, что сможет продолжить исследования после выпускного и вступительных. А потом в Империи начинается гражданская война, и это рушит всё. Потому что это оказывается правдой — и стирание памяти, и расстрелы, и то, что голубой цвет признают опасным для психики и запрещённым для использования на элементах одежды, когда он становится негласным символом повстанческого движения. Потому что «гигантский барьер вокруг» является не декорацией, а системой охраны, и люди умирают, просто пытаясь приблизиться к нему, а не выйти, но в итоге какое-то количество повстанцев всё равно ускользает и попадает на заголовки всех международных новостных пабликов и видео-платформ. Потому что имперцы говорят — одно и то же, хриплыми голосами и со взглядами одинаково заправленными до невозможности, про чипы, слежку, какое-то Сияние, комиссара Дейва и Райю. Потому что Дилану кажется, что его рекомендации во всех социальных сетях (из-за чёртового проекта) одновременно превращается в политический ад, состоящий из домыслов, слухов и кадров военной хроники, странным образом появляющихся в сети (почти на всех из них — грёбанные изувеченные дети, которые выглядят моложе его кузенов, и Дилана тошнит по-настоящему). Но от Империи до Иллии всё ещё остаётся двенадцать тысяч километров, и это значит, что ничего не меняется, несмотря на периодическое появление сведений оттуда в самых дальних концах новостных сводок. Родители Дилана всё ещё встают пораньше, чтобы открыть с утра пекарню и встретить первых клиентов, ребята из его школы остаются гораздо взволнованными соревнованием по баскетболу, чем «какой-то драмой на другом конце мира» (гражданская война в Империи — это больше, но Дилан не пытается объяснять, не снова), его пожилые соседки обсуждают цены на спаржу, а не попытку революции, а мистер Крайр как-то хлопает его по плечу в коридоре, просто напоминая, что до крайнего срока сдачи осталось две недели (потому что мистер Крайр, на грани какой-то абсурдной паники думает Дилан, тоже понятия об этом всём не имеет). Он опускает глаза в пол и говорит, что хотел бы сменить тему. Мистер Крайр разочарованно цокает языком — уточняет: «А я за несколько месяцев работы с вами уже успел подумать, что вы достаточно ответственны, чтобы не браться за дело в последний момент» — и Дилана пробирает отвращением к себе вперемешку с каким-то странным отвратительным стыдом. Он дописывает реферат по особенностям географического положения Канады за два дня, получает 89% за него, стирает историю поиска за последние три месяца и ставит на повтор в ютубе плейлисты с музыкой в надежде, что это поможет обновить ленту рекомендаций и запихивает проект по Империи в какую-то старую коробку из-под обуви, безбожно смяв его. Если родители Дилана и замечают что-то, они ничего не говорят. Он получает рекомендательное письмо — семестр заканчивается, и мистер Крайр оказывается более чем доволен его помощью, хоть момент с рефератом и сказывается на их отношениях несколько негативно (а ещё мистер Крайр по какой-то причине может влиять на решения директора Эмриса, и Дилан почти хочет составить какое-то древо власти, потому что ему кажется, что такими темпами главным в этой школе окажется какой-то уборщик). Родители дарят ему на Рождество достаточно денег, чтобы собрать компьютер — Дилан обожает их, серьёзно — и он просто... погружается в это, найдя в изучении программирования для вступительных и периодических игровых сессиях что-то достаточно успокаивающее. Начинает меньше пропускать школу — в выпускном классе время на научные конкурсы всё равно время тратить не хочется — и обещает даже прийти на вечеринку в конце весны, если там будет достаточно круто (Дилан говорит это в полу-сарказме, но он обдумывает приглашение, правда, а вот на матч по футболу между школами не приходит, как бы его не звали ребята из клуба). Детали об устройстве Империи и революции постепенно исчезают у него из памяти — Дилану почти стыдно за то, что он ничего не делает с этим, хотя мог бы, но он убеждает себя в том, что в мире вечно что-нибудь происходит (сколько там стран, под две сотни?). Дилан не жестокий, но держать в голове проблемы жителей каждого существующего на Земле государства — это путь к отсутствию ментального здоровья. В конечном счёте, к нему это не имеет никакого отношения. Он концентрируется на том, чтобы подтянуть физику (некоторые вещи из курса программы вызывают у него вопросы, но Дилан лучший ученик школы или проходил мимо?), правда заглядывает на вечеринку и сдаёт экзамены в Лаки Чармс, поступив на архитектора компьютерных систем и даже получив академическую стипендию, покрывающую первый год обучения (благодаря гранту от конкурса Дилану хватает денег ещё на три таких же, но он думает, что ему следует поискать работу на случай изменения ценовой политики и повышения курса доллара к V, просто на всякий случай). А потом он уезжает с материка, потому что Лаки Чармс расположен на островной части Хэнфорта, а не непосредственно в городе, заселяется в общежитие, переживает старт учебного процесса и внезапно оказывается уже на третьем курсе (потому что время правда летит как бешеное, когда чуть взрослеешь), и где-то посреди этого события революция в Империи заканчивается окончательным свержением правительства. Дилан старается не думать об этом — он игнорирует Дженну, которая вместе с волонтёрским центром собирает гуманистические поставки (медикаменты, одежду, канцелярию и детские смеси), то, как все вдруг начинают предавать этому гигантское значение, хотя буквально два года назад не старались даже вникать в то, что проблема Империи существует (и собственная реакция его невероятно злит, потому что они хотя бы делают что-то и стараются просвещать других студентов о том, что происходило, а Дилан предпочёл убежать, не став даже пытаться), и он даже не знает, с кем это можно обсудить. Боже, это так драматично — хотеть пообщаться по поводу ситуации, в которой он даже не пострадал по-настоящему. Дилан просто как всегда себя накручивает. Так или иначе, Карл — вечными рассказами о том, что именно Райя (это одна из представительниц нового правительства, теперь Дилан знает) сказала или о том, как эффектно выглядит механический протез генерал-лейтенанта Радана (он тоже занимает у власти какое-то положение, но Дилан не до конца разобрался, какое) — делу не помогает; как и то, что теперь Империя Алотерра пытается как-то коммуницировать с внешним миром. Этому способствует то, что комиссар Дейв, по-видимому, знает английский (и французский, как он успевает заметить по обрывку какой-то видеоконференции), и это странно, но никого из Сияния, похоже, не удивляет (в отличии от остальной части мира, потому что столько странных историй, вдохновлённых простым владением языком, Дилан в жизни не видел). Он просто надеется, что весь ажиотаж по этому поводу утихнет, и он сможет закончить третий курс, не вспоминая о выпускном годе в школе. Думая об этом, Дилан листает ленту и почти случайно заходит на официальный имперский канал, подписываясь на него и нажимая «получать уведомления о предстоящих трансляциях». В исследовательских целях. Да.

***

Кейт опирается на Калеба плечом (они сидят на одном до странности большом кресле-мешке близко-близко, но никто, кажется, и не против) и греет о кружку ладони, аккуратно сложив пальцы полукольцом вокруг гладких керамических стенок. Чай не горячий — не слишком, потому что сейчас они могут позволить себе регулировать температуру и добавлять в него молоко, мёд, корицу или почти любую из десятка растущих в Империи чайных трав; просто для удовольствия и потому что им хочется, и это почти не воспринимается излишеством. Почти — потому что Кейт всё равно ненароком думает о том, как меньше года назад им пришлось бы разводить кипяток или топить снег, чтобы получить воду, надеясь на собранную наспех систему фильтрации, и изображать, что этого достаточно, чтобы не есть ничего в течение следующих суток — и от мыслей об этом она до сих пор чувствует себя не до конца уютно. Калеб набрасывает на неё плед и зевает, когда Радан передаёт ему печенье. В комплексе прохладно. Во многом потому что такая температура требуется для поддержания наибольшей работоспособности Рехобоама и защищает его от внешнего перегрева — потому что комплектующие и без того выделяют избыточное тепло. Ким говорит — из-за несовершенства самой концепции эдмундиума (что-то о многосимвольных формулах и сложности синтеза), Райя винит во всём то, что Кэлхун теолог и математик (потому что открытый Эдмундом Теннантом состав близок к идеалу, а Ровоам — просто не инженер, программист или что-то отдалённо похожее), а сам доктор Кэлхун предпочитает игнорировать их обоих и озаботиться достаточным количеством охлаждающих элементов и наличием в бункере хорошей вентиляции. Кейт могла бы сравнить его действия борьбой с симптомами вместо сопротивления очагу проблемы по-настоящему, но это работает, так что она предпочитает сконцентрироваться на актуальных вопросах, отложив некоторые неудобства в пользовании Рехобоамом на потом. — HaloTerra Industries... — задумчиво произносит она, когда Лололошка, сидящий на краю стола в одном из утеплённых вариантов комиссарской формы, двигает к ней нарезанный кружочками лимон. — Вообще, если использовать самую краткую формулировку, можно сказать, что HTI — международная научная организация. Была ей раньше, по крайне мере. Кавински кивает и размешивает в кружке сахар. — И, формально, до сих пор является, — пожимает плечами Калеб, практически бесшумно открывая вафли. — Потому что большая часть сотрудников либо покинула компанию незадолго до второй мировой войны, либо умерла во время неё, — он разламывает вафлю надвое и отдаёт половинку Кейт. — И поскольку договариваться о роспуске было некому, когда государства-члены озаботились этим уже пару лет спустя, то у них не вышло подписать протокол о ликвидации. Он позволяет Ло вытащить из упаковки две вафли (одну тот вручает Радану, вторую — Кавински) и притворяется, что совершенно этого не видит. — Потому что Имморталис, в котором HTI была основана, на тот момент уже стал Империей и не поддерживал никаких контактов с кем-то извне, — проговаривает Лололошка как по учебнику, ничуть не задумавшись. — И поэтому она до сих пор есть где-то... в списках международных организаций. И доктор Кэлхун указан там как последний генеральный директор. Вообще, нам сильно повезло, что это было настолько давно, что никто до сих пор не заметил сходства между ним, Кимом, Райей и великими исследователями, жившими пару веков назад. — Не забывай, что у нас было буквально одно официальное видео, направленное на зарубежную аудиторию, — хмыкает Кавински. — И с момента его выхода даже суток не прошло. Не совсем правильно называть это «до сих пор». Калеб фыркает. — Сутки в мире глобального интернета — это много, — недовольно тянет Лололошка. — Не разрушай мою теорию. Радан наклоняется, чтобы забрать его пустую кружку и беззлобно хлопает товарища по голове. — К тому же, это не помешало некоторым людям пытаться генерировать какие-то абсурдные факты, так что, — Калеб делает глоток кофе, — то, что они пока не нашли на конференции или попавших в сеть обрывках записей намёки на него, — он красноречиво указывает на Ровоама, который раздражённо складывает руки на груди, — и не стали выяснять, прошла ли бы электронная версия доктора Кэлхуна тест Тьюринга, это большой успех. — Или пытаться определить, является ли Райя тем же человеком, который жил четыреста лет назад, или просто обладает схожей внешностью, — морщится Кавински. — Подтвердить одним существованием Кэлхуна то, что цифровизация сознания возможна, а потом не раскрывать способ её достижения? Люди алчны. Лололошка апатично смотрит на них обоих. — Звучит как очень быстрый способ умереть. Кейт чуть толкает его локтём (Лололошка легко касается её лодыжкой в ответ, и это почти превращается в борьбу) и достаёт ноутбук, чтобы проверить положение записи конференции, пока Калеб и Ровоам погружаются в гипотетическое рассуждение об особенностях картирования мозга. В конце концов, они приезжают сюда работать, а не пить чай с лимоном — хотя во втором пункте плана, конечно, есть плюсы — и, зайдя на официальный аккаунт Империи, Кейт ненадолго подвисает, когда видит, как иконка в шестьдесят три миллиона просмотров почти на глазах перетекает в шестьдесят четыре. Лололошка свешивается со стола (вместе с Раданом, который каким-то образом появляется за его спиной), и они вместе заглядывают ей через плечо и почти испуганно присвистывают, когда втроём обращают внимание на почти пятьдесят тысяч комментариев. — Это... модерируется? — уточняет Кейт через мгновение. Она помнит, что они обговаривали этот момент заранее, но от осознания того, что за ними наблюдает настолько большое количество людей, ей становится не по себе. — Да, — отзывается Ровоам, материализовавшись рядом с ней. — Рехобоам фильтрует сообщения в онлайн-режиме, параллельно с этим отслеживая информацию об особо сомнительных пользователях и публичных репостах. Я думаю, он предоставит краткую сводку о проделанной работе, если мы попросим. Лололошка отрывисто кивает и решает, что позже ему нужно будет это изучить. — Мы отвлеклись от темы, — замечает он, заправляя прядь отросших волос за ухо. — К чему вообще был вопрос о наших знаниях устройства HTI? — Потому что он является ключевым в плане понимания того, какие моменты мне требуется объяснять, — Ровоам мерцает, активируя щёлчком пальца (Лололошка уверен — исключительно ради любви к спецэффектам) один из настенных экранов. — Конечно, если вы хотите получить полноценную историю о происхождении этих чертежей и кое-чём ещё, а не просто набор слов. Радан кидает мимолётный взгляд на подоконник — это, на самом деле, всего лишь странное углубление в стене, потому что окон в подземном комплексе нет, но из-за неловкой оговорки Тори все как-то безоговорочно называют его так уже месяца три — где футляр с чертежами временно и стоит, и сонно качает головой. — Итак, как вам известно, — доктор Кэлхун указывает на, вероятно, древнюю презентацию (она написана на имморталийском? старо-имперском? Не то чтобы Лололошка углублялся, имплант всё равно позволял ему не чувствовать никаких неудобств с этим), высветившуюся на мониторе. — HaloTerra Industries изначально была неправительственной организацией, поддерживающий исследования во множестве областей сразу, несмотря на сравнительно небольшое количество задействованных учёных. Он делает несколько шагов по комнате, больше напоминая Лололошке до строгости собранного Радана во время обсуждения тактических и стратегических планов (и ещё — себя самого, но Ло больше хочется верить, что он взял эту привычку у него или Калеба, а не такого человека, как Кэлхун, спасибо). Учителя в его школе не делали так — по крайней мере, в тот единственный год, когда Лололошка посещал занятия в Империи очно — так что у него не до конца получается построить ассоциацию именно с учебным процессом, но мысли о боевой обстановке заставляют его сосредоточиться. — В дополнение к этому можно выделить, что основная часть руководства компании придерживалась нетипично прогрессивных для эпохи взглядов, — двигается Ровоам, когда на презентации появляются одна за другой фотографии Шарлотты Васкотт — счастливо улыбающейся женщины лет тридцати — и Долорес де Леон — смуглокожей кудрявой девушки чуть моложе; и почему-то вид их обеих кажется Лололошке отчаянно знакомым. Это не может быть так. (Он не знает, сколько времени будет продолжать обманывать самого себя). Когда Лололошку впервые находят в одном из лесов на южной имперской границе, ему, кажется, одиннадцать или двенадцать (почти двенадцать, Лололошка вспоминает, потому что это случается весной незадолго до даты, объявленной его днём рождения). Специальный полицейский отряд, отправленный в тот сектор для поисков одного из изобретателей, сбежавшего из под «опеки» Войда, натыкается на него исключительно волей случая, и Лололошка до сих пор не уверен, становится это в глобальном смысле благом или проклятьем — как для него самого, так и для Империи в целом. По собственным прикидкам он бродит по лесу в тот момент уже пару суток — дня три или четыре, наверное — и вкупе с отсутствием воспоминаний, исключая тревожные вспышки из лаборатории и операционной и фантомные боли, вопрос в принципе ставится о том, как он выжил; учитывая холодную весну, его возраст и наличие только толстовки, штанов, клетчатого шарфа и кроссовок вместо подходящей обуви и одежды. Поэтому первые встреченные люди — пусть они и сначала наводят на него оружие, затем цепляют наручники, а после какой-то мужчина (офицер Беннет, Лололошка только через несколько лет узнаёт его имя) довольно грубо хватает его за плечи и подносит к шее устройство считывания Рехо-чипов — воспринимаются сознанием Лололошки как надежда на спасение. Никого из отряда офицера Беннета не впечатляет наличие тощего ребёнка без формы в нескольких десятках километров от ближайшего поселения, но потом сканер не срабатывает, и начинается самое весёлое. Сначала эти люди громко спорят — модуль П.Е.Р.С.И.К. на тот момент, работает, кажется, не совсем хорошо, поэтому Лололошка не до конца понимает, о чём полицейские вообще говорят, — а потом оттаскивают его куда-то на лесную опушку, где передают другим дежурным сотрудникам. Затем — на следующий день уже — отвозят в находящуюся относительно рядом деревню, где вручают в руки сельской полиции до момента, пока не найдут того самого сбежавшего изобретателя (Довина? Баана? Лололошка не может вспомнить его имя), и это «пока не найдут» растягивается дня на три. Где-то параллельно с этим его кормят, выдают ему временное место для сна и в целом заниматься чем-то страшным не заставляют — после исследовательского центра и удушающего запаха медикаментов и хлорамина это кажется едва ли возможным — так что Лололошка решает, что почти всё здесь его устраивает. Примерно в это же время П.Е.Р.С.И.К начинает пытаться подключиться к внутренней имперской сети — раз за разом выдывая ошибку инициализации и пугая Лололошку до тошноты и удушья, потому что когда это случается впервые, он вообще не понимает, почему куча странных электронных табло перед его глазами начинают панически мигать красным — и функция автоматического перевода тоже активируется, наконец позволяя ему понимать, о чём окружающие люди говорят. На самом деле это сильно не помогает, хотя Лололошка определённо получает некоторое удовольствие, сперва продолжив притворяться, что до сих пор не различает звуков и букв (в каком-то смысле это и правда почти остаётся так, потому что голова у него первые несколько дней болит так сильно, что не находится сил встать с кровати). Во многом именно поэтому конкретных деталей он и не помнит — или помнит, но не может определить, например, было ли определённое событие до какой-либо даты или намного после. Условно, Лололошка знает, что в итоге его забирают из участка сельской полиции и доставляют в центральную детскую больницу Альт-Сити, где психиатр трактует его состояние как диссоциативную амнезию, к которой дополнительно накладывается некоторая степень истощения и прочие травмы, которых он успел нахватать, пока бесцельно бегал по лесу; и позднее Винс рассказывает ему, что такой диагноз ставят не сколько в реальных случаях заболевания, сколько чтобы обосновать последствия стирания в глазах неосведомлённых имперцев. Он проводит в больнице пару недель — семнадцать дней? да, кажется, так, — получая лечение за государственный счёт, пока те самые полицейские составляют иллюзию того, что он на самом деле всё это время мирно существовал где-то на окраине Империи. Калеб предполагает, что они просто не уверены, что Войд позволил бы кому-то выжить, если бы данные о человеке, чей имплант не воспринимался системами считывания, попали бы ему в руки. Закономерная на самом деле причина — в духе «вы разочаровали меня и не оправдали возложенного на вас доверия, такая судьба ждёт всех, кто осмелился подвести Империю» — и не лишённая оснований, потому что в годы гражданской в регулярной армии расстрел ожидал бы любого офицера, решившего нарушить приказы командования (и раз это было так, никто не мог утверждать, что Войд не занимался таким и раньше). Лололошка не думает, что когда-нибудь у него появится возможность узнать, является ли это правдой. Так или иначе, какой-то невролог в итоге настраивает его имплант так, чтобы внутренний модуль мог подключиться к главной сети, без необходимости... вживлять в организм что-то ещё. Его врача зовут Энария — это взрослая (почти пожилая наверное? Лололошка не уверен, где именно проходит в его сознании эта грань) женщина, в практике которой много опыта работы именно с такими... устаревшими, как она говорит, чипами. Тогда же он получает документы на имя Дейва, номер и направление в один из воспитательных центров в Альт-Сити — аналог, Лололошка предполагает, детского дома, потому что до его четырнадцатого дня рождения — когда он мог бы получить алгоритм — остаётся чуть больше двух лет. Затем его традиционно выписывают из больницы, выдают ему один комплект формы — стандартной, с серыми вставками, — и отправляют жить под руководством воспитателей в место, где к детям относятся с чуть повышенной строгостью (это едва ли может быть совпадением, но Лололошка не злится, ладно). И если изначально он и едет туда под надзором полицейского с мыслями о том, что неплохо было бы попробовать найти друзей и дом, то чуть позже Лололошка замечает, что его имплант почти разумный. А потом он читает несколько книг о программировании, исследует разные виды чипов, представленные в историческом музее Альт-Сити, зарывается в код внутреннего модуля и впервые встречает Райю-Прайм. Тогда всё идёт под откос по-настоящему. У Райи тоже нет воспоминаний — ни в самом начале, ни тогда, когда Лололошка тайком от основной компании повстанцев забирается в бывшие бункеры и лаборатории HTI в поисках сведений о катастрофе четырёхсотлетней давности, данных об истинном происхождении Империи и карт памяти; ни в тот раз, когда она впервые открывает глаза в теле Райи Абер — никогда больше. Это сухая абстракция файлов, видеозаписи с камер и треснувшие фотографии в рамках — Райя Абер и Шарлотта обнимаются, стоя где-то в научном корпусе; Ровоам накрывает её клетчатым пледом; Эдмунд, Ким и Долорес показывают языки друг другу, словно малые дети — это целая жизнь, которая Райе-Прайм если и принадлежала, то в другой версии реальности и недолго. Потому что в их Райе от Райи Абер — внешность, слепок личности и ничего кроме, потому что их Райя — больше, чем оболочка учёной, которая однажды приложила руку к созданию самого могущественного в мире топлива, и ей не нужны чужие воспоминания для этого. Её ситуация почти ничем не напоминает обстоятельства, в которых оказался Лололошка, но они похожи. Этого оказывается почти достаточно. Так или иначе, Лололошка знает, что исследовательский комплекс, тревожные кошмары о котором — это процесс вживления внутреннего модуля, и он не должен быть страшным, но Лололошка не то чтобы влияет на то, что ему снится, ладно? — порой приходят к нему ночами, принадлежит HaloTerra Industries. Он специально уточняет это у Кима — потому что конкретное здание, как Лололошка успевает выяснить, давно снесено, а операционная, воспоминания о которой самые яркие, не является местом, по которому в можно определить принадлежность к организации в принципе (покажите ему человека, который из десятка одинаковых белых комнат выберет правильную, давайте), — но, если честно, к подобному выводу прийти можно и чисто технически. В том плане, что генетически сходных ему людей — кроме Райи — в Империи просто не существует, его имплант считается улучшенной версией прототипа, созданной или больше четырёхсот лет, или собранной по уцелевшим неизвестным образом чертежам такой же древности, а на этом импланте — решающий довод! — находится Райи-Прайм. И это... вызывает вопросы, потому что,  рассуждая таким образом, Лололошка склоняется к мысли, что тоже должен был пережить гибернацию и оказался на свободе по какой-то странной ошибке — если такая ошибка вообще была возможна с настолько защищённой системой. Но крио-капсула с Райей была надёжно спрятана в недрах Рехобоама, и пусть Лололошка не знал, где спал Ким (потому что он проснулся... из-за действий самого доктора Кэлхуна лет пять назад? так, наверное), он был уверен, что Ровоам по-своему заботился о том, чтобы Киму ничего не угрожало. А ещё очнувшимся от гибернации нужна была реабилитация. И это плавно подводит его к следующему вопросу, потому что в глазах Лололошки хронология событий (ну, если избегать дат и каких-то избыточно длинных моментов) выглядит как очень сомнительная история. В смысле, да, там были учёные, которые работали над разными совместными проектами — и даже над космической программой, как выяснилось — и создали сверхмощный эдмундиум, который  быстро превратился в самое эффективное топливо и послужил... не в самых гуманистических целях многим военным, потому что дата выведения его формулы выпала на сороковые годы двадцатого века. Параллельно с этим часть сотрудников HTI решила, что обладают достаточным могуществом, чтобы сыграть в бога (это неточно!! они с Райей ещё до гражданской пытались составить адекватную структуру событий, но ни к чему достаточно логичному не пришли) — и в комплексе произошло что-то вроде череды случайных смертей, после которой в живых остались Ровоам, Долорес и полуживые Ким вместе с доктором Абер (сумасшедшая, наверное, выдалась ночка), а потом — поиск людей, которые не умерли бы при попытке вживления им модуль П.Е.Р.С.И.К; и... что-то ещё, но Лололошка понятия не имел, что именно. И как раз в этом и заключается основной нюанс, потому что у Лололошки есть все основания полагать, что кто-то вытащил его из крио-капсулы как минимум за несколько лет до того, как он встретил в лесу отряд полиции. Он не мог отрицать, что осознание этого факта было чертовски подозрительным и не в меньшей степени пугающем. И интересным с исследовательской точки зрения. Возможно он бы решил загадку своего происхождения быстрее, если бы у него были какие-то внешние источники. Он прислоняется ближе к стене, прикрывая глаза — мерный голос Ровоама звучит почти убаюкивающе, пока сам Кэлхун повествует как раз примерно о том, о чём Лололошка думает (практически — сам он знает почти обо всём только потому, что раньше уже обсуждал с доктором это), и Кейт легко касается его плеча. — Можешь поспать, если думаешь, что отключаешься, — тихо говорит она, и Лололошка моргает в попытке воспринимать её слова. О, поспать, да. Поспать звучит хорошо. Это последнее, о чём он думает перед тем, как проваливается в темноту.

***

Онлайн-встреча проходит хорошо. Даже «отлично», если с натяжкой — они заранее обговаривают платформу для видеоконференции, тестируют оборудование, интернет-соединение и программное обеспечение, определяют ключевые вопросы и представляют его — как Дейва — в роли переводчика-синхрониста с их стороны. Ровоам присваивает каждому участнику (сидят на встрече с их стороны в итоге Райя, сам Лололошка и Калеб) идентификатор и уникальную ссылку для входа; Шерон и Кейт через шифрованный канал наблюдают за обстановкой, а ещё они за несколько дней договариваются с WE Welfare о записи конференции и составлении официального протокола. Если те и хотят копнуть глубже — в сторону, например, обсуждения фактов привлечения несовершеннолетних к участию в боевых действиях, — то пока это откладывается на потом. Вместо этого они говорят о программах реинтеграции и гуманитарных поставках — переводчик с той стороны в какой-то момент использует устаревшее слово, которое звучит как «рабство», и Кавински в коридоре хохочет, — а после официальной и пояснительной частей переходят к более насущным вопросам: в духе реализации проектов по образованию, медицине и жилищному обеспечению. Аккуратно — потому что Райя в первую очередь хочет показать, что их страна ориентирована на поддержку граждан, а не что-то другое, а в системе WE Welfare на первое место ставится проверка прозрачности её действий (в ещё соответствия этих действий этическим нормам), но в целом диалог звучит так мягко, как только возможно. Почти подозрительно — Шерон пишет об этом на выделенную линию и Кейт отвечает ей что-то в процессе — и Лололошка держит нейтральное лицо, когда представитель организации говорит им о планировании бюджета и определении зон приоритетного вмешательства. Какое-то мерзкое чувство скребёт у него под затылком. Он не может сказать, какое именно. На самом деле, чуть ранее — пару месяцев назад, когда вопрос возраста Лололошки в принципе возникает впервые, — они выстраивают стратегию поведения, позаботившись о том, чтобы она была адаптивна не только под его случай, но и в целом под все подобные инциденты. В годы революции Империя не раскрывает широкому кругу лиц что-то кроме его имени, номера и списка правонарушений — ладно, значительного списка, Лололошка готов признать это, — а ещё пары фотографий с боевых точек, где даже черты его лица угадывается с трудом из-за обмотанного вокруг головы чёрного шарфа. Калеб предполагает — из-за того, что выставлять заведомо несовершеннолетнего главными объектом для ненависти вообще не звучит дальновидно, а для поиска информации о последнем местонахождении комиссара Дейва не нужно быть осведомлённым о дате дня его рождения. В принципе, звучит как разумный план. Райя частично с этим согласна — она не обрисовывает свое «частично» в конкретный ответ, но никто не требует от неё уточнений, — а Радан пожимает плечами и говорит, что большинству имперцев и без листовок о розыске известен его истинный возраст. Не с позиции лидера восстания и всего остального — просто потому что учебный год в тот момент, когда Лололошка проходит школьный выпускной курс, заканчивается двадцать седьмого марта, а в следующий понедельник, тридцатого числа, стартует процедура распределения алгоритмов (а чуть за ней — назначение на должность, выпавшее тогда на тринадцатое апреля). Когда он вместе с бывшими одноклассниками клянётся в верности стране на площади у Башни Света, до его четырнадцатого дня рождения остаётся чуть больше двух недель, и это официально закрепляет Дейва как самого молодого комиссара в истории Империи. Во многом потому что этот алгоритм гораздо чаще предлагают имперцам как повышение или должностной перевод, причём зачастую по рекомендации кого-то сверху, а не благодаря методичному расчёту оценивающих систем. Лололошка не до конца понимает, что именно заставляет программу посчитать, что он подходит для подобной задачи (он склонен думать, что тот проект, который они делали с Тори, но это в любом случае никогда публично не оглашалось), но это происходит, и он просто... адаптируется, наверное, легко втянувшись в дополнительные обучающие курсы и теорию управления с поддержкой Райи и своих друзей. Это — вкупе с тем, что Лололошка контактирует со множеством соседних поселений для каких-то бартерных или коммерческих сделок, мелькает на церемониях награждения (вслед за которыми следуют ознакомительные экскурсии), сам выходит в поля или теплицы, чтобы помочь со сбором культур и тем, что название населённого пункта, в котором были выращены фрукты и овощи, указывается в магазинах Альт-Сити (для поддержания естественной конкуренции) —  делает его фигуру даже в дореволюционное время узнаваемой. Имперцам не нужны розыскные плакаты с его возрастом или внешностью, потому что они и без них знают, как он выглядит. Зато они хорошо продаются за рубеж. Что, в общем-то, и приводит бывших глав революционной армии к способу избегания определения собственной идентичности. Временному, потому что решение отказаться от обсуждения какой-либо личной информации на официальных пресс-конференциях (во множественном числе, потому что их ждёт ещё явно не одна и не две) не может долго работать; но пока это выход, и они прибегают к нему, используя факт того, что любая их медийность сейчас — в целом один большой инфоповод. «Империя вышла на связь» и «Новое правительство сделало публичное заявление» гремят громче всех прочих новостных сводок — даром, что Кейт в компании Ильстебана и остальных программистов несколько месяцев не покладая рук работает над юридическим бэкендом и даже забирает в свою компанию Хейли, чтобы помогала с алгоритмизацией, — и пресса вгрызается в это, с восторгом ожидая разгорающегося скандала. Прямым текстом о том, что они «некомпетентные захватчики власти» рискует заикнуться только три или четыре откровенно желтушных журнала, пусть намёков подобного содержания оказывается значительно больше (узнав об этом, Лололошка с огромным удовольствием взламывает дата-центр и находит там кое-что ещё более интересное, направляя в Рехобоам команду о составлении протокола 993-LD), но этого оказывается достаточно, чтобы посеять в СМИ смуту, и он наблюдает за расколовшимися мнениями, раздумывая над дальнейшей поведенческой стратегией. Империи Алотерра необходимо исключительно позитивное освещение. Именно поэтому они и собираются вести диалог с гуманистической организацией. Переводчик WE Welfare — организация указывает его данные в анкете, которую Райя получает по официальной электронной почте — оказывается пожилым мужчиной, ранее даже участвовавшим в производстве какого-то документального фильма о жизни имперцев (снятого, по прикидкам Радана, в десятых годах и основанного на показаниях беженцев ещё лет за тридцать до начала войны). Какой-то особенной причины интересоваться Империей у него не обнаруживается — Рехобоам, возможно, проникает в пару баз данных в поисках его биографии, но это вина плохой системы защиты, ладно? — а уровень знания террского оказывается достаточно высок, чтобы получить эту должность, так что Лололошка просто делает у себя в голове пометку насчёт него, чтобы разобраться во всём позже. Наиболее любопытным ему кажется факт того, что Аргус Пендрагон не живёт в Канаде, где в основном WE Welfare базируется, и кажется, не был связан с компанией до событий революции и гражданской. Что, впрочем, само по себе не такое уж исключение — организация международная и большая, а привлекать к делу сторонних специалистов не странно, особенно, учитывая видео-формат встречи, и тот факт, что людей, владеющих террским на подходящем уровне, в принципе не так много, — но что-то в этом кажется Лололошке подозрительным. Или он слишком много думает. Наверное, это не очень удивительно. Так или иначе, они — точнее, в основном Шерон, приехавшая вскоре после завтрака, — также подготавливают несколько отчётов и документов, а Хейли скидывает в рабочую группу модели презентаций для голографического проектора, на которые по представлениям Лололошки могло уйти часов от десяти до двенадцати. Вместе с ними Хейли также присылает совместную с Тори и её лечащим врачом фотографию — точно, её же скоро выписывают — и пишет, что должна будет провести с Шангрином и прочими культистами остаток дня, но обещает быть на связи, если кому-то из них это действительно потребуется. О кровавое солнце, храни Хейли. Лололошке иногда кажется, что они её не заслужили. В любом случае, до начала встречи каждый из них успевает найти, чем заняться. Ровоам спускается в лабораторию (туда, где в годы существования HTI функционировал отдел научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ), Винс опять закапывается в учебные материалы, вернувшись к амфитеатру кресел в конференц-зале, Кейт остаётся в центре управления вместе с Калебом — они просматривают подготовленные файлы и собираются, кажется, учесть каждую бюрократическую условность и распланировать все аспекты защиты, а Шерон с Раданом разбирают документацию, количество которой резко увеличилось после вчерашней конференции и могло бы загрузить весь юридический отдел (если бы он у них был) на тысячу с лишним процентов. Лололошка на какое-то время присоединяется к ним (Ровоам через гарнитуру говорит ему, что столь резкий прирост мог бы обойтись в месячный бюджет какой-нибудь крошечной европейской страны) — часов, наверное, на пять или шесть, — но в итоге сползает в бывший отдел НИОКР, где переключается на просмотр отфильтрованных Рехобоамом файлов после непродолжительного разговора с Кэлхуном. Вычислительных мощностей суперкомпьютера в значительной степени хватает, чтобы распознавать и собирать если не все, то большую часть касающихся Империи публичных высказываний со всего интернета — и поскольку теперь у них есть... стремление, по крайней мере, вывести государство из тени неприступности и нескольких столетий террора, они также пользуются этим для анализа данных (и кое-чего больше, но это государственная тайна и вообще никакая не правда). В общем, Лололошка абсолютно оправданно использует Рехобоам, чтобы направлять официальные запросы на удаление несоответствующей законодательству информации частным лицам и СМИ, зарываться в телеграм-каналы со снафф-видео и треш-контентом, и постигать глубину интернета. Он пока не решает, напуган этим или находится в состоянии, представляющим собой что-то между отвращением к людям и абсолютным восхищением. Так или иначе, к последней задаче после завершения конференции он и возвращается, перед этим заглянув на кухню в поисках или консервированной каши, или упаковки галет. В шкафах обнаруживается всё сразу, а на самой кухне — Скирс, Финдер и Дэрри (бывшую наблюдательницу в их компанию заносит на четвёртый месяц гражданской, когда из Альт-Сити выбраться становится невозможно из-за блокады, а его поселение начинает напоминать скорее руины, чем что-то жилое) — и Лололошка ненадолго задерживается там, чтобы уточнить, почему именно курсанты из дивизии Скирса каждый раз охраняют вход в наружную часть лаборатории. В смысле, Лололошка был тут за последний месяц раз двенадцать (семь из них — через канализацию, да, что вы сделаете ему) и за весь сентябрь не успел встретить никого другого. Он не мог отрицать, что ему было немного любопытно. Выяснив, что дело было в своеобразном способе наказания — кто-то из курсантов в порядке эксперимента попытался сделать что-то с растворителем, строительным степлером, парогенератором и взрывчаткой, вышло не очень, но остальные своего выдавать отказывались с отчаянным боем — и рассмешив этой историей Дэрри (порой она притворялась легкомысленной, но Лололошка знал, что до наблюдательской должности её алгоритм был как-то связан с эксплуатацией нефтегазовых скважин, и одно только это показывало, что в действительности нечто острое в её глазах было чем угодно, кроме наивности), он желает Финдеру приятного аппетита и движется в сторону лифтов, активируя полупрозрачный интерфейс П.Е.Р.С.И.К. Скирс пишет ему, что на самом деле знает о личности нарушителя спокойствия в том конкретном взводе (у него буквально есть чуть урезанный доступ к Рехобоаму, Лололошка удивился бы, если бы тот, как генерал-майор, этой информацией не владел вовсе), но перед вступлением в караул у лаборатории курсанты оказываются обязаны пройти курс техники безопасности — на случай необходимости оказать помощь при возникновении непредвиденных обстоятельств в отделе НИОКР. А ещё это нудная работа (работа, не алгоритм, больше нет), единственным плюсом которой является мимолётный шанс увидеть кого-то из командования ближе, чем на публичных выступлениях или военных смотрах. Если курсанты Скирса и оказываются недовольны таким положением дел, они благоразумно ничего не говорят. Это в любом случае — Лололошка предполагает, что когда каждый побывает в наряде хотя бы дважды, но правила тут не только он устанавливает — когда-нибудь закончится. Подумав об этом, он кивает сам себе, на ходу отписывая Скирсу сообщение в духе: «ок, держи меня в курсе», и перешагивает через две ступеньки, благодарно качнув головой Рехобоаму на уже приветливо открытые двери лифта. Ему не очень хочется говорить — онлайн-встреча растягивается почти на пять с половиной часов, несмотря на заранее обозначенный список вопросов для обсуждения и установленные нормы взаимодействия — поэтому Лололошка почти не удивляется, когда лифт тянет его в выделенную персональную комнату, а не на этаж, раньше отведённый под тестирование продукции, и теперь служащий тренировочным залом, или в секцию бывшего патентного бюро HTI. Кажется, Рехя не считает его утреннюю получасовую дрёму полноценным сном. Ну что же. Он просто пока ещё не разбирается. Активировав гермодверь ключом доступа — даже в спальне, серьёзно, — Лололошка делает несколько шагов и падает на кровать, не снимая рабочей одежды и вытаскивая ноутбук откуда-то из-под подушки (секунду он думает, откуда тот вообще взялся, но тут же вспоминает, что сам оставил технику здесь, когда Радан донёс его полусонного сюда утром). Время плавно движется к пяти часам, когда он трёт лицо и погружается в алгоритмы поиска и перекрестной верификации информации из странных нелегальных баз. Лололошке кажется, что такими темпами он начнёт разбираться во всех этих компьютерных штуках лучше, чем в сотнях сортов агрокультур. Какой кошмар. Калебу понравится. Погрузившись в рабочий процесс, Лололошка успевает попросить Рехобоам запустить сравнение баз данных, которые их полиция и иностранные сообщества накопали на подпольную международную сеть, торгующую людьми. Параллельно с этим он отсеивает дубли и объединяет повторяющиеся блоки, а ещё группирует сведения по источникам (там есть исследования Род-Айлендского университета, данные с серверов ООН, оценки международной организации по миграции и ещё куча всего), формируя краткий отчёт в виде таблицы и скидывая его на выделенный канал Шерон. Не так давно Сияние начинает программу реинтеграции беженцев — возвращения гражданства в ускоренном порядке и всего остального, — позволяя выехавшим во время военных действий имперцам законным образом вернуться домой. Примерно в это же время Нахаш (Лололошка не знает, из собственного интереса или из-за привычек, возникших из-за бытия наблюдателем) подаёт в Рехобоам запрос об отслеживании положения бывших имперцев в целом — потому что информация никогда не бывает лишней — и тогда же натыкается на сведения о похищениях, контрабанде и принуждении к выполнению трудовой деятельности. С этим сталкиваются далеко не все беженцы — очень небольшой процент, если прятать людей за статистикой цифр — но это жизни, а количество бывших граждан, подвергшихся какому-либо мошенничеству или ставшими жертвами других преступлений, всё ещё оказывается неоправданно высоко, и Лололошку это откровенно злит. Не только его: никто, очевидно, не оказывается в восторге — потому что Империя даже в худшие годы была страной с сомнительной законодательной системой, но не местом одобрения буквального рабства — так что Райя публично выражает их беспокойство об этом и гарантирует необходимую поддержку и помощь в расследованиях, а также готовность обеспечить вернувшимся на родину пострадавшим медицинскую помощь и иные необходимые вещи. Это работает — не так хорошо, как хотелось бы — а ещё во всю эту сомнительную историю остаются вмешанными какие-то представители мирового правительства, крупные компании и прочие чрезмерно богатые политики и предприниматели, так что они планируют захватить много власти и провернуть операцию по вызволению своих (и не только, но это условности) людей относительно тайно и лично. Наверное, лицемерно выделять в этом плане кого-то конкретного, когда все вокруг страдают одинаково, но Лололошка не думает, что ему хватит сил на мировую революцию. Он сидит со систематизацией данных минут сорок, внутреннее благодаря наличие ИИ под рукой и имплант, искусственно позволяющий ему оставаться предельно сконцентрированным на протяжении и работы перед онлайн-встречей, и самой встречи, и сейчас тоже (потом Лололошке предстоял откат в виде головной боли, но это было ещё не скоро, так что можно сказать, что не страшно), когда Рехобоам предупреждает, что Райя находится на одном с ним этаже. Хм. Это не совсем его этаж — просто здесь располагаются только лифты, помещение техобслуживания суперкомпьютера и две жилые комнаты, в одной из которых традиционно остаётся Лололошка, а другая раньше принадлежала Долорес и служит сейчас гостевой — так что он скатывается с кровати, опуская крышку ноутбука, и торопливо движется к гермодвери. Райе всё ещё тяжело ходить из-за не до конца пройденной реабилитации после сна в крио-капсуле (она продолжает пытаться делать это с упорством человека, чей интеллект сыграл одну из решающих ролей в их победе, и с учётом достижений современной медицины грозится к лету добиться успеха), и Лололошка предполагает, что если она решает спуститься к нему, а не написать на выделенную линию, то вопрос звучит достаточно серьёзно. — Рехобоам предупредил меня, что ты откроешь дверь, — внимательно смотрит на него Райя и тепло улыбается. — Я могу зайти? Лололошка облокачивается на стену и отражает её жест в ответ. — Ты можешь не спрашивать о таких вещах, — фыркает он, моргая и переводя полупрозрачный интерфейс П.ЕР.С.И.К.-а, куда ИИ выводит проценты статистики, в невидимый режим. — Что произошло? — Вообще, ничего серьёзного, — Райя аккуратно садится на край его кровати, когда Сильвестр — он пришёл сюда ещё раньше, чем Лололошка, и до этого мирно дремал под стулом — запрыгивает к ней на колени. — Кроме того, что Ильстебан и Дэрри обвалили новостные сайты, но они уже сделали задержку в полсекунды по переходам по соцсетям и держат сервера, отслеживая увеличение перекрёстных ссылок. Переходы тоже анализируют, — уточняет она, видя, как Лололошка в молчаливом жесте приподнимает бровь. — У них в целом есть вариант переключиться на дублирующий спутниковый канал в крайнем случае, так что я бы предпочла не беспокоится. — Причина информационной войны? — отзывается Лололошка, двигаясь и активируя интерфейс П.Е.Р.С.И.К.-а, чтобы оказаться внутри системы. Некоторое время он наблюдает, как кто-то (Ильстебан и Дэрри? Кто-то ещё из незанятых в пять утра программистов?) ловко подтасовывает юридические сведения, регулирует комментарии в новостных изданиях и порядок выдачи хэштегов. — Ого, они и информацию на сайтах правозащитников форсируют. — Не только, — насмешливо хмыкает Райя, и в её глазах горит какой-то кровожадный огонёк. — Причины всё те же, на самом деле. В сети активировалась очередная группировка, поддерживающая взгляды бывшего правительства, с полчаса назад вбросившая в сеть файлы соответствующего содержания, и ребята решили разобраться с этим... жёстко. Ровоам следит, чтобы они не натворили глупостей, поэтому можешь не переживать. Лололошка выскальзывает из системы — в общем-то, никому из виновных в происходящем и правда не нужна его помощь — и медленно качает головой. Никто из них не говорит, что произойдёт, если кто-то установит имперцев в качестве ответственных за данный инцидент (не установит, потому что одного только существования Рехобоама достаточно), но ему всё равно кажется, что это не очень ответственный подход. И, возможно, ему просто тоже хочется поучаствовать в чём-то таком. Хм. — Пусть они сделают всё так, чтобы нам потом это не аукнулось, — сдаётся он и расслабляет плечи. Лололошка не сомневается, что примерно такую стратегию действий Ильстебан с Дэрри и планируют. — Так или иначе, Калеб уже выехал в Омен-Сити для следующего публичного выступления, а Кейт заканчивает дела с аккредитацией журналистов, — информирует он Райю на всякий случай, не будучи уверенным в том, что она отслеживает их перемещения. — Радан и Шерон пока заменяют нам юридический отдел, Хейли заглянет в штаб завтра, — он замолкает на долю секунды и тут же исправляет сам себя. — Сегодня ближе к десяти утра. Через пять часов? Винс не вылезал из конференц-зала до сих пор. Райя кивает, поправляя ободок нейроинтерфейса, заменяющего ей полноценный имплант — Лололошка предполагает, что рано или поздно все в Империи перейдут на них, потому что проще в обслуживании и операций не надо, хоть и обходятся они чуть дороже — и отсылает какую-то команду в Рехобоам. Зная Райю, он предполагает, что это может обозначать как то, что какой-то из сконструированных исследовательским отделом роботов принесёт Винсу торт в коробочке, так и то, что умные душевые системы в комплексе внезапно решат, что участники Сияния должны ощутить на себе все прелести закаливания. Думая об этом, Лололошка съёживается и глядит на неё, прикинув ещё штук пятнадцать вариантов и из-за всех сил надеясь на самый безобидный. В ответ Райя посылает ему невозмутимую улыбку. — Если честно, — осторожно начинает она, — я не это с тобой хотела обсудить. В её голосе есть что-то непривычно обеспокоенное, наверное, и Лололошка шевелится, садясь так, чтобы смотреть на неё прямо. Ему известна, кажется, любая из сотни тысяч её интонаций (с поправкой на то, что раньше они звучали из войс-банка пет-ассистента), и поэтому не может до конца отделаться от странного ощущения неправильности. В смысле, Лололошка знает, что Райя волнуется о нём (как и о Кейт, Радане и всех остальных тоже), но он просто привык видеть её собранной и решительно говорящей всё, что приходит в голову, а не пытающейся подбирать слова. — Мне становится неуютно, когда ты начинаешь вести себя вот так, — честно признаётся он, обхватив руками подушку. — Что у нас на повестке дня? Райя щурится. — Тогда в сторону это, ладно, — заключает она, доставая из кармана лабораторного халата планшет и вытряхивая оттуда голографическую модель мозга с помощью программы моделирования. — Считай, что профдеформация. Лололошка смотрит, как она подсвечивает отдельные зоны стилусом — гиппокамп, гипоталамус и миндалевидное тело? — и заставляет модель вращаться, чтобы он мог изучить её со всех сторон. — Во-первых, — произносит Райя, выводя также голограмму модуля П.Е.Р.С.И.К. — В планах на выходные и следующую неделю главным пунктом является необходимость решить до конца проблему с имплантом. Этим действительно следовало заняться гораздо раньше, и мне очень жаль, что фокус внимания сместился на твоё состояние только сейчас. Это не то, чему следовало бы произойти. А. Значит, сегодня у них этот разговор. — Не думаю, что тебе следует извиняться, — полупрозрачный интерфейс перед глазами Лололошки моргает, чтобы уведомить, что соотнесение баз данных завершено на двадцать процентов. — В плане... вы не всевидящие, а ещё у всех нас много работы, и я сам принял решение не говорить кому-то о кошмарах или чём-то таком, потому что это не был подходящий момент, так что вы в любом случае не могли узнать, если что-то было не так. — Вопрос твоего здоровья — это не о «подходящем» или «неподходящем» моменте, — твёрдо говорит Райя. — Вне зависимости от того, есть ли у нас требующие концентрации дела в духе конференции. Ты поставил бы безопасность Тори или Нахаша ниже каких-то юридических вопросов? Лололошка мрачно щурится. — ...нет, — против воли признаёт он и скрещивает на кровати ноги. — Это не то же самое. Райя скептически качает головой. — К данному тезису мы ещё вернёмся, — комментирует она, настраивая что-то в программе. Звучит почти что угрожающе. Заглянув Райе через плечо, — голограммы висят прямо перед ним, но процесс их активации в любом случае интереснее итоговой демонстрации, — Лололошка коротко зевает и наблюдает, как она достраивает симуляцию. Переключаться на обсуждение около-рабочих моментов ему гораздо больше нравится. — Технически, твоё устройство — это краниальный нейрошунт, — Райя тыкает на планшет, чтобы вывести определение этого термина ему на внутренний модуль. — Точнее, самая передовая на момент погружения профессора Абер в гибернацию модель лимбического импланта. Гипотетически, он должен позволять тебе получать информацию в виде готовых воспоминаний и использовать электронные устройства как дополнительные полушария мозга, и, фактически, так и работает, но с рядом ограничений и условностей, на которые при проектировании никто не обратил столько внимания, сколько следовало. Ради интереса Лололошка перехватывает управление и разгоняет модель мозга до скорости в несколько сотен километров в час. Райя трёт переносицу с выражением абсолютного спокойствия. — Разве доктор Кэлхун не должен был иметь что-то похожее? — рассеянно тянет он, возвращая настройки на место. — В то время, когда он ещё был... биологически жив, в смысле. По крайней мере, мне кажется, что посредством чуть иначе сконструированной модели П.Е.Р.С.И.К.-а и пары сопроцессоров можно было бы оцифровать своё сознание. Наверное. Я никогда не пробовал. — Вероятно, да, — пожимает плечами Райя. — У меня нет сведений об этом, но ты можешь запросить у Рехобоама журнал исследований или расспросить самого Ровоама, если тебе захочется узнать больше. У Райи Абер, скорее всего, тоже был такой. Она двигает рукой, указывая на собственный висок — чисто из символизма, потому что имплант в её организме (тоже краниальный нейрошунт, но другого плана) вживлялся в совершенно другое место и работал скорее по принципу съёмного картриджа, — и иронично улыбается. Они не говорят много об этом — не после революции, когда всё становится относительно ясно, — но Лололошка знает, что модель, использованная четыреста лет назад профессором Абер, предназначалась только для хранения части воспоминаний о проекте, а не сохранении личности в целом. Характер Райи-Прайм во многом сформировался сам по себе: стихийно, на основе того небольшого слепка сознания, оставшегося в глубине файлов, и с лёгкой руки Лололошки, постоянно ввязывающегося в каждую возможную неприятность (а позднее — благодаря отзывчивости Тори, колким фразам Нахаша, упорству Кейт, решительности Радана и всему Сиянию в целом). Вероятно, это не было бы так, если бы Райя изначально не была человеком — Лололошка вроде как знал, что действительные нейросети в основном не строят самостоятельных суждений и не могут в прямом смысле учиться, просто перерабатывая одну и ту же информацию раз за разом. Он периодически задумывался над тем, является ли Рехобоам обратным примером — всё же у него была какая-то сознательность тоже, — но суперкомьютер был тоже своего рода построен на убеждениях доктора Кэлхуна, так что Лололошка решил отложить поиски разумной механической жизни на потом. Возможно, некоторые пет-ассистенты могли бы... Так, они обсуждают импланты, а не ИИ, стоп. Что-то его немного занесло. — М, — согласно кивает Лололошка, оставляя в интерфейсе П.Е.Р.С.И.К.-а пометку про журнал исследований и более точное изучение процесса оцифровки мозга. — Ты сказала, «окончательно решить проблему»? — он вытягивается на кровати и фыркает, когда Сильвестр перебирается на его грудную клетку. — Есть подвижки? Райя устало морщится. — Только номинальные, — она щёлкает стилусом, раскрывая таблицу данных по активности мозга. — Мы обсудили это всё с Кимом и сошлись на мнении, что пробовать применять нейролептики, транквилизаторы или оксид азота в твоём случае будет просто опасно, потому что неизвестно, как организм в принципе воспримет такую нагрузку, особенно с учётом... всех предыдущих экспериментов. Лололошка не уверен, что это в полной мере следует называть экспериментами — хотя бы просто потому что у него это слово до сих пор ассоциируется с жуткими лабораториями Войда, а не тем, чем занимаются условные Ильстебан или Ким, — но в целом замечание звучит уместно. — Так что по предварительным планам провести ряд контрольных исследований и зарыться в код импланта, чтобы деактивировать функцию, отвечающую за эту... пародию био-защиты, — медленно выдыхает Райя, ободряюще ему улыбаясь. — Только после того, как мы просчитаем все риски и последствия, и исключительно с твоего согласия, конечно. — Но ты бы настоятельно рекомендовала? — отзывается Лололошка, тут же издавая возмущённый звук, когда Райя щёлкает его по голове. — Пока я рекомендовала бы всё, кроме оксида азота и бездействия, — невыразительно комментирует она, взлохмачивая чужие волосы в качестве почти что извинения. — Если мы поймём, что от извлечения этой части программы станет только хуже, мы начнём думать над дальнейшими вариантами. Лололошка ненадолго прикрывает глаза, прокручивая эту мысль в голове. Хоть он в некоторый степени и привыкает вести себя так, словно это совсем его не беспокоит, ему определённо не... Ну, не чтобы его устраивает, что в его голове находится что-то, пассивно пытающееся его убить. — Думаю, я могу делегировать ряд задач так, чтобы остаться до понедельника, — решает он, планируя чуть позже отправить нужным людям сообщения. — Я не против любых исследований, пока вы с Кимом не станете трепанировать мне череп. — Клянусь воздержаться от этого удовольствия, — миролюбиво отзывается Райя и откидывается на одеяло, позволяя голограммам красиво рассыпаться, напоследок мелькнув голубым символом Сияния. Лололошка думает, что если однажды они оба окажутся посреди ядерного взрыва, и Райя скажет, что всё будет в порядке, то у него не выйдет не поверить.