Дыши сквозь/Breathe beyond

      — Ты не поняла? — рявкнул Грюм, и его магический глаз выкатился, уставившись прямо в её лицо. — Это приказ.       Гермиона зарычала почти по-звериному и шагнула вперёд.       — А ты не понял меня! — выпалила она. — Я не буду сидеть здесь, пока он умирает где-то там! Пока вы, все вы, чёрт побери, снова решаете, чья жизнь стоит, а чья — нет!       Грюм подошёл ближе, дыхание хлестнуло по её щеке, будто порыв ледяного ветра.       — Это не обсуждается. Орден принял решение.       — Орден предал Невилла. Предал Луну. Предал Сьюзан. Предал всех, кто хоть раз сказал «мы с вами». — её голос дрожал от ярости. — И теперь вы хотите вычеркнуть Рона?       — Он попал в ловушку, — прошипел Грюм. — Мы даже не знаем точно где он. А ты хочешь сунуться одна в логово Пожирателей?       — Да. — она вытащила палочку, и без колебаний ткнула её в лоб Аластору. — Если это единственный способ вытащить его оттуда, я пойду.       — Не неси чушь, девчонка! — рявкнул он. — У нас дефицит людей. И каждый шаг просчитывается неделями. Ты не спасёшь его — ты просто умрёшь зря!       — По-твоему, он уже мёртв, да? — прошипела Гермиона. — Прекрасно. Сидите тут и решайте дальше. Только я уже не играю по этим правилам. Я больше не могу терять.       — Гермиона, ты солдат.       — Нет, Аластор. Я не солдат. Я — человек. И Рон — тоже. И если у меня есть хотя бы один шанс спасти его, я не позволю вам похоронить его в списке «неудачных операций».       — Он или Поттер. Ты понимаешь? Это выбор.       — Это не выбор. Это трусость. Гарри не справится без него. Ты знаешь это. Я знаю это. Мы все знаем это. И если я должна умереть, чтобы Рон выжил — пусть так.       Молчание. Долгое. Грюм смотрел в её лицо. Его губы дрогнули. Он не говорил «ладно». Он не сказал «хорошо». Он просто отступил. Гермиона резко развернулась и вышла.       В коридоре она остановилась.       Сердце стучало в груди, как барабаны. Она глубоко вдохнула. Вышла на холодный воздух. Взяла рюкзак, волшебную карту, несколько зелий и мантию-невидимку.       К северу от Блекмурской долины, у развалин старого монастыря, — там их последнее известие о Роне. Его держали в Адении — полузаброшенной крепости, переделанной Пожирателями в тюрьму. Её защищали барьеры, которые в прошлую вылазку удалось уничтожить. Почти все.       Трое суток. Уже прошло трое суток с момента, как он вышел на связь в последний раз. Она представляла его — измученного, израненного, в клетке, где нет ни звука, ни света.       Крепость Адения вздымалась над скалами, будто чёрный коготь, впившийся в землю. Тонкие шпили, разрушенные башни, сквозняки, шепчущие сквозь каменные бойницы — здесь витала сама смерть.       Гермиона лежала в сырой впадине, прикрывшись мантией-невидимкой. Ветер хлестал в лицо, но она не шевелилась. Сердце стучало медленно, отточенно, в ритме с дыханием. Она выжидала. Патруль прошёл.       Она скользнула вдоль стены, ловко пробралась к западному пролому, где на старых картах значился полуразрушенный туннель. Чары обнаружения слабы. Тишина.       Потом — вниз. Ползком, по грязи и корням, вглубь подземных переходов, что вели в тюремный блок. Гермиона знала — всё рассчитано: маршрут, время, схемы патрулей. Она действовала как по нотам. Каждое движение точное. Каждое заклинание без звука.       Вот он.       За решёткой. Полусогнутый. Слишком бледный. Лицо разбито. Один глаз почти не раскрывается. Порезы, кровь. Но живой. Рон.       — Рон... — выдохнула она, сжав пальцы на прутьях. — Я здесь. Я вытащу тебя.       Он едва поднял голову. Улыбнулся криво.       — Гермиона, — прошептал он. — Ты пришла...       Сзади раздался щелчок. Холод пронзил позвоночник. Гермиона обернулась. Слишком поздно. Палочка вылетела из руки, отлетев с глухим стуком.       Он стоял в тени, как призрак. Высокий, с бледным, вытянутым лицом. Волосы заплетены в узлы, глаза — чёрные, бездонные. И улыбка. Узкая, тонкая, как порез ножом.       — Грейнджер, — пропел он. — Какая… радость. Какой сюрприз.       Долохов.       Он шагнул ближе, его плащ шёлковым шелестом скользнул по полу.       — Я почти потерял надежду когда-нибудь поиграть с тобой. — он поднёс палец к губам, задумчиво. — Слишком быстро ты ускользала. Но вот ты здесь. Пришла в одиночку. Храбрая…       Гермиона метнулась к палочке — и вскрикнула. Он появился рядом. Его рука вонзилась в её запястье, сжала, будто стальной зажим. Боль обожгла. Он рванул её на себя, силой развернув. Хрустнула кость. Крик оглушил даже саму девушку.       — Не двигайся, — прошептал он ей в самое ухо. — Ты испортишь мне удовольствие.       Она плюнула ему в лицо.       Удар кулаком был мгновенным, прямо в висок. Звук крови в ушах. Свет плеснул искрами. Она рухнула на пол, но осталась в сознании.       — Не трогай, я убью тебя! Я убью тебя!  — Рон хрипел из камеры. — Не смей, сука!       — Ах… — Долохов вытянул палочку и неспешно навёл её на решётку. — Ты ещё можешь говорить. Это… плохо. Придётся это исправить. — раздался сиплый выкрик, задрожали прутья. Рон ещё несколько секунд бессмысленно выл, а после затих.       Долохов повернулся обратно к Гермионе.       — Ну что ж, мисс Грейнджер. Я думал, с чего начать. Мне дали свободу. Лорд разрешил. Сказал: делай, что хочешь. Главное, чтобы она говорила.       Он наклонился к ней ближе. Глаза горели. Безумие и восторг.       — И ты будешь говорить. Очень… долго.

***

      Гермиона старается дышать. Каждый хриплый вдох сопровождается волной нестерпимой боли, ползущей вверх по позвоночнику. Кровь струйкой вытекает из открытого рта, пачкая голую кожу. Она делает ещё одну, кажется, уже сотую за час попытку и дёргает рукой. Желчь поднимается вверх по пищеводу, болезненный жар охватывает всё тело снова.       Она едва может разлепить глаза, от крови ресницы склеились и отяжелели. Гермиона бросает взгляд на свою неестественно вывернутую ладонь, на сломанные пальцы и несколько костей, прорубивших кожу и сдерживает всхлип.       Каждый сантиметр тела изнывает, горит, пульсирует от боли. Она пытается прикусить губу, чтобы заглушить крик, но лишь обнажает живую плоть. Металл на губах — солёная, тёплая кровь. Крик всё равно вырывается — хриплый, почти беззвучный, как у сломленного, затравленного животного.       «Не сейчас… не теряйся… дыши…»       Гермиона цепляется за воспоминания, как утопающий — за соломинку.       Тёплая мята в Хогсмиде… Как Гарри смеялся, разлитый маслом свет окна на его очках… Как Рон смотрел на неё, чуть склонив голову, будто пытался запомнить навсегда.       «Думай о них… думай, и боль уйдёт…»       Но боль не уходит. Она дышит с ней в унисон, живёт под кожей. Каждое сердцебиение — удар током.       Левое плечо вывихнуто, шея болит от многочисленных ран, живот горит так, будто внутри всё ещё пульсирует горячее лезвие.       Боль вытесняет всё остальное, становится всем. Телом. Сознанием. Реальностью.       Гермиона не замечает как погружается в небытие.       Первое, что она чувствует — как больно впиваются в кожу камни. Она хрипит, переворачиваясь, не чувствует пола под собой — только липкую, застывшую кровь, смешанную с чем-то ещё.        Воздух пропитан запахом мочи, разлагающейся плоти и медных капель, падающих с её разорванных губ.        Долохов не торопится.        Он сидит на краю стола, разглядывая её голое тело — синее от гематом, покрытое ожогами, с неестественно вывернутыми суставами. Его пальцы лениво перебирают инструменты: ржавые щипцы; длинная, тонкая спица; бутыль с прозрачной жидкостью, в которой что-то шевелится.       — Ты знаешь, что самое интересное в магловских пытках? — он наклоняется, и его дыхание пахнет гнилыми зубами. — Они настолько отвратительны, что в волшебном мире ими никто не пользуется...       Его рука скользит между её ног. Гермиона зажмуривается, но он хватает её за волосы, заставляя смотреть.        — Нет-нет, смотри... мы только начали.        Щипцы сжимают что-то мягкое, тёплое. Гермиона сглатывает окровавленную слюну. Она пытается свести колени, но всё без толку.       Хруст.       Она орёт, но звук рвётся в клочья — голоса уже давно нет. Долохов смеётся, подносит к её лицу оторванный кусок плоти.        — Сувенир. — Гермиону тошнит, она чувствует как кровь стекает по внутренней стороне бедра, заливает пол, как горит огнём нежная кожа. Она плачет, не сдерживая всхлипов.       — Скучаешь по членам своих дружков? — длинная, извитая спица сменяет щипцы. Гермиона дёргается, бьётся, игнорируя боль. Она пытается отползти, но это невозможно. Мужчина хватает её за колени и с силой разводит в стороны.       Гермиону рвёт. Рвотные массы обволакивают тело. Холод металла проникает внутрь, царапает, разрывает слизистую. Долохов кажется наслаждается этим, он заворожённо смотрит за тем, как крови становится больше.       — Вот так. Маглы назвали это зондированием.       Его пальцы крутят спицу, то вытаскивая, то засаживая до конца. Гермиона теряет сознание, но едва веки смыкаются — ведро ледяной воды обрушивается на неё.        — Ещё рано.       Потом бутыль. Жидкость вспенивается, когда он откупоривает её.        — Это — пиявки. Они вползают внутрь и... ну, ты почувствуешь.       Он приподнимает её лицо, заливает в рот чёрную, шевелящуюся массу. Живое заползает внутрь, движется в нос, в уши, в горло. Гермиона чувствует как они прогрызают себе путь, вцепившись в стенки органов.       — Как давно я хотел этого.       Долохов отодвигается на чуть-чуть, наслаждаясь тем, как её тело дергается в конвульсиях.        — Может, послать золотому мальчику твою вагину? — последнее, что видит Гермиона, прежде чем зажмуриться: как Пожиратель тянется к своим брюкам и, не теряя времени, стягивает их вниз. — Перед этим опробую её сам.       Тёплая библиотека Хогвартса. Пыльные лучи солнца. Запах пергамента.       Его пальцы впиваются в бёдра.        Первое Рождество в Норе. Гарри в глупом свитере. Рон, облитый взбитыми сливками.       Губы Долохова как жгут на шею.        Лето у родителей. Мама печёт пирог. Папа смеётся.       Резкая боль.          Белый свет. Снег на плечах. Рон целует её в щёку, краснеет. Он говорит ей что-то в ухо и она смеётся.       Смеётся... смеётся...

***

      — Герм… — голос дрожит, едва слышен. Потом — рвотный звук. Он отворачивается. Она слышит, как Рона выворачивает, и лишь сжимает пальцы в кулак — тот, что ещё не сломан. Не потому что зла. Нет. Она больше не винит. Никого. Даже себя.       — Нас спасли? — шепчет, едва шевеля потрескавшимися губами. — Рон, скажи…       — Ты… — он не может закончить.       — Я не вижу.       Диалог почти спокойный. Почти отстранённый. Как чужое наблюдение за собой. Кислота уничтожила всё. Боль была такой сильной, что слёзы испарились ещё до того, как смогли скатиться. А теперь — ничего. Не потому что зажило. Просто тело… сдалось. Не больно — значит, хуже.       Она больше не чувствует боль как раньше. Просто вспышки. Где-то на краю сознания. Как будто в неё заливают холодный металл. Порой — тишина. Смертельная, ослепляющая тишина, в которой она почти теряет себя.       — Всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо…       И тут — боль. Резкая. Внезапная. Её голову дёргают, шея запрокидывается назад, мышцы растягиваются, словно натянутые струны — вот-вот оборвутся. Её тело хрустит. Привычно. Как будто она снова и снова ломается под чужим натиском.       Гермиона дрожит. Прямо посреди класса. Свет — слишком резкий, цвета — будто размыты, воздух кажется плотным, как вода. Сердце колотится в груди, в горле поднимается паника.       — Мисс Грейнджер? — голос Макгонагалл звучит как сквозь вату, но в нём тревога. — Вам плохо?       Гермиона судорожно моргает. Всё такое реальное. Блеклый солнечный свет сквозь окна. Чернила на пальцах. Пергамент с её почерком. Лаванда рядом — в мантии, смотрит на неё, нахмурившись. Рон рядом с ней — живой, невредимый. Рон.       — Я… мне… Мерлин… можно выйти? — её голос дрожит, она едва не падает, цепляясь за край парты.       — Разумеется, — Макгонагалл уже поднимается со своего места. — Идите, Гермиона.       Она выбегает в коридор. Бежит. Сердце стучит в висках, дыхание сбивается. Всё вокруг будто зыбко, мир вот-вот рассыплется на куски.       И рассыпается.       Запах возвращается первым. Ужасный, тошнотворный запах обожжённой плоти. Воздух — горячий, плотный, он будто сам состоит из боли. Звук — резкий, глухой грохот, будто дверь снесли заклинанием. И тогда приходит всё остальное.       Боль.       Она кричит, потому что иначе — захлебнётся в ней. Лицо горит, словно его снова обдали пламенем. В груди — пусто. Слепо. Абсолютно. Ни тени, ни света. Только темнота и пепел под веками.       — Гермиона! — голос... чей? Слишком далёкий. — Грейнджер, держись!       Грохот усиливается. Крики. Кто-то бежит. Кто-то падает. Её тело рвёт судорогой, и она чувствует, как кровь течёт по коже. Живая. Всё ещё здесь. Всё ещё не умерла.       Но часть её осталась там, в кабинете, среди солнечного света и звуков перьев. Где всё было прежним. Где она могла бы забыть.       А теперь — снова здесь.       В аду.       — Грейнджер, ты слышишь меня? — голос хриплый, тяжёлый, срывающийся на рычание от напряжения. Он рядом. Она чувствует, как чьи-то руки касаются её плеча.       Она не отвечает сразу. Горло словно засыпано раскалённым пеплом. Но голос... знакомый.       — Малфой?.. — шепчет она, почти не слыша себя. — Что… что ты…       — Я вытащу тебя. Чёрт, ты вся… — он замолкает. Задыхается. Она слышит, как он сглатывает. — Я пришёл за вами. За тобой и Уизли. Мы думали, что опоздали.       Она чувствует, как он пытается её приподнять, как будто хочет взять на руки, но тело не слушается.       — Остановись, — тихо. — Не трогай меня.       — Что ты несёшь? Нам нужно уходить. Сейчас. Пока они…       — Я не вернусь, — она шепчет. Голос её спокоен, даже умиротворён. — Всё, что можно, уже сделано. Ты нашёл нас. Значит, Рон ещё жив. Вытащи его. Спаси.       — Мы оба… мы можем…       — Нет. — Её пальцы слабо сжимаются на его мантии. — Посмотри на меня. А вернее — ты уже видишь.       — Перестань.       — Нет, — твёрже. — Я не прошу, я прошу об одном. Ты солдат. Ты понимаешь. Сделай это.       Тишина. Он дышит тяжело, глухо. Где-то дальше слышны шаги, грохот, заклинания. Времени нет.       — Скажи Гарри… скажи, что я не жалею ни о чём.       Гермиона чувствовала, как кровь стекает по щеке — не по коже, по открытой плоти. Там, где раньше была щека. Где был глаз. Где были волосы. Там теперь только боль, пульсация, что-то сырое, трепещущее.       Она не видела. Но чувствовала, как Драко дышит рядом. Резко, будто его тошнит. Наверное, и вправду. Лучше бы он не видел. Лучше бы никто никогда это не видел.       Она попыталась приподняться, но всё тело словно наливалось свинцом. Вместо губ — дрожащая, влажная масса.       — Убей меня, — прошептала она. Воздух жёг горло. — Прошу.       Рука Драко — в её пальцах. Ещё немного сил осталось — сжать, удержать. Чтобы он понял: это не страх. Это просьба. Последняя.       Он молчит. Но она почти чувствует, как внутри него что-то ломается. Может быть, он сейчас думает о войне. О том, как всё пошло наперекосяк. О себе. О ней. О тех, кто погиб.       А она… она думала о Гарри. О Роне. Жив ли он? Успеют ли его спасти? О маме. О папе. О себе прежней, глупой, упрямой, верящей, что всё можно исправить.       Нельзя.       — Я не жалею. — шёпот срывается. Но Драко слышит. — Ни о чём.              Пусть боль уйдёт. Пусть всё закончится здесь.              Пусть её смерть хоть что-то значит.       Она отскочила назад. Резко. Сдавленный вскрик сорвался с губ, и уже в следующую секунду — её вырвало. Горло обожгло, желудок выворачивался наизнанку, и всё тело судорожно сотрясалось в каком-то первобытном ужасе.       Гермиона упирается ладонями в землю, стараясь отдышаться, но не может. Воздуха не хватает.       — Гермиона?! — чей-то голос. Мужской. Узнаваемый.       — Не трогай её! — второй. Тоже знакомый, но... слишком встревоженный. Рядом — глухой звук: кто-то, кажется, подаётся вперёд, но другой удерживает его.       Она задыхалась. Она помнила всё. Как кожу сдирали с лица. Как она вслепую пыталась понять, где Рон. Как Долохов... как...       Она схлипывает, руки дрожат, под ногтями — кровь, чужая или своя — неважно. Внутри — будто что-то разрывается, выворачивается. Это слишком. Слишком много.       — Она... она вспомнила, — хрипло произносит Виктор. Он тоже там был.       Гермиона с трудом поднимает голову. Перед глазами всё плывёт — хотя она видит. Теперь видит. Всё. Все фрагменты прошлого обрушиваются на неё, и она едва справляется с весом собственной памяти.       — Это... было, — выдавливает она сквозь слезы. — Это всё было.       И она снова дрожит, снова падает на локти, и единственное, что ей остаётся — не забывать, никогда больше не забывать.

***

      Виктор держал её за плечи — осторожно, крепко, как будто сам не до конца верил, что это по-настоящему. Он молчал, а она говорила, говорила, не в силах остановиться, — и с каждым словом из неё вырывался год молчания, затёртый шёпот боли, память, которую она носила внутри, даже не зная.       Ей было необходимо поделиться, обозначить, показать, что она всё помнит.       — Мы прятались в тоннелях под Гринготтсом... ты помнишь, как Флёр чуть не взорвала вход? А потом — эта зима... мы с Джорджем дежурили по очереди, чтобы присматривать за зельем, Снейп тогда отборно ругался... Виктор, ты помнишь, как Джинни едва не умерла от заражения, а ты... ты один пошёл искать мадам Помфри, пешком, через весь Лондон, идиот...       Он не отвечал, но его пальцы крепче сжимаются на её плечах, как будто это единственное, что не даст ему самому провалиться в этот поток.       — А потом Хогсмид. Бойня. Мне тогда казалось, что мы победим. Что у нас есть шанс. — она захлёбывается, с трудом глотает воздух. — А потом ты исчез. Просто пропал, будто тебя никогда не было. Я ждала письма, ждала ответа, совы улетали и возвращались обратно.       Он наклоняется ближе, прижимая лоб к её виску, и от него пахнет солёной морской влагой, ветром и землёй.       — Я кричала в Норе. На всех. На Рона. Я... я винила всех подряд. — её голос срывается. — А потом перестала. Потому что нельзя злиться вечно, когда все вокруг умирают. И всё, что остаётся — молча ждать, что кто-то всё-таки вернётся...       Он не двигается. Только дышит. И она понимает — он тоже всё это нёс. И теперь, когда они рядом, это бремя хоть на миг стало легче.       — Ты вернулся.       — Я всегда возвращаюсь, Гермини.       Драко отворачивается, пересекает душное помещение и выходит на улицу. Сигарета вспыхивает, на секунду осветив лицо. Он давится горьким дымом, втягивая его носом. Наслаждается терпким осадком, который остаётся на лёгких. И думает.       Всё это время сам Драко был причиной всего происходящего, носил на шее удавку, добровольно погрузив и себя, и окружающих в бесконечный хаос. Он стиснул цепочку между пальцев, покрутил камень, рассматривая причудливые цвета. Что с ней стоило сделать? Сжечь? Сломать?       Он выдохнул — тяжело, шумно, так, как выдыхают перед прыжком или перед исповедью. Глупо. Поздно.       Драко смотрел на артефакт, и будто видел в нём отражение всего, что он разрушил. Каждую трещину, что пустил по чужим жизням. Каждый выбор, сделанный не ради победы, а ради чувства контроля, которое неизменно ускользало. Всё время он думал, что ищет ответ. А на деле — тащил всех за собой в этот ад, сам не зная, куда ведёт дорога.       Ему хотелось бросить камень об землю — посмотреть, как он разлетится на тысячи осколков. Может, так будет правильно. Может, тогда всё схлопнется, исчезнет, вернётся в исходную точку.       Но нет.       Он знал, что это не поможет.       Не сотрёт воспоминания Гермионы, не воскресит ту версию себя, которая была способна на что-то лучшее, чем постоянная борьба между виной и желанием жить.       Он её не достоин.       Он не был героем. Он даже не был злодеем, искупившим свою вину. Что он мог исправить теперь?       — Есть ещё одна? — чужой голос прорезал тишину. Малфой вздрогнул, не мешкая сунул цепочку в карман и достал пачку сигарет, протягивая прибывшему.       Мужчина выхватил одну, аккуратно поднёс к губам. Чиркнула зажигалка.       — Хороший вечер.       Малфою не хотелось отвечать. Он потушил окурок ботинком и откинулся от стены, вглядываясь в темноту.       — Забавно, — продолжал мужчина, не глядя на него. — Люди часто хотят выбросить то, что, как им кажется, всё испортило. А потом... сожалеют. Но, может, дело не в том, чтобы отбрасывать груз... а в том, чтобы научиться его нести? Или хотя бы понимать, зачем ты его тащишь?       Он сделал последнюю затяжку, отбросил окурок в сторону.       — Береги то, что держит тебя на поверхности. Даже если оно режет ладони.       И прежде чем Драко успел что-либо сказать, чужак шагнул за угол и исчез, оставив только дым и гулкое эхо шагов.       Малфой собирался вернуться, как шелест крыльев остановил его. Он резко обернулся, но уже через мгновение филин мягко опустился ему на плечо, рассекая тишину лёгким взмахом крыльев. Птица раскрыла клюв — и маленький конверт соскользнул прямо в его ладонь.       Он развернул её и пробежал глазами по короткой записке:       «Мне плевать на то, чем ты занимаешься, но поспеши вернуться. Твой отец собирается посетить Хогвартс, поинтересоваться нашими отношениями. — А. Г.»       Малфой выругался сквозь зубы. Пальцы сжались на письме, оно затрещало. Очередное напоминание, что никакая реальность не предоставит ему по-настоящему нового начала.       Он стоял, вжавшись плечом в каменную стену, чувствуя, как сигаретный дым всё ещё саднит горло, а теперь к нему примешалась тошнота. Не из-за дыма — из-за имени, выведенного твёрдым почерком на бумаге.       Отец.       Тот, кто переживёт любую реальность, как плесень на гниющем дереве. Он сунул письмо во внутренний карман и выдохнул, медленно.       — Ну и вечер.       Пора было возвращаться. К Гермионе, к Виктору, к их общим воспоминаниям, которые разрывали его изнутри, будто он — лишний в этой истории. Гость. Враг. Связующий элемент и ошибка одновременно.       Парень вошёл в помещение — тусклый свет, запах пыли, Виктор сидит, вытерев лицо, глаза покрасневшие. Гермиона рядом, немного спокойнее, но по лицу всё ещё стекали слёзы. Они оба замолчали, как только увидели Драко. Он не сказал ничего. Просто кивнул.       Гермиона моргнула, словно только теперь вспомнила о нём.       — Нам нужно поговорить, — прошептала она.       Не «о тебе», не «о нас». Просто — нам. И он понял, что снова оказался по другую сторону стекла.       Он кивнул ещё раз:       — Мне надо идти.       Малфой задержался в дверях. Несколько секунд смотрел, как Гермиона что-то шепчет Виктору — слишком тихо, чтобы разобрать, слишком близко, чтобы не почувствовать укол. Он почти усмехнулся. Всё правильно. Всё честно.       Пока Гермиона вспоминала, пока Виктор всплывал из небытия, настоящая угроза уже была в пути. И Драко не мог позволить себе роскошь ждать. Тем более — просить, делить, мешать.       Слишком многое зависело от того, как он себя покажет. Как представит себя — и её — перед отцом.       Драко шёл быстро, почти не глядя по сторонам. Замок дышал ночной тишиной, но внутри неё ощущалась тревога. В воздухе стояло напряжение, будто стены слышали шаги его отца задолго до прибытия.       Комната для официальных визитов находилась в северном крыле. Оттуда уже пробивался запах благовоний и тонкий аромат какого-то дорогого парфюма. Значит, Астория уже здесь. И Люциус, разумеется, тоже. Драко выдохнул через нос, задержался у двери на мгновение, словно обдумывая, кого именно из них он сейчас должен бояться больше.       Он толкнул створку.       — Драко, — Люциус сидел в кресле, как терпеливо выжидающий хищник. — Рад, что ты всё же нашёл время.       Драко вошёл, бросив взгляд на Асторию, что уже сидела на диване — идеально сложенные руки на коленях, тонкая улыбка на губах. Она молчала, но глаза её пристально следили за каждым движением.       — Как ваши с Асторией дела? — Люциус произнёс слова медленно, почти лениво. — Я слышал, у вас… тёплые отношения.       — Нормальные, — сухо бросил Драко.       — «Нормальные», — повторил Люциус, смакуя слово, будто в нём был скрыт яд. — А я слышал иное. Что ты проводишь немало времени в компании… маглорождённой.       В комнате воцарилась напряжённая тишина. Сердце отбило несколько безумных стуков, прежде чем Астория повернулась к ним, оскалившись.       — Ах, это? Глупости. Студенческие слухи.       Она взглянула на Люциуса с идеально отрепетированным выражением лица.       — Грязнокровка — однокурсница, просто… слишком болтливая. А с Драко у нас всё прекрасно.       Она наклонилась, обхватила его руку. Он ничего не ответил, смотря на отца в упор.       Люциус медленно кивнул.       — Рад слышать. Скоро Совет утвердит Непреложный обет. Всё должно быть официально.       — Что? — Драко выпрямился, голос его резко стал громче. — Ты не имеешь права–       — Я имею все права, — отрезал Люциус. — Этот брак был обещан, и он состоится.       — Я не женюсь на ней, — сквозь зубы выдохнул Драко, сбрасывая руку Астории.       — Астория, оставь нас. — девушка выскользнула за дверь подобно ветру. Люциус скинул пиджак и перевёл взгляд обратно на сына. — Тебя никто не спрашивает, щенок. Недавно мне показалось ты достаточно вырос, теперь я вижу что ошибся.       — Послушай, отец–       — Ты слишком много говоришь, — Люциус метнулся вперёд быстрее, чем Драко успел осознать. Его палочка уже была наготове. Заклинание соскользнуло с языка быстрее, чем Малфой успел среагировать.       Тело Драко выгнулось от боли, будто в грудь вонзили раскалённое железо. Он рухнул на колени, сцепив зубы, чтобы не закричать, пальцы скребли по ковру, грудь сотрясалась от судорожного вдоха.       — Ты решил, что можешь жить по-своему? Что тебе дозволено не слушаться? — Люциус стоял над ним, словно вершил приговор. — Ты мой сын, Драко. А не свободный магл, чтобы решать, кого любить, с кем быть, на ком не жениться.       Он разомкнул проклятие. Тишина — звенящая, вязкая. Драко дрожал, не в силах встать. Люциус прошёлся по комнате, как по трибуналу, мерно, угрожающе.       — Думаешь, ты страдаешь? Думаешь, я жесток? — он резко повернулся. — Если ты сейчас не подчинишься, я заставлю тебя умолять о том, чтобы всё это закончилось.       Он подошёл ближе, тихо, почти нежно, опустившись на корточки, чтобы быть с сыном на одном уровне.       — Ты представляешь, что будет, если священные двадцать восемь усомнятся в нас? Думаешь, ты один всё теряешь? Я теряю всё. Я теряю силу. Влияние. Имя. Если ты сорвёшь эту помолвку, ты подставишь весь род. Тебе не угрожает изгнание, мальчик. Тебе грозит быть вырезанным из истории.       Пауза.       — Я тебя вычеркну сам.       Люциус поднялся, презрительно скривив губы, когда сын выплюнул комок крови.       — После экзаменов ты дашь обет. И ты женишься. Или я лично позабочусь о том, чтобы ты исчез. Чтобы тебя не упоминали ни в одном списке. Ни в одной родословной. Ты останешься никем.       Он направил на него палочку ещё раз, но не колдовал. Просто держал. Возможно, чтобы Драко понял: в следующий раз он не остановится.       Драко вышел, тяжело захлопнув за собой дверь. Лоб пульсировал, губа треснула от удара, в кулаке всё ещё дрожала злая, сдержанная ярость.       — Драко! — Гермиона сорвалась с места, бросилась к нему, глаза испуганно скользнули по крови на виске. — Что с тобой сделали? Тебя… ударили?       Он шагнул назад. Быстро. Не глядя на неё.       — Не сейчас, — процедил он сквозь зубы. — Ни слова, Гермиона.       Она замерла, сбитая с толку, но он уже схватил её за локоть и развернул — резко, как если бы та сделала что-то неподобающее. За её плечом появилась Астория, молча наблюдающая за сценой.       — Снова ты? — произнёс он достаточно громко, чтобы эхом разнеслось по коридору. — Сколько раз я должен говорить, чтобы ты отстала?       Гермиона изумилась, шагнула назад, открыв рот, но в этот момент раздались шаги — тяжёлые, медленные. Люциус Малфой появился в дверях.       — Что тут происходит? — голос был холоден. Драко обернулся, не выпуская Гермиону.       — Грейнджер пристаёт ко мне, — отчеканил он. — Снова. Я уже говорил ей, чтобы держалась подальше.       — Я… — Гермиона хотела возразить, но Астория тут же подошла ближе, вложив руку в ладонь парня.       — Мы пытались провести вечер вдвоём, — мягко сказала она, глядя на Люциуса. — Но эта… особа решила побеспокоить нас. Снова.       Люциус с холодным интересом посмотрел на Гермиону. Та выпрямилась, но ничего не сказала — только уставилась на Драко. Он не взглянул на неё. Просто стоял, не дыша, с ненавистной маской безразличия.       — Хм, — протянул мужчина. — Надеюсь, ты не забываешь, как важно сейчас держаться достойных связей, сын.       — Конечно, отец, — отрезал Драко, наконец отпуская Гермиону. — Мы с Асторией это понимаем.       Астория улыбнулась, чуть сильнее сжав его руку. Люциус кивнул, довольный.       — Тогда я вас оставлю.       Когда он исчез, Драко медленно отнял руку от Астории и, даже не взглянув на Гермиону, прошептал:       — Уходи отсюда. Быстро.       Она стояла, как оглушённая, но шагнула назад, не отрывая от него глаз. Он так и не посмотрел на неё. Только развернулся и ушёл прочь.       Астория шла рядом молча, нога в ногу. Только когда они свернули в глухой коридор, где не было ни портретов, ни любопытных ушей, она остановилась.       — Ты рехнулся? — её голос был тихим, но острым, как лезвие. — Ты думаешь, он не заметил?       Драко не обернулся. Он вытирал запястьем кровь у губы, чувствовал, как в животе всё ещё гудит от удара. Но молчал.       — Ты играешь с огнём, — продолжила Астория, подходя ближе. — Этот взгляд, с которым ты смотрел на неё. Ты забыл, кто твой отец? Забыл, что он способен сделать?       — Это не твоё дело, — процедил он. Она усмехнулась.       — О, ещё как моё. Видишь ли, я не горю желанием выйти за тебя по обету, если ты при этом мечтаешь трахнуть грязнокровку на каждом углу. Мне это омерзительно, но у меня хотя бы есть инстинкт самосохранения.       Драко обернулся резко, но она не отступила.       — Если ты продолжишь, — выдохнула девушка, глядя ему в глаза, — я сама скажу Люциусу. Скажу, что ты шепчешь ей на ушко, прячешь её от него, что ты изменяешь не просто мне, но всей семье. Уверена, он оценит.       Молчание между ними было почти физическим.       — У тебя будет выбор, Малфой. Либо ты начинаешь вести себя как наследник рода, либо я сделаю за тебя то, на что у тебя не хватает духа.       Она уже развернулась, но бросила через плечо:       — И, к слову, он уже подозревает. Так что, если хочешь спасти её шкуру, веди себя как будто ты меня любишь. И делай это убедительно. Очень убедительно.

***

      Гермиона стояла у края башни, холодный ветер трепал волосы. Она знала, что он пойдёт её искать, знала, что захочет рассказать. Ждала.       И вот, наконец, шаги. Точно его... она научилась определять его движения, ширину шага, звук, с которым туфли приземляются о каменный пол.       — Гермиона, — он останавливается в дверях, неловко переминаясь с одной ноги на другую. Она медленно разворачивается к нему, соображая, что стоит сказать.       — Не болит?       Он отрицательно покачал головой, делая несколько шагов ближе.       — Гермиона, я... я хотел сказать сегодня, клянусь, просто из-за цепочки. Я пойму если ты захочешь всё закончить.       Гермиона смотрела на него несколько долгих секунд — взгляд внимательный, почти изучающий. Её лицо оставалось спокойным, только губы дрогнули.       — Я не собираюсь всё заканчивать, — тихо сказала она. — Я узнала об этом раньше, ждала, когда сам захочешь рассказать. Тебе не нужно объясняться, Драко.       Он шагнул ближе, запустил пальцы в волосы, будто пытался расцарапать себе затылок от невозможности выразить, насколько это всё неправильно.       — Я не хотел лгать тебе. Гермиона, ты нужна мне, не уходи. — парень опустил голову.       Гермиона пересекла оставшиеся несколько метров и обняла его. Пришлось встать на носочки чтобы дотянуться до плеч. Драко вцепился в неё, уткнувшись лбом в изгиб шеи. Его плечи дрогнули под пальцами, расслабились. На мгновение они оба затаили дыхание — будто в этой хрупкой тишине можно спрятаться от всего мира.       — Ты достойна лучшего. — Он разомкнул пальцы, будто давая ей возможность уйти.       Но, Мерлин, разве она просила?       — Я не хочу лучшего, — прошептала она ему в самое сердце. — Я хочу тебя.       Он застыл. Как будто слова её были заклинанием — тёмным, могучим, настоящим. Они срезали с него броню, привычную маску, тугие слои самозащиты. Никто никогда не говорил ему такое. Никто не выбирал его вот так — не несмотря на, а именно поэтому.       — Гермиона, — хрипло выдохнул он, прижимаясь к ней сильнее. — Если он хоть раз… если что-то пойдёт не так…       — Тогда мы найдём способ. Вместе. — она не дрожала. Не отводила глаз. — Я не игрушка, Драко. И не слабое место. Я — твоя сила. Пока ты это помнишь, он не победит.       Он всмотрелся в её лицо будто впервые — словно до этого момента он не позволял себе признать, насколько она реальна. Насколько сильна. Насколько он в ней нуждается.       — Ты... — выдох был хриплым, почти болезненным. Он посмотрел ей в глаза, и в этот момент в нём что-то оборвалось. Что-то, что держалось с детства — сквозь страх, наказания, ожидания отца. Сквозь «ты должен», «ты обязан», «будь достойным имени Малфой». Всё это дрогнуло, рассыпалось.       — Я… — он сглотнул, и даже сам не поверил, что скажет. — Я люблю тебя.       Слова сорвались так тихо, что казалось, их мог бы унести ветер. Но она услышала. Конечно, услышала.       И он тут же отвёл взгляд, почти в панике. Не потому что жалел — нет. Потому что осознал масштаб того, что только что отдал. Он впервые дал кому-то в руки своё настоящее «я» — голое, хрупкое, кровоточащее.       — Я… — он хотел отступить, спрятаться, спрятать её от себя. — Ты не должна, Гермиона. Если отец узнает, если он... если он причинит тебе боль...       Девушка дотронулась до его лица, заставив посмотреть снова. В её взгляде не было страха.       Она поцеловала его не потому что нужно было утешить, не потому что ждала этого — а потому что всё было на своих местах. И впервые в жизни, когда он её обнимал, он не чувствовал, что защищает её — чувствовал, что эта несносная девчушка с катастрофой на голове стала его истинной опорой.       Он замер от её прикосновения, словно её пальцы оставляли на его коже ожоги. Губы Гермионы были мягкими, но уверенными, и в этом поцелуе не было ни капли сомнения — только твёрдое, безоговорочное да.        Драко ответил почти сразу — с той же жадностью, с какой тонущий ищет воздух. Его руки скользнули вниз, обхватив её бёдра, и в один рывок он поднял её, прижав к себе так, что её ноги автоматически обвили его талию.        — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он в её губы, шагая назад, пока её спина не упёрлась в стену.        Её дыхание участилось, пальцы вцепились в его волосы, вырывая тихий стон. Он не отрывался, целуя её снова и снова, как будто боялся, что если остановится — она исчезнет.        — Драко... — её голос дрогнул, когда его губы опустились на шею, оставляя влажные, горячие следы.        Он прикусил нежную кожу, заставив её вскрикнуть, и тут же зализал укус кончиком языка.        — Ты точно этого хочешь? — спросил он хрипло, отрываясь на мгновение, чтобы встретиться с её взглядом.        Гермиона ответила без слов — её руки потянулись к пуговицам его рубашки, расстёгивая их с такой решимостью, что одна даже отлетела.        — Да, — прошептала она, и в этом одном слове было столько уверенности, что у него перехватило дыхание.        Его пальцы скользнули под её блузку, ладонь обжигающе тёплая на рёбрах.        — Тогда не останавливайся, — он прижал лоб к её плечу, голос срывался. — Пожалуйста, не останавливайся.        Его губы обжигали. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый стон — всё сливалось в один непрерывный поток ощущений, и она тонула в них, как в тёплом, густом мёде.        Она провела ладонью по его груди, чувствуя, как под её прикосновением напрягаются мышцы, как учащённо бьётся сердце. Её взгляд застыл на его бледной коже, под лунным светом каждый сосуд будто бы сиял.       — Ты такой красивый, — прошептала она, не осознавая, что сказала это вслух. Драко ощутил новый прилив возбуждения, прикусил язык, чтобы не застонать. Настолько она въелась под кожу, настолько была нужна.       Его пальцы скользнули под край её юбки, медленно, мучительно медленно, поднимая ткань вверх. Она закусила губу, когда его ладонь легла на её бедро — горячая и тяжёлая.        Драко не медлил.       Его пальцы тут же огладили девушку через ткань, а после отодвинули её в сторону. Пальцы погрузились в блаженную влагу, большой уместился на клитор. Он сделал несколько поступательных движений, наблюдая за её реакцией, а после выскользнул, растирая смазку между складок.       Гермиона хватала ртом воздух, не сдерживаясь, сама насаживалась на такие нужные пальцы и стонала, совсем не стараясь быть тише.       Малфой больше не мог ждать. Он вцепился в её ягодицы, до боли стиснув кожу, приподнял и опустил девушку, позволив ей ощутить его кожа к коже.       Смазка мазнула по возбуждённому члену. Губы Гермионы приоткрылись в беззвучном стоне, когда он провёл головкой по её складкам, пропитанными её же влагой. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя бледные отметины на загорелой коже.        Он играл с ней, задевал членом пульсирующую точку, спускался ниже, ко входу. Она дрожала. Она действительно дрожала. Каждый нерв в её теле будто натянули до предела. Его пальцы, его дыхание, его твёрдая плоть между её ног — всё это сводило Гермиону с ума.        — Драко… — её голос сорвался, когда он снова провёл по ней, на этот раз чуть сильнее, чуть глубже, едва касаясь входа.        Он видел, как её зрачки расширились, как её тело слегка выгнулось навстречу. Но он не торопился.        — Скажи, что ты хочешь. — Он прикусил её мочку уха, чувствуя, как она вздрогнула. — Скажи это.       Её пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в кожу.        — Мерлин, Драко, пожалуйста, войди в меня.       Он ввёл в неё только головку — и замер. Её внутренности сжались вокруг него — горячие, невероятно тугие.        — Блять, — его голос превратился в стон. — Ты такая узкая.       Он снова опустил её бедра на себя. Она громко застонала, ощущая как растягивается. Казалось, она чувствовала каждую венку. Это было слишком — и в то же время недостаточно.       — Двигайся, — она шептала, теряясь в его сладких поцелуях — Пожалуйста...       И он подчинился, выходя почти полностью, прежде чем снова погрузиться с новой силой. Каждый толчок резче прошлого, каждый стон громче предыдущего.       Такими они становились друг в друге — переставали понимать где начинаются и где заканчиваются. Драко никогда не терял ни от кого головы так сильно, как это произошло с ней. Если с другими секс был причиной, то с ней причиной была сама Гермиона.       Он ускорился, движения стали глубже, отчаяннее. Они оба приближались к пику, оба готовы были сорваться вниз. Гермиона громко застонала, когда почувствовала приближающуюся волну.       — Я люблю тебя, — несколько последних толчков. — Салазар, я так люблю тебя, блять, — он прижал её тело к своему, задрожал. — Люблю.       Они оба провалились в блаженство. Гермиона судорожно затряслась, её мышцы непрерывно сокращались вокруг его члена, и Драко, не выдержав, кончил следом, наполняя её изнутри. Гермиона чувствовала как он продолжает пульсировать, чувствовала как стонет от удовольствия.       — Ты необходима мне. — Последнее он прошептал в её губы.       Он застыл так на несколько секунд, затем отодвинулся, использовал очищающее и медленно опустил девушку на дрожащие ноги. Его взгляд загрубел, будто он вспомнил о чём-то. Малфой подхватил её снова, но теперь, не мешкая опустил на пол. Холод обжёг спину.       — Драко! — он примкнул к её груди, всасывая сосок, прикусывая его. Пока губы доводили девушку до истерики, рука снова опустилась между разведённых колен, начала терзать нежную кожу.       Гермиона застонала снова, ощутив его напор. Она вскрикнула, когда два пальца погрузились внутрь.       — Уже мокрая? — его шёпот вызывал новый табун мурашек. — Тебе нравится когда я такой?       Она хныкнула, потому что парень не останавливался. Он теребил её клитор, тискал грудь, впивался зубами в кожу на животе и едва ли не рычал. Гермиона выгибалась как могла, тянулась к его губам, но он не целовал её.       — Скажи Грейнджер, тебе нравится когда с тобой грубы? — он переворачивает её на живот, подтягивает к себе, заставив девушку снова встать на четвереньки.       Она чувствует как мокро и влажно становится между ног, когда разгорячённая плоть ещё раз проходится по всем складкам, а затем, не медля, врывается внутрь.       Растянутые мышцы принимают его без лишних усилий, открывая всю Гермиону для него одного.       Одна рука Драко вцепляется в бедро, другая скользит по животу вверх, проходит меж набухшей груди и грубые пальцы смыкаются на шее. Гермиона стонет.       Он входил в неё резко, до самого основания, заставляя тело податься вперёд от силы толчка. Его пальцы сжимают шею, не перекрывая дыхание полностью.       — Ну что, Грейнджер? — голос был низким, хриплым, губы скользят по её уху. — Тебе нравится, когда тебя трахают, как последнюю шлюху?       Она не могла ответить — только застонала, когда он вытащил почти полностью и снова вогнал в неё член. Она дёрнулась, боль зажглась внизу живота и девушка попыталась отползти.       — Остановись... Драко, пожалуйста...       — Отвечай. — Он шлёпнул её по бедру, оставив красный след. Гермиона вскрикнула. Его палец примостился на её губы и девушка приоткрыла рот, всосав его. Драко зарычал, почти по-животному вбиваясь в её тело.       — Мой член тебе больше нравится чем члены твоих дружков?       Вдруг она замерла. Что-то щёлкнуло в её сознании — этот взгляд, этот голос, эта жестокость... Перед ней был не тот Драко, что шептал «Я люблю тебя» минуту назад.       Её тело напряглось, но уже было слишком поздно — волна накрыла её с неожиданной силой, смешивая наслаждение с внезапным страхом.       Он почувствовал, как она сжалась вокруг него, и засмеялся.       — Кончаешь от этого? — его пальцы впились в её бёдра, он вышел из неё в последний момент, оставив её пустой, использованной. — Патология.       Малфой встал, равнодушно глядя на то, как она дрожит на полу.       — Тебе ведь вообще без разницы, какой Малфой тебя трахает, да?— его голос был лёгким, почти весёлым. — Или ты получаешь от этого удовольствие?       Гермиона долго молчала. Молчание было тяжёлым, как свинец. Она выдохнула, поправляя юбку, но в движениях не было суеты. Она не заплакала. И не отвернулась. Только подняла голову, посмотрела на него.       — Ты омерзителен, — сказала девушка спокойно.       Он фыркнул.       — Интересно, когда именно ты это поняла? До или после оргазма?       — Примерно тогда, когда ты начал вести себя, как обиженный мальчик, у которого кроме унижения ничего не осталось. — она встала. — Ты говоришь со мной так, будто я тебе что-то должна. Но это ты — в его мире, в его времени. В его теле.       — Ты такая спокойная, не то что минуту назад, когда я имел тебя, — он шагнул ближе, усмехаясь. — Ты же всегда мечтала трахнуть чудовище. Только обычно называла это «искуплением» или «жалостью». Ты такая добрая, Грейнджер. Или это просто фетиш?       Гермиона медленно выдохнула и наклонила голову:       — Мерлин, Малфой, я бы лучше трахнулась с Филчем, чем с таким отребьем как ты.       — О, да неужели? Уверен, если я сейчас дотронусь до тебя, ты потечёшь прямо тут, грязнокровка.       — Ты так жалок. — она ухмыльнулась. — Надеюсь, ты очень страдаешь.       Он на мгновение замер. В его глазах что-то дрогнуло — словно она ударила по живому.       — Сука. — Он дёрнулся вперёд, собираясь вытащить палочку, но застыл на полпути. Дыхание сбилось, зрачки расширились. А затем парень пошатнулся, сделал шаг назад, его тело пробила мелкая дрожь, и он осел на пол.       — Драко? — она подалась вперёд, но Малфой только сильнее вжался в стену, избегая прикосновений.       — Мне так жаль, Гермиона... Блять. — Голос его дрожал, совсем по-детски. Будто Драко едва отдёргивал себя от того, чтобы заскулить. Слизеринец прикрыл глаза руками, вжался в стену, будто надеялся исчезнуть.       — Я... я оказал там... — выдох. — На похоронах Нарциссы. В этом ёбаном чёрном трико, смотрел на её бледное лицо. Господи, Гермиона, она как будто просто заснула. Она умерла, умерла... никого не было. Я никому не говорил. Я попрощался с ней, а затем... Салазар, она всегда просила сжечь тело, если... если... — он сорвался, попытался втянуть воздух, но его стало вдруг до невозможного мало, что Драко буквально задыхался.       Гермиона опустилась на корточки рядом, не касаясь. Драко покачался и почти скрючился, уткнувшись лбом в собственные колени.       — А потом я вернулся — и увидел твоё лицо. И понял, что он сделал. Что использовал… твоё тело… меня. Нас. Сколько ещё это будет продолжаться? Кого ты будешь видеть теперь, глядя на меня? Насильника? Убийцу? Бывшего врага?       Малфой вскинул голову, безоговорочно приняв её взгляд. Он криво усмехнулся, разглядывая мокрые дорожки от слёз на её лице.       — Я тебя не достоин. Ни одной секунды рядом. Ни твоей доброты. Ни твоего голоса. Ничего. Я всё запятнал. Он сделал это, а я… я не защитил.       — Ты не он.       Он фыркнул, но звук вышел больше похожим на сдавленный стон.       — Разница? — его пальцы вцепились в собственные волосы. — Это мои руки, моё тело.       — Пожалуйста, дай нам шанс.       Её пальцы осторожно разжали его кулак, вплелись в его пальцы. Он подался вперёд, уперевшись лбом в плечо.       — Я не знаю как это исправить...       — Скоро мы найдём способ.