Дыши сквозь/Breathe beyond

      — Драко? — он дёргается, выныривает из сна. Снова школьный коридор. — Ты опять ходишь во сне?       Драко просто кивает, пытаясь рассмотреть где находится. Почему он шёл к кабинету Реддла?       — Слышишь? — он снова переводит взгляд на Гарри и устало вздыхает.       — Не знаю где окажусь в следующий раз.       — Тебе нужно развеяться, — говорит Поттер, бережно поддерживая его под локоть. — И перестать нервничать.       — Нервы тут ни при чём, — бурчит Драко, проводя рукой по лицу. Он всё ещё дезориентирован — не сразу узнаёт место, не может вспомнить, как оказался на третьем этаже, рядом с тем самым кабинетом, где уже давно никто не появляется. По крайней мере, официально.       — Это уже третий раз за неделю, — продолжает Гарри. Голос его спокоен, почти мягок. — Если бы я был параноиком, подумал бы, что ты за кем-то следишь.       — Или кто-то ведёт меня, — пробормотал Драко, глядя на дверь. На мгновение ему показалось, будто из-под косяка струится слабый свет — но он моргнул, и всё исчезло.       Гарри проследил за его взглядом и сдвинул брови. Дверь в кабинет Реддла была плотно прикрыта.       — Слушай… — он понизил голос. — Ты ведь не просто так оказываешься каждый раз здесь. Может, это как-то связано с...       Он не договаривает — но Драко и сам всё прекрасно понимает. У него стойкое ощущение, что если бы не предложенная Гермионой идея пристального контроля за блондином, он бы сам в скором времени оказался в кабинете профессора.       Только зачем?

***

      Гермиона вздрогнула, когда что-то громко лопнуло — то ли воздушный шар, то ли жестяная банка упала на камень. Сердце ухнуло в живот, пальцы сжались сами собой, а ноги были готовы броситься прочь.       Виктор, не раздумывая, шагнул вперёд, заслонив её собой. Его плечо напряглось — рука едва заметно скользнула к бедру, где привычно должна быть палочка.       Вместе с памятью вернулись и рефлексы. Слишком чёткие, слишком укоренившиеся. Проверить оружие. Найти укрытие. Прикрыть спину. Не задавать вопросов, пока не убедишься, что оба живы.       — Всё в порядке, — выдохнул он, но даже сам себе не поверил. Вокруг них щебетали дети, кто-то смеялся, родители суетились у киоска с лимонадом. Всё казалось правильным. Но в голове слишком отчётливо звучал щелчок триггера.       Гермиона не отвечала. Глаза её метались по лицам — как будто искала среди них что-то, что скажет: «опасность». Она больше не чувствовала себя в безопасности в оживлённых улицах. Толпа душила. Смех звучал, как крик.       — Давай уйдём, — прошептала она, — Пожалуйста.       Он кивнул, и они свернули в переулок. Там было тише, хотя отголоски веселья всё ещё слышались. Гермиона остановилась, прижалась лбом к холодной кирпичной стене и зажмурилась.       — Я и забыла как это было, — глухо сказала она.       — Я тоже.              Он не пытался утешить. Только стоял рядом, чуть ближе, чем положено, и охранял молчание, пока она снова училась дышать.       — Гермини, — девушка открывает глаза, переводит взгляд на друга и слабо улыбается. Виктор стал прежним собой. Гермионе вспомнилось то, как она дрожала перед их встречей, как выплакала все слезы ему в плечо. Тогда он не понимал почему... теперь же говорить об этом не имело смысла.       Он провёл ладонью по коротким волосам.       — Ты помнишь... я писал тебе в последний раз и... — она кивает. Потому что точно помнит о чём писал Крам, всё до мельчайших деталей. А ещё помнит как болезненно сжималось сердце, когда она раз за разом перечитывала предпоследнюю строчку.       «Гермини, давай сходим на свидание, когда всё закончится?»       Бессрочное обещание, что всё обязательно закончится, и у них будет шанс. Только ни один из них не дожил до этого конца, и шанса у них никогда не было.       — Виктор, я с Драко.       — Я понимаю, — он снова запустил пальцы между коротких волосков. Привычка, которая появилась непонятно откуда и почему. У него никогда не было длинных волос, но этот странный жест никогда не покидал парня. — Я не просил шанса. Я просил… хоть немного будущего. Хоть пару часов. Хоть одну возможность увидеть, как ты улыбаешься, не боясь. Но мы оба умерли, Гермини. И я, и ты. Теперь мы стоим друг перед другом — и это не жизнь. Это… послесловие.       Она молчала. Смотрела на него с такой нежностью и скорбью, как будто сама чувствовала его боль. Он всегда был её другом. Её поддержкой. Кто-то, кто любил — тихо, с расстояния, никогда не мешая, но всегда оставаясь рядом.       — Раз я не стал возлюбленным для тебя...       — Но мы всё ещё можем быть друзьями, — он усмехнулся.       — Милая моя, Гермини, дружбой, увы, не всегда можно восполнить разбитое сердце. Я прошу попрощаться.       — Попрощаться?       — Я возвращаюсь в Болгарию, домой. — девушка хмурится, не понимая.       — Надолго? — ей до ужаса не хочется отпускать Виктора. Они только недавно воссоединились, а уже расходятся! — это несправедливо.       — Навсегда.       — Что? Почему? Ты будешь приезжать?       Он качает головой, прерывая поток вопросов.       — Нет, — мягко, почти извиняясь, произносит он. — Не буду.       Он не отводит взгляда. Смотрит прямо на неё, будто хочет запомнить каждую черту, как запоминают закат, зная, что больше его не увидят.       — Скоро я снова забуду кем был. Война закончилась, и мы в ней победили. Возможно этот мир и есть наш второй шанс? — Крам улыбается. — Я уже успел умереть.       Он делает шаг ближе, аккуратно, как будто боясь спугнуть. Берёт её ладони в свои, чуть шершавые, тёплые, крепкие.       — Но прежде чем я уйти, я хочу исполнить то, что обещал. Тогда, в письме. Хочу это свидание. Просто день. Просто ты и я. Не потому что надеюсь. А потому что я хочу закончить нашу историю правильно.       Он чуть улыбается, уголком губ. Та улыбка, которую она помнит ещё со школьных лет. Красивая, немного печальная, но такая родная.       — Я хочу запомнить тебя не на поле битвы, не в слезах, не в панике. А живую. Настоящую. Хочу идти рядом с тобой, слушать, как ты смеёшься, как рассказываешь о чём-то. Хочу запомнить тебя такой — перед тем как отпустить.       Гермиона не может вымолвить ни слова. Ком подступает к горлу. Он уходит. По-настоящему. Но перед этим… они получат свой неслучившийся день.       — Когда?

***

      Драко вскакивает с места, вытянув палочку. Руки дрожат.       — Мистер Малфой? — голос преподавателя заставляет парня прийти в себя. Он окидывает взглядом кабинет и медленно качает головой.       — Мне плохо.       Мужчина только кивает и Драко буквально вываливается из кабинета. Он делает несколько шагов, перед тем как упасть на колени. Тут же поспевает Гарри, но Драко уже рвёт.       Как он устал. Чёрт. Как же его это всё заебало.       — Хочешь свалим? — интересуется друг, когда Драко немного приходит в себя.       — Тео?       — Присоединиться позже... с Блейзом. Они вроде как начали ладить.              — Если бы не Уизли, я бы решил, что Нотт собирается хорошенько отсосать Забини.       — Уверена, именно этим они и заняты, — Паркинсон будто плывёт по воздуху, негромко цокая каблуками. Она кривится когда видит развалившегося на полу Драко и чуть поодаль лужу рвоты. Девушка вытягивает палочку и лужа испаряется.       — Давно подрабатываешь эльфом? — она хмыкает.       — С момента как вы начали бухать.       — И трахаться, — Теодор появляется за её спиной.       — Теодор! — голос Лавгуд заставляет всех замолкнуть. Луна догоняет Нотта и дёргает за рукав. Слизеринец останавливается, глупая улыбка расползается по его лицу. Он медленно поворачивает к ней голову, наклоняется из-за разницы в росте и девушка ему что-то отчаянно шепчет на ухо.       Похоже она не собирается никуда уходить, пока не получит ответ. Он медленно выпрямляется, усмехается и кивает. Кажется для неё и этого было достаточно.       Когда немая сцена завершается, первым делом тишину прерывает смех Драко. Он смеётся как ненормальный, будто увидел самую нелепую вещь в своей жизни.       Нет, блять, так оно и было. Так он и должен жить.       Не пытаться каждый ебучий день выжить в собственной голове, не пытаться защищать себя от очередного убивающего в спину и не видеть тела родителей раз за разом. А жить, Салазар! Просто наслаждаться юношеством, позволить себе трахаться и целоваться с любимой девушкой, не боясь, что через секунду будет её насиловать.       Мышцы пресса уже болят от смеха, Драко замолкает, распахивает глаза. На него смотрят сразу три пары глаз. Пэнси открывает рот, а потом качает головой и выдыхает.       — Салазар, если бы отец знал с кем я общаюсь. — Она театрально ощупывает свой лоб. — У меня кажется жар...       — А у меня лихорадка, — Гарри приспустил галстук, будто ему не хватало воздуха.       — Да ну, мне опять досталась диарея? — Нотт пересекает оставшееся пространство и протягивает Драко руку.       — Вы все на голову больные, — блондин хватается за протянутую ладонь и поднимается. — Раз нам всем так плохо...       — Предлагаю заняться самолечением! — Пэнси разворачивается, но не успевает сделать и шагу, как Теодор выхватывает из кармана её юбки свёрнутый пергамент.       — У-у-у, нашей злючке пишут любовные письма? — она вспыхивает, тянется, пытаясь отобрать свою вещь. Но Нотт уже его развернул.       — Нотт! — с каждой строчкой ухмылка на его лице становится всё натянутее, глаза бегают по буквам. Он даже не обращает внимания на Паркинсон, которая отчаянно давит ему каблуком ногу. Затем парень поднимает голову на Драко, поджимает губы и возвращает глаза к Пэнси.       — А нам показать? — Гарри огибает друга, но теперь Нотт изворачивается.       — Мы должны уважать чужую личную жизнь! — они делают несколько безуспешных кругов вокруг Паркинсон и Драко не выдерживает. Он подскакивает к друзьям, выхватывает пергамент и отбегает. Его смех застревает в горле.       Драко не успел прочесть даже половину, как его пальцы сжались сильнее. Бумага хрустнула, но он не разорвал её — просто уставился, будто заклинание сковало. А потом… потом прочёл снова. И снова. И ещё раз.       Вырезка из «Ведьмовского Вестника» — свежая, от силы пара часов. На первой странице раздела «Общество» — заголовок жирными буквами:       «Болгарский принц на отдыхе: Виктор Крам замечен в Лондоне с таинственной спутницей».       Под ним — колдография. Она двигается слишком живо, слишком ярко. Слишком больно. Он узнаёт её с первого взгляда. Гермиона.       Она стоит рядом с Крамом, обняв его за локоть. Они смеются. Она, блять, смеётся. Щурится от солнца и ест мороженное. Второй кадр — они идут через рынок, он несёт её сумку, она поворачивается к нему, что-то говорит — губы двигаются, но звука нет. Улыбается. Он улыбается.       Она счастлива.       — Это... — он даже не замечает, как пергамент выскальзывает из рук. Его подхватывает Гарри, кидает взгляд, и глаза у него округляются. Пэнси и Теодор подходят ближе. Наступает тишина.       — Ты ничего не знаешь. — Гарри наконец делает шаг вперёд, вставая плечом к плечу, рядом. — Никто не знает. Могла быть случайная встреча.       — Там же ничего такого. Они просто… гуляли?       — А ты часто просто гуляешь с тем, кто тебя любит всю жизнь и улыбается, пока ты облизываешь себе пальцы от ванильного мороженого?       — М-м… — Тео поднимает руку. — Знаешь, я бы не отказался, если бы меня кто облизывал при этом…       — Нотт! — одновременно восклицают Пэнси и Гарри.       — Я хотел, чтобы она была счастлива, но чёрт возьми, это я должен быть тем, кто сделает её счастливой, — Драко пытается вдохнуть. Грёбаные движущиеся снимки. Лучше бы он не видел, лучше бы не читал.       — Драко, не спеши с выводами, поговори с ней для начала.       Пока они живы — они могут чувствовать боль. А значит — могут выбрать, как жить дальше. Он не знает, что скажет Гермиона. Не знает, как отреагирует сам. Но знать хочет. Потому что любит.       И потому что в аду, в котором они все жили, любовь — это единственное, что когда-либо стоило сохранить.

***

      В коридоре холодно. Драко сидит на нижней ступени и крутит в руках флягу. Он мычит что-то под нос, изредка прикрывая глаза. Рубашка наполовину расстёгнута, галстук валяется чёрт-те где.       Пьяный — не до забвения, но до самого нужного состояния, когда не мешает, а отпускает. Он смотрит на пустую пачку сигарет возле ног и почему-то хмыкает.       До безумия забавно.       Он ждёт её кажется слишком долго. Настолько, что мысли начали пожирать изнутри, смакуя каждый из возможных сценариев. Ему хочется зарыться в собственную голову, вынуть наружу этот никчёмный мозг и швырнуть об стену.       В свете факелов её силуэт кажется резким, чётким, будто вырезанным из этой пьяной, размытой реальности. Она идёт быстро, целенаправленно, даже не замечая его сначала.        — Гермиона, — его голос звучит хрипло, от количества выпитого или от того, что он за весь вечер не произнёс ни слова. Она замирает, поворачивается к нему лицом.       Улыбка, застывшая на её лице, режет его напополам. Драко невольно улыбается в ответ, обнажая зубы. Почему рядом с ней это так легко сделать?       — Давно ждёшь?       — Всю жизнь.       И Драко не врёт, он перестал себе врать с того дня, как вернулся сюда. Он действительно ждал её... всю жизнь.       Гермиона опускает глаза на флягу, потом на мятую пачку, потом — на его лицо. Садится рядом, едва касаясь коленом. Но даже от этого прикосновения кожу пронзают мурашки.       — Что делала сегодня?       Ей будто не хватало этого вопроса всю неделю. Гермиона вываливает все события, все разговоры, ничего не утаив. Она рассказывает про Виктора, про их прошлое, про настоящее и про то, что он уезжает. Она не замечает как легко и непринуждённо поддерживает разговор Драко, молчит когда надо, усмехается.       Всё в нём кажется ей таким идеальным. Она будто встретила другого человека. Когда память вернулась, первые часы ей было снова страшно, презрение к нему переполняло и хотелось плеваться ядом, но когда она заметила, что он ушёл, ничего не сказав, что-то внутри перекрутилось.       Будто щёлкнул выключатель и всё, чего она желала в тот момент — оказаться рядом с ним. Неважно что будет потом и где они окажутся. Неважно в какой они реальности и что их ждёт. Неважно кем он мог быть или кем был. Важно только то, что здесь и сейчас они вместе.       — Ты поэтому напился?       — Разве я не могу напиться просто так? — он поворачивается к ней, кривовато улыбаясь. — Салазар, Грейнджер, рядом с тобой мне будто снова двенадцать.       — Это комплимент? — она кладёт голову ему на плечо.       — Хочешь уехать?       — Куда?       — С ним. — Гермионе становится смешно, хочется подразнить Малфоя ещё немного, позлить. Его ничем не прикрывая ревность льстит ей.       — Как раз собираю вещи. — Она чувствует как он кивает, сделав новый глоток.       — Может, так будет лучше.       — Так сильно хочешь, чтобы я уехала?       — Нет, — Гермиона чувствует как напрягаются его плечи. — По правде говоря, я бы отдал всё, чтобы ты осталась.       Она медленно поднимает голову с его плеча, изучая полюбившийся профиль — такой знакомый и всё ещё немного чужой.       Гермионе всегда нравились фактурные лица. Они с мамой могли часами пересматривать фильмы с магловскими актёрами, обсуждая черты, выражение, свет и тень, как будто это была не внешность, а искусство. Втайне ей всегда хотелось себе именно такого — сложного, с характером, с историей, написанной на лице.       И вот он — прямо перед ней.       Острый нос с лёгкой горбинкой, словно подчеркивающей упрямство. Прямой лоб, напряжённый даже в покое. Тонкие губы, которые Драко так любит кривить в ухмылке — и в которых часто проскальзывает нечто, от чего у неё замирает грудная клетка. Всё в нём было вылеплено с каким-то намерением — ни одной мягкой линии, ни одной лишней.       И всё равно ему удавалось как-то странно ей улыбаться и так нежно смотреть, что все эти грубые линии разом складывались в прекрасную картину, от которой невозможно оторвать глаз. Драко поворачивается и встречает её прямой взгляд.       Её бьёт током. Мерлин, как она любит смотреть ему в глаза, как ей нравится подмечать в них его эмоции. Нравится, нравится, нравится.       Всё в нём ей нравится.       Она не думала, что такое возможно.       — Никуда не уеду, пока нужна тебе.       — Я люблю тебя, говорил уже? — она кивает и он подаётся вперёд, завлекая девушку в поцелуй. Его губы находят её с привычной жадностью, но на этот раз в поцелуе есть что-то новое — уязвимость. Пальцы впиваются в её волосы, оттягивая их на затылке.       — Ты нужна мне, — он шепчет прямо в губы.

***

      Он подталкивает Асторию вперёд, девушка едва не падает на колени. Они встречают их у ворот. Люциус хмурится.       — Надеюсь, это что-то срочное. — Драко хмыкает, разминая шею. Его это забавляет и раздражает одновременно. Парень распрямляется, переводит взгляд на маму и улыбка становится шире.       — Что за... — Астория не может понять что происходит, её волосы растрёпаны, она в одном халате. Конечно, ведь он силой вывел её из школы, не дав даже переодеться. Он рассматривает её длинные ноги и хмыкает снова.       — Отец, — Малфой хватает девушку за запястье и снова тянет на себя. Кажется, ей больно. По крайней мере он очень на это надеется. — Матушка. Мы с моей дорогой невестой посовещались и решили, что откладывать ни к чему.       Брови Люциуса поднимаются вверх. Драко хочется их поджечь, да и его самого тоже. Но он только скалится в ответ.       — Свидетельствовать будет её сестра, — он кивает в сторону Дафны, которая появляется следом.       — Полагаю, ты осознаёшь, что делаешь, — медленно произносит Люциус, скрестив руки за спиной. Его голос холоден, как и всё остальное в нём.       — Конечно, — Драко поворачивает к нему голову, и в его взгляде что-то цепляется. — Я же твой сын.       Нарцисса на мгновение отводит глаза. Кажется, ей неприятно на это смотреть. Или слышать. Или просто мерзко от самой сцены.       — Место подготовлено, — кивает Дафна, не глядя на сестру.       Они проходят к центру внутреннего двора. Под деревом, застывшим в чёрных ветвях, уже начертан ритуальный круг — серебром по камню, простая, старая формула. Отец молча кивает.       Драко тянет Асторию внутрь круга. Она спотыкается. В её глазах — страх, но она не говорит ничего. Только смотрит на него.       — Не дёргайся, — приказывает он.       — Я… — она сглатывает. — Я не готова.       — Это не обсуждается.       Дафна ставит перед ними две чаши. В одной — белые нити, во второй — рубиновая жидкость, густая, как кровь. И всё это действительно напоминает кровь. Или ею и является.       — Непреложный обет, — произносит Дафна монотонно, будто сама отрешилась. — Три скрепления и два свидетеля.       Астория стоит, как вкопанная. Халат чуть сполз с плеча, обнажив ключицу. Она дрожит.       — Начинай, — говорит Драко. Его голос стал ниже.       — Драко Малфой, готов ли ты поклясться на крови, что берёшь Асторию Гринграсс в жёны и признаёшь её своей связанной парой до конца жизни?       Он кивает.       — Готов.       Белая нить искрится, Дафна аккуратно поднимает её в воздух и лёгким движением помещает в чашу с рубиновой жидкостью.       — Клянешься ли ты защищать её честь, имя и тело как своё собственное?       — Клянусь.       — И клянешься ли ты отныне не искать другой пары, не отступить, не предать, даже под страхом смерти?       — Клянусь.       Разгорается красно-синее пламя, лижет кожу. Теперь Дафна смотрит на сестру.       — Астория, готова ли ты поклясться, что берёшь в мужья Драко Люциуса Малфоя и признаёшь его своей связанной парой до конца жизни? Клянешься ли хранить ему верность, признать и принять полностью. Быть ему верной спутницей, женой и другом. Клянешься ли отдать ему себя сегодня и до самой смерти?       — Я… — голос дрожит. — Я клянусь.       Нарцисса подаётся вперёд, будто хочет вмешаться, но Люциус кладёт руку ей на локоть. Она отступает.       Нити обета сами выплывают из огня, обвиваются вокруг запястий, подобно оковам. Они стягивают кожу всё сильнее, пока не рвут её вдоль, образуя кровоточащий обруч прорезанной кожи. Боль обжигает всё предплечье, но Драко даже не морщится. Он смотрит и не может перестать улыбаться.       Ему это нравится. Безумно.

***

      Астория пытается сжаться в комок на кровати, кажется, она плачет. Малфой медленно расстёгивает рубашку, откидывает её в сторону. Его взгляд натыкается на напряжённую спину и губы сами расплываются в ухмылке. Ему нравится это тело. Правда, жаль пока в нём кипят чужие чувства. Это немного раздражает.       — Поднимайся, — она не двигается. — Я очень не люблю повторяться, Астория.       Она сжимается ещё сильнее, пальцы впиваются в простыни от отчаяния. Слёзы оставляют мокрые пятна на подушке, но она даже не пытается их скрыть.        Он наблюдает за ней почти лениво. Потом встаёт. Спокойно, без шума. Его движения точны, как у хищника — потому что знает, что жертва всё равно не убежит.       — Встань, — ему нравится её страх. Он бы мог позабавиться с ней, если бы она была чуть послушнее. Но она продолжает лежать, пряча лицо ладонями. Будто это может её защитить.       Но как же она ошибается.       Малфой дёргает её за локоть, силком вытянув из постели. Астория вскрикивает, теряя опору и почти падая, но он держит её крепко — слишком крепко. Кожа под пальцами наверняка посинеет. Она тяжело дышит, сбитая с толку, с мокрыми щеками, глаза распахнуты, будто в поиске хоть какой-то защиты. Но в комнате кроме них — только семейный портрет.       — Тебе стоит научиться меня слушать, — она кивает, не может вымолвить ни слова. Он притягивает её ближе, так близко, что она чувствует его дыхание на своей коже. Холодное, обжигающее. — Ты ведь хочешь быть хорошей женой, правда?       Он разжимает пальцы, и она снова теряет равновесие, спотыкаясь назад, но не падает. Просто стоит, дрожа, не зная, куда себя деть. Малфой отступает на шаг. Слегка склонив голову, он медленно проводит ладонью по своей шее, будто раздумывая — стоит ли продолжать или этого было достаточно.       — Убирайся. Сегодня я не буду тебя трахать.

***

      — Вы очень долго были в отъезде, профессор, — тихо говорит Гермиона, перебирая пальцами подол мантии. Голос звучит чуть обиженно — не упрёк, скорее констатация.       — О, разъезды… да, меня всё чаще уносит туда, где тишина не означает покой, — Дамблдор улыбается мягко, глядя сквозь стекло окна. Его взгляд, как обычно, затуманен мыслями, которых никто, кроме него, не понимает. — Но я рад снова быть здесь. Хогвартс — место, куда возвращаешься, даже когда кажется, что пути нет.       Гермиона кивает, потом, чуть помедлив, произносит:       — Я пыталась найти информацию о директоре Орлионе. Практически ничего нет. Ни в библиотеках, ни в архивах. Даже имя редко где упоминается. Будто он никогда и не работал здесь.       — Мм, Орлион… — Дамблдор чуть склоняет голову. — Интересный был человек. Очень… самобытный. Умел не просто преподавать, но... оставлять след. Хотя след его как раз пытались стереть. Удивительное противоречие, не находите?       — Вы были знакомы?       — О, нет. Мы с ним разминулись... Совсем немного. Он был здесь недолго, всего пару лет. И, как это часто бывает, ушёл не по своей воле, но и не по чужой полностью.       Гермиона хмурится, но директор только улыбается.       — Официальные списки... они, конечно, хранят только то, что должно остаться. Всё, что не вписывается — исчезает. Или почти исчезает. Иногда, если очень захотеть, можно найти отражение в другом зеркале. Тени, знаете ли, упрямее света.       Гермиона всматривается в него.       — То есть… кроме большого зала с портретами, есть ещё место?       — Хм? — он смотрит на неё, приподнимая бровь, как будто в удивлении. — Ну... Некоторые истории, мисс Грейнджер, живут вне официальных хроник. Они не требуют почётного места на стене, чтобы быть реальными. Но если задаться целью, иногда можно наткнуться на забытый коридор, на неприметную дверь, за которой говорят те, кого больше никто не слушает.       Он откидывается в кресле, складывая пальцы в замок.       — Главное — не спрашивать напрямую. Здесь, в Хогвартсе, память любит тех, кто ищет, а не требует. Попросишь — получишь отказ. Но если будешь слушать — может быть, услышишь.

***

      Тьма здесь гуще, чем в других местах. Она не просто отсутствие света — она живая, вязкая, обволакивающая каждый предмет, каждый угол. Воздух пропитан запахом гари, будто стены помнят пламя, которого здесь никогда не было.        Драко стоит у порога, его пальцы слегка дрожат. Не от страха — от предвкушения. Он чувствует, как кровь стучит в висках, как сердце бьётся так громко, что, кажется, его слышно даже здесь, в этой гробовой тишине.        Перед ним — Том Реддл.       Еще не Тёмный Лорд. Еще не Волан-де-Морт. Но очень скоро.       — Вы что-то хотели, мистер Малфой?       Голос Тома холоден, как лезвие ножа. Он наблюдает за Драко с лёгким презрением, с тем же выражением, с каким смотрит на всех — как на инструменты, как на пыль под своими ботинками.        Но Драко не сдерживает собственной улыбки, он смотрит в его прекрасное лицо и ликует. Он знает, кем этот человек станет. И от этого знания его разрывает изнутри.       — Мой лорд...       Его голос звучит хрипло, почти прерывисто. Он не может сдержать дрожь от восторга.       — Я пришел показать вам... вас.       — Возможно, вам стоит обратиться в больничное крыло?       — Нет.       Драко делает шаг вперёд. Его глаза горят, в них — фанатичный блеск, одержимость.        — Я пришел из мира, где вы правите. Где ваше имя боятся даже произносить. И один взмах вашей палочки заставляет падать на колени.       Он тянет к нему руки, будто просит милости. Реддл видит как трясутся его пальцы, как парень почти не моргая следит за его лицом.       — Мой Лорд, я служу только вам. Прошу, загляните в мой разум и увидите истину.  — дважды повторять не нужно, Том врывается в его голову. И впитывает, пьёт, жадно поглощает его воспоминания. Видит собственные победы, поражения и смерть. Стратегии, мысли, истины.       Тысячи тел, каждое пробито заклинанием, какие-то умирали мучительно и долго.       Том отстраняется, его глаза горят. Недостающие части пазла наконец-то сходятся и теперь эта омерзительно-приятная картина встаёт на свое место.       Драко смеётся на грани безумия. Его лицо искажается, глаза распахнуты. Он опускается на колено, склоняет голову и, когда плечи перестают дрожать, продолжает:       — Я шёл за вами во все миры, мой Лорд. И в каждом привёл вас к величию. Так будет и в этот раз, я уже начал.       Мужчина ухмыляется, его губы дрожат от натяжения, настолько широко растянута гримаса на лице Реддла.       — Ты верный слуга.       Драко задыхается от восторга.              — Я живу только для этого, мой Лорд.       — Встань.       Когда Малфой поднимается на дрожащие ноги, то видит что Тома Реддла больше нет. Перед ним стоит Волан-де-Морт.       В своей истинной форме.

***

      Гермиона протирает глаза — устало, как будто стирает из себя остатки ночных мыслей. Перед ней раскрытые книги, пергаменты с записями, расплывшиеся чернила. Голова гудит. Она не спала почти всю ночь. Опять. Редкие часы сна оборвались под утренним светом, резанувшим через витражи.       Шаги.       В зал, звеня голосами и шурша мантиями, входят слизеринцы. Её внимание тут же заостряется, как у мыши, что внезапно учуяла ястреба. Среди них — Драко.       Он ловит её взгляд. И сразу — мягкая усмешка, тёплая, заботливая. Он идёт к ней, бросив что-то напоследок друзьям, садится напротив и берет её руку в свои ладони.       — Доброе утро, Гермиона — его голос обволакивает, окружает. — Ты вообще спишь?       Она слабо улыбается, переплетая между собой их пальцы. Ей нравится то, как разнятся их ладони и как идеально сходятся. Драко выглядит лучше обычного, его тёмные мешки стали значительно меньше, а улыбка шире.       — Ты становишься ещё сварливее, когда истощена. — Он разрывает их контакт, протягивает ей чашку с горячим чаем. И наблюдает за тем как она пьёт. Она фыркает, едва коснувшись губами жидкости, и чай самовольно прорывается внутрь — приходится откашляться.       — Я люблю тебя, ты же помнишь?       Её сердце вздрагивает, она пытается унять собственную дрожь, но всё, что может — это улыбнуться в ответ, пряча лицо за волосами.       И только Драко знает как его сейчас воротит от её запаха, от прикосновений. Дело даже не в обете, который приносит отвратительную боль при прикосновении к другой девушке, а в том что эта девушка — грязнокровая дрянь. Он сдерживает рвотный позыв, с таким же спокойствием, с которым тянет к ней руку убрать прядь от глаз.       Мерзко. Он старается не задеть её кожу пальцами. Старается не выдать отвращение выражением лица. Он должен хорошо сыграть и в этот раз, чтобы выполнить все части плана. Чтобы его Лорд вернулся на своё законное место.       — Ты напряжена, хочешь отойдём? — он наклоняется ещё ближе, переходя на шёпот. — Только мы вдвоём.       Она кивает и позволяет парню себя вести. Он идёт чуть впереди, полы его мантии развеваются по полу, плечи напряжены. Это немного настораживает... обычно Драко держится рядом, или если даже отошёл далеко, оборачивается, проверяя, идёт ли за ним Гермиона.       Случилось ли у него что-нибудь?       Гермиона ускоряется, хватает его за руку, пытаясь прижаться к предплечью, но Драко отдёргивает ладонь, будто она сделала ему больно. Она краем глаза замечает что-то на его запястье, но Малфой тут же спускает рукав.       — Пр... прости, — на секунду парень кривит губы, но тут же размягчается.       — Нет, это ты прости, — он приобнял её за плечи. — Я просто очень устал.       — Да, я знаю, всё в порядке.       Она и не поняла как они оказались в неизвестном коридоре. Разве в Хогвартсе было такое место?       — Где мы? — Драко будто и сам только заметил это место.       — Я кажется перепутал поворот, давай вернёмся.       — Нет, подожди, — она хватает его за запястье, и замечает как парень морщится. — Что с тобой?       — Я... я просто, — он устало выдыхает. — Ты ведь вспомнила всё, да?       Кивок.       — В последние дни вспышек стало ещё больше, это очень выматывает. Мы так много узнали, я просто думаю... может, в твоей памяти есть что-то, что нам поможет?       — Ты так думаешь?       — Не знаю, милая.       Она тянется к нему и целует. Он размыкает губы через пару секунд, позволяя её языку проникнуть глубже, но сам не шевелится. Гермиона отстраняется.       — Только посмей снова извиниться! Я всё понимаю, правда. Можешь посмотреть мои воспоминания.       Драко пытается сдержать триумфальную ухмылку и только кивает. Он подносит палочку к её виску.       Салазар, как же хочется прошептать Бомбарда и взорвать эту голову к чертям. Как же наверное приятно видеть как куски её грязной плоти разлетятся по стенам. Он сглатывает слюну, борясь с собственными демонами и останавливается на Легилименс.       Он делает всё очень быстро, мало заботясь о ненужных воспоминаниях. Роется в памяти, запоминает детали, чтобы понять из какой именно она реальности. Чтобы отправиться туда, разобраться, понять и уничтожить. Чтобы она не успела разбить ядро, до того, как его Лорд встанет у власти.       Он успевает только понять, как что-то выталкивает его из сознания. Времени совсем нет. Он узнал почти всё, что нужно. Гермиона открывает глаза, смотрит ему в глаза.       Выжечь бы их.       Драко поднимает голову и встречается с ним взглядами. Улыбка невольно расцветает на лице, превращаясь в оскал. Он смотрит на него, не выражая эмоций. Какая встреча. Мужчина держит в руках палочку.       О, это совсем ненадолго. Скоро Драко избавит его и от этой реальности. Просто ему нужно время.       Гермиона не успевает подхватить Драко, который падает на колени. Он щурится, открывает глаза и отшатывается. Начинает кашлять и несколько капель крови пачкают её туфли. Она пытается взять его за руку, но он выставляет ладонь вперёд, останавливая девушку.       — Драко!       — Не сейчас, пожалуйста. Позови кого-нибудь.

***

      Гарри ходит по комнате, нервно перебирая галстуком. Малфоя начинает это раздражать, он толкает Теодора в бок, оторвав парня от какой-то тетради.       — Значит, ты не помнишь вообще ничего?       — Нет, — Драко щурится, его тошнит. — Только то, что он почему-то решил дать обет раньше.       — Странно, он думал о чём-нибудь?       Парень пытается сосредоточиться, но безрезультатно. Он не знает о чём думал другой Малфой. Неужели после смерти Нарциссы он решил сойти с ума следом?       — Не знаю, я не помню.       Гарри кивает, будто это всё объясняло.       — Возможно, ты просто забыл сегодняшний день из-за перенапряжения. Может обет так повлиять?       — Наверное, может, — Драко выдыхает, проводит ладонью по лицу. — Я не знаю, Гарри. Я вообще не понимаю, как всё это работает. Я очень устал. Пиздецки.       — Передать Гермионе стараться лучше? — Драко только бросает раздражённый взгляд Нотту.       — Иди нахуй.       — Девушка не против будет?       — Утром твой член окажется у тебя же во рту.       — Мм, какие приятные подробности. — Драко фыркает, возвращается к Гарри.       — В общем, я в жопе. — Он вытаскивает палочку, направив её на Нотта. — Только попробуй пошутить, кусок дерьма.       Теодор поднимает ладони в воздух, отступая. Он откидывается на спинку кресла.       — Мы снова ничего не понимаем. А если… если это был ещё один ты?       — Что?       — Подумай сам. Есть ты. Есть… ну, тот, из той реальности, военный. А если есть третий?       Гарри сразу напрягается:       — Ты думаешь, это кто-то ещё? Другой Малфой?       Тео пожимает плечами.       — Драко, ты же бывал в других мирах, вдруг перемещения не зациклены на одной реальности.       — Блять, я ничего не понимаю, не знаю, понятия не имею. Я чертовски устал. Мне хочется пойти к Гермионе и обнять её, но из-за ёбаного обета, я и это не могу сделать.       Он откидывается назад и прикрывает глаза. Всё кажется до ужаса неправильным. Не тем, чего он ожидал в начале учебного года. Не тем, но всё же, разве лучшее он мог себе представить?       Мог ли Драко Малфой, сын Люциуса и Нарциссы Малфой, представить, будто влюбится, будто поверит, что сможет избежать своей участи и будет счастлив? Смог ли тот Драко представить себя, сидящим в спальне Слизерина, и желающим сейчас же оказаться в руках любимой девушки?       Нет. Не смог бы.       Да и сейчас ему в это мало верится. Кажется, будто если он откроет глаза, то окажется в поезде, только отъехавшим от платформы и всё, что было до — окажется сном. Не более.       Будет ли тогда ему легче?

***

      Гермиона не может избавиться от ужасного беспокойства. Она мнётся, шагает по спальне, вызывая этим недовольство со стороны своих соседок.       Он ничего не написал. Может он ждёт её? Может не хочет видеть?       Она хватает мантию и, накинув на плечи, выходит. Ей хочется одного — вдохнуть прохладный воздух. После того как память вернулась, всё снова стало почти невыносимым, как в первые недели тут. Она и забыла что значит чувствовать боль. Что значит пережить войну.       Гермиона спускается вниз, обходит патрули. В замке тихо. Часы вдалеке пробили полночь. Она идёт куда-то, не зная зачем, пока вдруг не замечает фигуру внизу, на лестничной площадке.       Элджер Крей.       Он стоит, сцепив за спиной руки. Его голова откинута назад, будто мужчина рассматривает потолок.       Гермиона не шевелится. Она наблюдает за ним, будто зачарована.       Мужчина словно оживает, расправляет плечи и делает несколько шагов, после чего осматривается и замечает наверху девушку. Они встречаются глазами и на секунду Гермионе кажется, что она услышит причитание «Минус пятьдесят очков Гриффиндору», но, на удивление, Элджер только кивает и разворачивается, меняя траекторию.       Он идёт медленно, отмеряя шаги эхом. Гермиона уверена, что он не патрулирует сегодня и его кабинет находится явно не в этом крыле. И что-то в его действиях заставляет её последовать за ним.       Он не оборачивается.       Она спускается по лестнице, замирает за колонной. Он же шагает дальше — вдоль северной галереи. Миновав пустой витраж, не светящийся ни изнутри, ни снаружи. Поднимается по узкой, давно заброшенной винтовой лестнице.       Гермиона крадётся следом. Куда он идёт? Куда идёт она?       Каждый шаг Элджера будто отмерен заранее. Каждый поворот — логичен, но необъясним. Они движутся по спящему Хогвартсу, как по маршруту, которого нет на карте.       Она не дышит. Он ни разу не оглядывается. Будто и вовсе не слышит её поспешных шагов за спиной, будто не замедляется, когда она отстает. Он хочет показать ей что-то. Или ей кажется?       И вот — ещё один поворот. Ещё один коридор, которого точно не было. Ведь она помнит каждый этаж. Каждую арку. Каждую плитку. Каждый лестничный проём. Они с Биллом тратили часы, обследуя Хогвартс вдоль и поперёк, чтобы, в случае чего, вывести остальных.       Она узнает это место, она была тут утром с Драко. Как она не обратила внимания, что они ушли так далеко? Какой-то шум за спиной заставляет девушку обернуться, но она никого не видит.       Когда же Гермиона возвращает свой взор обратно, Крея уже нет. Он, казалось, растворился в воздухе, пропал. Будто его и не было вовсе.       Перед ней — длинный каменный проход. Древний, неровный, чуть выгнутый, по дуге. Его явно тут никогда не было. По крайней мере она никогда его не видела.       Она решает не думать слишком много и отправляется прямо в арку.       Тишина здесь была иной — густой, насыщенной, будто само время замедлило свой ход в этих стенах. Камни под ногами Гермионы неровные и потрескавшиеся, шершавые, явно не видавшие чужаков.       Через пару шагов коридор вдруг расширяется. Камень становится светлее, словно начищен изнутри. Впереди — арка. Полуразрушенная, неровная, как будто когда-то кто-то пытался стереть её из пространства.       Гермиона переступает порог — и замирает.       Комната. Небольшая, круглая, с потолком, уходящим в темноту. В центре — пьедестал, почти сросшийся с полом. Но не это её привлекает, а портреты.       Десятки, сотни — тёмные, покрытые паутиной, с выцветшими красками. Лица, смотрящие на неё с холстов, были знакомы и чужды одновременно. Они с интересом разглядывали незнакомку, перешёптывались, но никто не говорил с ней.       Гермиона медленно поворачивается по кругу, впитывая взгляды сотен глаз, следящих за ней со стен. Шёпот портретов, словно шелест сухих листьев, наполняет комнату странной, почти зловещей жизнью.       — Кто вы? — её голос звучит громче, чем она ожидала, эхом отражаясь от каменных стен.       Шёпот стихает. На мгновение воцаряется абсолютная тишина.       Потом один из портретов шевелится.       Мужчина склоняется вперёд в своей позолоченной раме. Его лицо — резкое, с хищными скулами и тонкими, поджатыми губами — выражает явное недовольство.       — А кто вы? — она не успевает ответить, как мужчина продолжает. — Кто послал вас?       — Я... меня никто не посылал, я просто искала...       — Что же вы тут делаете? — она осматривается.       — Почему тут столько портретов? — повторяет Гермиона, глядя на хмурого мужчину.       — Потому что нас никто не хотел слушать при жизни. А после смерти — и подавно.       — Тогда почему вы здесь? — осторожно спрашивает она.       — Потому что память не любит терять. Даже тех, кто ей мешал. Мы — остались. И вы, как я вижу, вляпалась в это так же, как когда-то каждый из нас.       — Я не понимаю...       — А вы и не должны понимать. Слишком рано. Вы всё ещё верите, что знаете, кто вы и где стоите. А значит, ответы вам пока не положены.       — Кто вы? — она пытается рассмотреть надпись на табличке, но имя стёрто.       — Рэндальф Орлион.       Дыхание спёрло. Гермиона втягивает воздух сквозь сжатые зубы и не может отвести от него взгляда. Мужчина приподнимает бровь, не понимая чем вызвал такую бурную реакцию.       — Значит, вы — Орлион, — медленно произносит она. — Я читала о вас.       — Сомневаюсь, — сухо отвечает тот. — Всё, что можно было прочесть, было уничтожено.       — Вы были директором Хогвартса?       — Был, как и многие до меня, но вы этого не узнаете. Ведь проще забыть то, чего «не существовало».       — И всё же... кем вы были на самом деле?       — Я? — Он усмехается. — Я был человеком, который не боялся помнить. А потом — человеком, который понял цену за это. Удивительно, как дорого нынче обходится правда.       — Правда о чём?       — Не об этом вы пришли спрашивать.       Гермиона колеблется, потом достаёт из кармана сложенный пергамент — страницу, которую она вырвала из книги. Это её шанс, возможно единственный.       — В вашей биографии была сноска. Про вашего сына.       Тишина в зале становится плотнее.       — У вас был сын? — осторожно спрашивает она.       Портрет не шевелится. Лицо Орлиона словно высечено из камня.       — Вы задаёте слишком личный вопрос, мисс. Особенно для того, кто явился на чужую территорию.       — Я не хочу вам навредить, — быстро говорит Гермиона. — Я просто... пытаюсь понять. Есть один человек и он связан с артефактом. Я думаю, он… что-то знает, чего не должен. Будто бы он был в других реальностях...       — Тогда он проклят. Или благословлён, — произносит Орлион почти равнодушно. — Смотря кто и как смотрит.       — Ваш сын связан с этим?       Пауза. Рэндальф отводит взгляд, будто на секунду забывает, что он — всего лишь портрет.       — У меня больше нет сына, — произносит он наконец. — Ни в этом мире, ни в других.       — Но…       — Если вы явились за ответами — не задавайте вопросы, на которые не готовы не услышать ответа.       Он откидывается назад, и его глаза закрываются, будто он больше не хочет видеть её. Шёпот других портретов поднимается вновь.       Гермиона пытается поговорить с другими, но не получает ни одного внятного ответа. Этот гул начинает давить уже через тридцать минут, и она, разворачиваясь, уходит.