И наш картонный дом не горит

Раз люди кончают самоубийством, значит, существует нечто, что хуже чем смерть. Поэтому-то и пробирает до костей, когда читаешь о самоубийстве: страшен не тощий труп, болтающийся на оконной решетке, а то, что происходило в сердце за мгновение до этого.

Симона де Бовуар

­­­­В окно вот-вот грозил постучаться влажный холодный рассвет. Было еще совсем темно – октябрь, будь он неладен. Искривленные ветви лип дырявили звенящий и абсолютно прозрачный осенний воздух. Листья почти опали. Пустота казалась всеобъемлющей и оттого единственно истинной. Громады домов подпирали порванное на разномастные серые клоки небо. Мишка не любил октябрь. Глухая одинокая мысль лениво перекатывалась по черепу. Мишка не любил октябрь. Да кто его любит?.. Андрей лежал на диване, укрывшись косухой. Иссиня-серый потолок. Грязно-желтые обои – это все от освещения. Тишина, такая же звенящая, как и воздух на улице. Глупость все это – вот что. Андрей перевалился на бок, перед лицом возникла шитая серая спинка, какая-то затертая, пахнущая чем-то неопределимым. Старостью? И больше ничего. Поселившейся в башке осенней плесневой сыростью. Косуха соскользнула с плеч на бедра. Пустота надвигалась со всех сторон, так медленно и неотвратимо, что становилось страшно – вот-вот раздавит. Андрей тоже не любил октябрь. В октябре время замедлялось до каких-то немыслимых темпов. Оно одновременно сужалось до единственной бесконечно малой точки в пространстве и расширялось до размеров Вселенной. Наполнялось серостью и промозглостью. Тошно было. И холодно. Скреблось что-то тревожное изнутри. Гитара так и стояла нетронутая – с того самого разговора с Мишкой брать ее не хотелось. Андрей не считал себя предателем, конечно, нет. Но горечь, осевшая на корне языка, какая-то особая, похожая на вату, набившую пальцы и грудную клетку, дрожь – как будто предвестница чего-то страшного – не позволяла схватить гриф и ударить по струнам. Он же не придет мириться. Миша… Он же столько лет Миша, верно? Мишка не умел извиняться и мириться. Андрей временами чувствовал себя собачонкой, так неловко прирученную опытным кинологом. Мишка вертел им, как хотел, пользовался его совершенно небывалой, какой-то по-детски слепой привязанностью. Но это же был Мишка? Всегда был. Мишка не пользовался, он лишь брал то, что Андрей отдавал сам, отдавал без остатка. И Мишка всего себя тоже отдавал, только не Андрею, а сцене. Песням. Музыке. Тому белому порошку и пущенному по венам счастью. Мишке нечего было отдать Андрею в ответ. Мишка жил чем-то… безграничным, что витало снаружи всего этого чертового мира. А еще своими зависимостями, из которых он, как вампир из собственных песен, высасывал все, не оставляя ни капли. Одной из зависимостей – Андрей знал – был он сам. - Какая же ты с-сука! – злость осела в легких; разбитая мозаика дружбы, надежно составленная их руками за многие годы, никак не хотела собираться вновь, фрагменты отчаянно не подходили друг к дружке, словно половину выкрали, заменив их чем-то совершенно чужим, злым, подернутым рябью совсем новой боли. - какой же ты… Черт! Разряженный телефон валялся где-то в недрах комнаты. Черт бы побрал эту жизнь. Этого Мишку. Это всё. Андрей перевернулся на другой бок и принял сидячее положение. В глазах потемнело. Сумерки зарождающегося дня казались не менее безысходными, чем сумерки дня, подошедшего к концу. Ему был не нужен телефон, чтоб узнать, где прячется этот долбоеб. Черт бы побрал эту жизнь. Черт бы побрал этого Мишку. Андрей тяжело поднялся, прогнулся в пояснице, вытянул руки, размял шею. Надо было… идти. Мишка – он точно знал – обижен смертельно. Андрей был отходчивее, легче, хоть душу и раздирала бесформенная колючая горечь. Мишка его не понял. В голове Андрея жили два Михи. Один – Мишка из детства, тот, которого он спасал раз за разом. От наркотиков, бухичей, долбоебов-друзей, за которого реально мог надавать по роже и ни о чем никогда не пожалеть. Чувственный, добрый, понимающий и родной. Другой – Миха из притонов, Миха с будуна, Миха, готовый ему, Андрею, горло перегрызть на репетициях просто потому, что не сошлись во мнениях. Такой чужой, что эта мысль временами прошибает с макушки до пят, как электрический ток. Тот, от которого непременно нужно защитить того самого андрюхиного Мишку. Андрей накинул косуху, натянул гады, глянул бегло в запыленное зеркало, мутно отражавшее бледный свет из лампочки Ильича. Хлопнула дверь. Он вылетел из подъезда в холодный октябрьский воздух. Если бы у Андрея спросили, нахрена он в такую темень куда-то поперся, он бы, наверное, промычал что-то о товариществе. Если бы от него не отстали, то он бы плюнул в рожу, а потом эту самую рожу бы и набил. Потому что настроения не было совсем. Настроение было сломать, разбить, уничтожить. Потому что горечь, обжигающая корень языка и горло, никуда не девалась. Скорее все глубже проникала в него, растекаясь по грудной клетке и желудку. Андрей был абсолютно трезв. Почему-то сил на то, чтобы напиться, просто не осталось. Когда он лежал на диване, в его пустой башке проносились поезда. Тихо шуршало спокойное море. Гудели провода. Белый шум заполнял все пространство мыслей. Встать не было ни сил, ни желания. Дойти до магазина – тем более. Поэтому Андрей и не пил. Попросту потому, что безумно устал и не хотел уже ничего. Он даже не был уверен, зачем тащится к Михе. Не знал, что ему скажет. Что вернется в группу? Что откажется от своего проекта? Плотная мгла и мельчайшие капли влаги висели в воздухе, забивались в легкие, охлаждали разгоряченный разум. Андрей выудил из кармана смятую пачку сигарет, достал одну и закурил. Запоздало Андрей ухватил за хвост мысль, что телефон остался дома. Ну и черт с ним. Чертово вечное возвращение. Если бы все события повторялись раз за разом, если бы Андрей так и приходил каждый Божий раз, поджав хвост, приносил сладостей и кофе. Если бы Миха так и издевался над ним снова и снова, то лишилось бы это все смысла? Лишились бы все эти клинические смерти, этот вечный невменоз, страх, эта тревога до ломоты в костях и невозможности вдохнуть смысла? Если бы Миха умирал бесконечно, то приходил бы Андрей к нему раз за разом? Андрей курил сигарету медленно и как будто нехотя. Асфальт глухо отзывался его ровным тяжелым шагам. Осенняя тьма – совершенно непроглядная, желтые, едва брезжащие фонари совсем не помогают развеять петербургскую мглу. Их мир родился из нее. Как Афина раскроила голову Зевса, появляясь на свет, так и их безумные истории разломали, разодрали в клочья тревожный страх ленинградских ночей. Андрею понравилась эта мысль. Она была громоздкой и какой-то излишне витиеватой – совсем не в его стиле. Но иногда сложность не порок. Ведущие во дворы-колодцы раззявленные рты арок, перегороженные решетками, казались бездонными. В них обитала потусторонняя тьма, их населяло нечто хтоническое. Иногда из дворовых дорожек доносился гул и дул ветер. Дома дышали. Дома жили. Тлеющий окурок полетел в дорожную пыль. Андрей с силой вдавил бычок в асфальт подошвой. Достал вторую сигарету. Иногда Андрею казалось, что он живет вне этого всего дерьма. Что он охватывает его взглядом сверху, но не является его частью. Покосившиеся питерские киоски и палатки, продавщицы мороженого, книг, алкоголя, овощей и крышующие их всех бандиты – это все лежало в какой-то параллельной плоскости, с которой Андрей пересекался только по необходимости. С этой реальностью его раз за разом сталкивал Миха. Если бы Андрея попросили назвать хотя бы пять причин подчиняться этому вечному возвращению, то он бы вряд ли смог бы сформулировать хоть одну. Михина неуемная энергия, подобно пропасти или обрыву, тянула к себе, в свою собственную больную бесконечность. Андрей хотел спасти. Хотел сохранить. Хотел притянуть Мишин запал к своей груди, сжать в объятиях, огородив от всех бед, усмирить. Он желал не присвоить и спрятать, но уберечь от того разрушения, которое несет Миха в самом себе. Мысли блуждали, перетекали, сменялись тревожные образы. Белый шум заполнял все пространство улицы. В редких окнах горел свет, и Андрей невольно задумывался, что же происходит в тех комнатах. Там жили растворенные в таинственной ленинградской влаге люди. Семьи. Потерянные для глаз всего мира – едва ли кто-либо думал о них, прячущихся в этих тускло освещенных ячейках панелек. Что они делали? Что любили? Кем они являлись? Студенты, врачи, учителя, бухгалтеры? Такое ограниченное деление, как будто загоняющее целую вселенную в допотопную покосившуюся раму – от греха. Неужели чтобы понять человека достаточно всего лишь указать его пол, возраст и род деятельности? Миха в это не верил. Андрей ясно понимал, что все эти мысли – слишком оторванные от действительности – не его. Это все был Миха со своими пространными размышлениями о бытии и свободе. ­­ Андрей не любил череды бессвязных мыслей и образов. Его художественные задумки всегда были телесными, почти живыми, и он без труда мог перенести их на бумагу, запечатлеть, сделать вещественными. Его личный хаос был лишь иллюзией, которая растворялась так же быстро, как в его руке оказывался сгрызенный карандаш или синяя ручка. Миха же сам был хаосом, беспокойным океаном, вобравшим в себя всю вселенную, каждый ее атом, каждый электрон. Михин хаос был опасным. Был пьянящим, манящим, таящим в себе гибель самого себя. Когда-то один философ говорил, что во всем заключена его собственная противоположность. В красоте – уродство. В радости – горе. В холодном – горячее. В жизни – смерть. Обращаясь вокруг Михи, вселенная Андрея обращалась вокруг его неуемной жизни и такой же неуемной смерти, так удачно прятавшейся в самых уголках его неизменно грустных глаз. Прошло несколько дней… или недель? С того последнего разговора. Андрей думал, что последнего – настолько обиделся, настолько ярость застлала глаза. Сейчас же, если бы его спросили, что наговорил ему Мишка и что отвечал он сам, то он бы и не вспомнил. Обида все еще колыхалась неверными волнами, подступала при одной мысли о высказанном и невысказанном. Он тоже наговорил много. И не все его упреки были справедливыми, в конце концов, Мишка в действительности у него никогда ничего не задолжал и должен не остался. Андрею тяжело давалась мысль, что все отданное – отдано жестом собственной доброй воли. Спрашивать с Михи за все – по меньшей мере несправедливо, а если совсем откровенно – даже жестоко. Мысль, что Миха ничего ему не должен, была по-особенному опустошающей и болезненной, настолько, что Андрея слегка передернуло. Что он хотел бы получить взамен? А черт его знает. Ожидания – точно неоправданные – были туманны. Андрей не знал, что хотел бы услышать от Михи сейчас, как и не знал, что скажет ему – точно поглощенному и упивающемуся собственным мнимым одиночеством. Андрей – совершенно эгоистично - даже хотел бы, чтобы Михе было больно. Хотел отмщения собственному наболевшему. Его бы разочаровало увидеть счастливого Миху. Уничтожило бы одним своим фактом – Михе и без него хорошо, даже лучше, чем вместе с ним. Мишин дом подобно карлику в семье окружавших его исполинов-девятиэтажек громоздился, нахохлившись, чуть выступая над поредевшими кронами деревьев. Свет в его окнах не горел. Пропахшая гарью, спиртом и мочой парадная. Облезлая краска. Потрескавшийся бетон ступеней. Михин этаж. Темнота, хоть глаз выколи, а зажигалка, чье бледное пламя трепещет, подобно мотыльку, ничерта не помогает. Дверь в михину квартиру. - Миха! – пара тяжелых ударов в дверь (звонок все еще не работает), – открывай, Мих, поговорить надо. И тишина. - Мих! Ключи у Андрея были в заднем кармане штанов. Всегда были с собой, на самом деле – то в сумке, то в карманах кожанки. Особенно в последние дни он с ними не расставался, будто боясь потерять последнюю ниточку, связывающую его с Мишей. И видит Бог, что он не хотел вламываться в квартиру без спроса. С чего он вообще взял, что Миша сейчас дома? Андрей постучал в дверь еще пару раз на случай, если друг – друг ли еще? – просто упирается и не отзывается только из обиды. А потом по позвоночнику пробежался какой-то совсем опасный холодок. А если Миша не открывает не от упрямства? Андрей опустился на замызганную площадку у двери и облокотился на стену. Секунды мерно щелкали на циферблате наручных часов. Было холодно и промозгло. Стелящийся по полу сквозняк забирался под кожанку и зажимал в своих тисках тело. Андрей весь съежился, подтянув колени к руди. Зажал в зубах очередную сигарету. Было паршиво. Воспоминания о лучших годах группы всплывали в сознании – болезненные и какие-то совсем уже неживые, обесцвеченные, вытравленные годами взаимных обид. Тяжелая дрема накатила незаметно. Вокруг кто-то смеялся, кричал, тихо переговаривался. Что-то было не так. Напряжение, налившее мышцы,, предупреждало об опасности, которая вот-вот грянет. Смех становился громче, вот-вот нагонит Андрея, и страх сковывал, перехватывая дыхание… - Да кому ты нахрен нужен, а? - Ничтожество. - Ты захлебнешься без Горшенева, ничего из себя не представляешь! - Андрюх? – Андрей подорвался, вздрогнул, распахнул глаза. Мишка стоял, смотрел пристально, нервно перебирая в пальцах ключи, - Что, неужели, ты? Или опять крыша течет? Звучал Миха отрешенно и болезненно. Выглядел не лучше. В темноте парадной, едва освещенной маленьким совсем посеревшим от пыли и грязи окошком, Миха казался вампиром из собственных песен. Долговязый, ссутулившийся, тощий, одетый в какие-то невнятные тряпки… Холодный ком беспокойства шевельнулся у Андрея в груди. Сам он, впрочем, выглядел не намного лучше. Миша стоял и осоловело смотрел. Не двигался. Не моргал. Андрей медленно поднялся, специально задев мишино запястье. Тот не реагировал. - Да тут я, Мих, все… да, - пробормотал он, напряженно всматриваясь в чужое лицо. - тут я, пришел, вот, видишь? Перетереть нам, наверное, надо, да? Миша молчал. Андрей ловко вытащил собственные ключи, подхватил друга за локоть, открыл замок… В квартире стояла сырая духота. Воняло гнилью и плесенью. Снимать гады Андрей не решился, Миха же как будто совсем выпал из реальности, глупо следя глазами за передвижениями втащившего его в квартиру товарища. Андрей такое уже видел. Андрей боялся, что на этот раз весь этот ад происходит из-за него. Ненависть к себе всколыхнулась лениво, как-то нехотя, вмешиваясь в ядреный коктейль его обид и сожалений. Злости. Чувства несправедливости. - Мих? Миха, давай, пойдем в кухню, - гады с Михи Андрей тоже решил не стаскивать. Бледно загорелась лампочка, андрюхиными стараниями наполнился чайник, перед Михой оказалась полупустая пачка печенья. - Мих, да тут я, куда я от тебя денусь? Мих! - Куда денешься?.. – тупо повторил он за Андреем. Губы скривились. Андрей наблюдал это преображение, как в замедленной съемке – вот, совершенно нейтральное Мишино лицо смотрет куда-то мимо него, вот, выхватывает его взгляд, вот, подергивается рябью понимания, вот, искривляется, ожесточается… Миха дернулся неестественно, его рука потянулась куда-то к горлу Андрея. - Куда денешься? – снова повторил, задыхаясь собственными словами. - ты меня бросил, понимаешь, да? Вот туда и денешься! Катись туда к чертовой матери, откуда пришел! Че тебе от меня надо? А? Миха путался в словах и давился воздухом; его мелко трясло. Андрей стоял, неуверенный, что он мог бы предпринять. Раньше он был на одной с Мишей стороне – всегда был, на самом деле – но теперь, когда горечь Мишки переливалась через край, злость на него, на Андрея, накрывала того с головой… Андрей стоял, парализованный глупой мыслью, что, может, вот он - конец? Может, он уже совсем ничего не сможет сделать? Может, эта полыхающая в Михе ненависть заслуженная? Когда они еще учились в реставрационке, Миха часто рассказывал Андрею истории. Самые разные, сказочные и не очень. Миха жил ими, упивался, любил больше собственного настоящего мира. Андрей дополнял Мишины миры. А потом он узнал, что миры есть не что иное как бегство из своего дома. От своей семьи. Андрей шагнул вперед, крепко сжимая мишкины запястья. От него несло алкоголем. Он был под чем-то… чем-то. Андрей чувствовал тонкое биение пульса. Ощущал холод его кожи. Тепло дыхания. Видел капли влаги, бусинами украсившие линию роста волос и лоб. Андрей вжался лбом в мишкино плечо, выпуская одну ладонь и опуская пальцы в спутанные волосы. Так делала Мишкина мать. - Мам?.. – совсем растерянно пробубнил Миха, снова вздрагивая, - Мусь? А ты как тут?.. Андрей молчал, усаживая Мишку на табурет. Вкладывая ему в руки чашку с кипятком. Протягивая пачку печенья. Сам же он уже не чувствовал голода. Хотелось спать и забыть все это, проснуться где-то лет пять назад: моложе, бодрее, счастливее, ближе к Мише… еще совсем живому Мише. - Мих, это я, Андрей, - снова попробовал мужчина, не ожидая, впрочем, отклика, - Не знаешь, наверное, сколько не жрал… Да и к утру забудешь все. Андрей медленно погладил Мишу по спутанным волосам, чуть массируя кожу. Тот все еще не соображал. Вечное возвращение. Андрея к Михе. Михи к наркоте. Жизни и смерти. Черт бы побрал всех этих философов. - Мих, мы с тобой завтра обсудим все, а сейчас давай, поешь и спать, - перед Михой опустился только что порезанный бутерброд на блюдце, - я тут… тут. Не важно, в общем. Ешь, а то… “Совсем пропадешь” осталось невысказанным. То, что Андрей заночует - тоже. Есть вещи которые Андрея пугали до чертиков. Детей пугает темнота и те, кто в ней живет. А еще высота и страшные мультики. Андрея пугает то, что живет в нем - такое огромное, неясное, опасное. Андрея пугает все то тепло, которое он все еще - спустя столько лет! - готов отдавать. Андрея пугает, что Миша проснется завтра, скривится, рассмеется над Андреем за то, что пришел, что кормил, что погладил, как какую-то псину. А еще больше пугает - если не рассмеется, а посмотрет, как умеет, обреченно, и выдаст что-то тяжелое, на что Андрей не найдет, чего ответить. “Он ничего не вспомнит”, - подумал Андрюха. “А если вспомнит?” - до противного тревожно нашептывал внутренний голос. Часовая стрелка медленно ползла к отметке шесть. Миша откусил кусок бутерброда и медленно жевал, бездумно смотря в стену. Совершенно безвкусный бутерброд. А может, рецепторы совсем отбило, черт его разберет. Сознание блуждало. Свет рябил и шел разноцветными кругами. Пустота засасывала желудок… и ему было так блаженно хорошо и свободно. Не так, конечно, как после того, как он вмазался, но все еще хорошо - не проходило пока ощущение легкости бытия. Совершенно невыносимой. Андрей снова нервно курил. В приоткрытую форточку вылетали светлые, будто истертые, струйки дыма. Лампочка мигнула. Безнадёга стояла абсолютная, подпитанная неестественной тишиной и внутренней тревогой. Тишина. Белое безмолвие. Миха был не здесь. Андрей - тоже. И оба по разным причинам, но зависнув в собственных мыслях. Мысли Андрея путались и корежились, изламывались, громоздились и тут же рассыпались в песок. Мысли Михи текли, светились, переливались, освещенные яркостью его собственного Солнца. Михе казалось, что он улыбался - так широко, что скулы сводило. Андрей же видел, как его потухший дрожащий взгляд замер, будто наткнувшись на незримое препятствие. Миха осилил половину бутерброда. Оставшееся Андрюха предусмотрительно спрятал в холодильник - Михе на утро. Задумчиво глянул в окно еще раз - слабое свечение вот-вот должно было озарить небо. Закрыл форточку. Задернул занавески. Миха сидел, как-то скрючившись, прислонившись спиной к стенке. Прикрыл глаза. Вся его поза выдавала какое-то напряженное умиротворение уставшего человека. От жизни. Андрей подхватил Мишу за локоть, а тот на удивление совершенно не сопротивлялся, поднялся, как кукла, так и не смотря на друга. По его позвоночнику пробежала дрожь, которую Андрей сумел различить даже через кожу косухи. Ладони Михи были ледяными. Раздевание тоже не составило проблем. Миша подчинялся беспрекословно, словно обдумывал чего-то, хотя чего такого он мог обдумывать Андрею в голову так и не пришло. Вся одежда полетела в кучу - Андрей постирает, только чуть позже… и еды сообразит обязательно. Миху надо было накормить. Тревога скручивала внутренности, скребла по внутренней стороне груди. Андрей боялся. Он боялся, что вот он - конец их пути. Миха казался ему сломанным его же собственными руками. Он казался измученным, сгоревшим, как сгорают свечи - вот, кажется, новенькая стоит, светит и радует глаз… и не замечаешь, как остается жалкий огрызок, растекшийся грязными пятнами по блюдцу. - Дюш… Дюш, не уходи, а? - Андрей вздрогнул, едва не отнимая рук от ладоней Миши, уставился во все глаза. В темноте на подушке бледнело осунувшееся михино лицо, искаженное чем-то неопределимым, - останься, пожалуйста… Вечное возвращение к Михе. - Все равно ты ненастоящий, чего тебе стоит, а? Остаться? - Миха прикрыл глаза и выдохнул, успокаиваясь. Тонкий пульс все еще заполошно бился под пальцами Андрея, и Андрей ловил себя на мысли, что только это останавливает его от ужаса михиной смерти. И Андрей остался. Забрался на поскрипывающий диван и облокотился полусидя на стенку. Миха перекатился на бок, как-то неуверенно приоткрыл глаза, взглянув на свою галлюцинацию, дернулся и затих, прижавшись к гладящей его руке, словно огромная псина. Андрей больше не слышал его дыхания. Андрей вглядывался, но не мог различить подъема ребер. Миха не дышал. Вечное возвращение к Михе всегда окунало Андрея в страх. Такой, что сжимал в своих костлявых объятиях и не отпускал до восхода солнца. До третьего крика петуха. Страх стал их с Михой частью, тем, что держало их вместе, не давая разбежаться. Андрей боялся, что Миха не дышал. Андрей не мог двинуться, чтобы Миху разбудить. В жизни Михи было всё - во всяком случае, он в это верил - была любящая семья, были друзья, было дело, которому он готов отдать свою жизнь. А еще были наркотики и бесконечное счастье, невыносимая легкость, вечное плавание за гранью всего сущего. Миха был счастлив любить и страдать, падать мордой в собственные слюни и подниматься, взлетать над всем этим чертовым миром, насквозь прогнившим, но таким сияющим и манящим…Миха так боялся, что проживет слишком долго. Миха ненавидел Андрея. Миха любил Андрея больше собственной жизни. Миху охватывал ужас от мысли, что Андрей уйдет. Молодым Миха так глупо и беззаветно стремился уйти первым, чтобы не чувствовать боли расставания, что теперь уже понимал - он умрет первым, он не сможет отказаться от того единственного искусственного ядовитого счастья, которое снова и снова жидким металлом растекалось по его венам. Михе было до одури больно, потому чтоАндрей все-таки его бросил. Миха так старался уйти раньше, чем это произойдет. Прижимаясь к теплому боку Андрея, он чувствовал, как его вдребезги разбитый мир собирается вновь из осколков, становится крепким камнем, гранитом. Миха очнулся через несколько часов, горло драло, хотелось воды и курить. Сизая полутьма осеннего дня за окном. Клочья облаков. Острые сучья деревьев.Андрей. Влажное чужое дыхание щекочет заднюю часть шеи. Миха плохо помнил, как Андрей оказался у него.С ним. Он вообще, если по-честному, не помнил, как добрался до дома; как в бреду вышел из очередного притона, еле как перемещая ноги добрел до Васьки, поблуждал там, потом то ли трамвай, то ли еще что… и вот, оказался у собственной двери. Миха вдруг ужаснулся мысли, что в под дозой пришел домой к Андрею. Черт, не мог же он прийти, не мог?.. Но воспаленное сознание не подкидывало ни одной - даже самой захудалой - мыслишки, почему иначе Андрей оказался тут. Миха не двигался. Лежал, парализованный собственной глупостью. Приперся к Андрею, как побитая псина. Приперся к человеку, которому он нахуй не нужен. Жалкая шавка. Сквозняк лизал голые запястья и ступни; тихо подвывал в коридоре. Из тьмы на Миху щерились звериные морды, пялились насмешливые глаза: слабак, ничтожество,бесполезный и никому не нужный. Темные пятна мебели грузно давили, заставляли задыхаться, сдерживать подступающую дрожь и тошноту. По конечностям пополз липкий холод, смешанный с потом и страхом. Комната сжималась, превращаясь в его собственную личную усыпальницу, в гроб, в котором его живым понесут в последний путь. Михо задыхался, и звери лающе смеялись, свистя и скуля, нечеловечески сверкая зубами и глазами… - Миш, Миша! Миш! - его грубо встряхнули, и он резко сел на кровати; могильный холод не отступал, лихорадочный взгляд метался, - Миш, тише, ты дома, ты дома. Тебе плохо? Приснилось что-то? Андрей очнулся из липкого забытья, разбуженный михиной возней. Его дыхание прерывалось и зрачки заполошно двигались под сомкнутыми веками. Миха спал, но все его тело сжалось, будто готовясь к удару. Андрей коснулся мишиного плеча, чуть потряс, не получив отклика… а затем просто дернул мужчину на себя, крепко сжав руки, заземляя, возвращая из мира его личных кошмаров. - А ты… чего… посмеяться пришел… да? - едва не стуча зубами совершенно потерянно и как-то обиженно еле произнес Миха, не падая обратно на диван только благодаря удерживающим его чужим рукам, - смешно тебе? Счастлив? Андрей мог бы поклясться, что слышал, как Миха всхлипнул, и отчего-то это напугало до чертиков. Парализовало. Все между ними теперь было хрупко и неясно - так казалось Андрею. Когда долго думаешь над тем, что кто-то тебя ненавидит, что ты наговорил вещей, за которые не прощают, это конструирует твою личную новую реальность. Параллельную, иногда не имеющую ничего общего с твоей собственной жизнью. Но именно ею ты упиваешься, когда очередной раз падаешь и не можешь подняться. Именно ею оправдываешь собственную трусость и слабость. Новая реальность Андрея вопила, что Миха его ненавидит, и Андрей ей верил, испуганно глядя на задыхающегося Мишу. Она вопила, что Андрей михе противен. - Я совсем, кажется, того, Андрюх, - прошептал вдруг Миха совсем тихо. - я, наверное, скоро… ну это… сам понимаешь, наверное, - его рука чуть приподнялась, описав дугу, и тут же безвольно упала на кровать, - умру я скоро, Андрюх. Насовсем, понимаешь? В последний раз. И всё. И не придется больше меня это… вытаскивать. Ты извини… Миха дрожал, и дрожь эта будто передавалась Андрею. Это не были худшие Михины дни - худшие Андрей видел воочию - но это было что-то иное. Липкое и тяжелое, из чего не выпутаешься. Как паучья паутина, набившая тело вместо костей и мяса. Это был их страх - один на двоих - только каждый проживал его сам, не отваживаясь поделиться, озвучить, принять. - Я так боюсь умирать, Дюш, - слова сорвались с языка сами собой и потонули в сумрачной осенней тишине. Стеклянном холоде. В тревоге чужих глаз. Да что вообще можно на это ответить? Андрей тоже боялся. Вглядываясь в фигуру напротив, ему казалось, что она просто растворится, вытечет сквозь пальцы. Миха выглядел плохо. Хуже, чем пару часов назад, когда невменяемый завалился в квартиру. Мокрые от пота пряди волос обрамляли призрачно белое лицо. Глаза блестели. Смерть заключена в самой жизни. Андрей иногда думал об этом, очередной раз вытаскивая Мишку из притонов или проводя очередную ночь без сна, потерявшись в собственных мыслях. Но это смерть, которая только маячит где-то впереди, совсем не вещественная, лишь призрак, далекий и ненастоящий. А Мишка был настоящим. И Страх его - тоже. Полный раскаяния и безнадёги. Андрей держал его плечи, не зная, что сказать. Он не мог солгать, не мог утешить, не мог спасти. Не мог ничего. Разве что мог остаться рядом, маячить где-то на периферии, чтобы в случае чего вытащить, сохранить те крохи счастья и жизни, которые у них на двоих остались за столько лет. Жизнь заключена в самой смерти. Миха слишком долго смотрел в бездну, стоял на ее краю, заигрывая с живущими в ней монстрами. Слишком долго, чтобы она его отпустила просто так. Андрей порывисто притянул Миху к себе, и тот грузно вжался в чужое плечо. Затих, оглушенный. Тихо дышал. От него пахло потом и грязью, чем-то кислым. - Ты же ушел, Дюш, - пробормотал Миха Андрею в плечо, - ты как тут… ну, оказался. Ты же насовсем… - Куда я от тебя, - голос казался чужим. Скулы сводило, - Нам порознь нельзя, Мишк. Тебе поспать надо, завтра поговорим. Лады?