И наш картонный дом не горит

Сид Вишес умер у тебя на глазах

Джон Леннон умер у тебя на глазах

Джим Моррисон умер у тебя на глазах

А ты остался таким же как был…

Е. Летов, “Харакири”

Октябрь - красивый месяц. Когда-то в прошлой жизни Андрей даже любил его за яркость красок и переменность погоды от совершенно летней и теплой до хмурой-хмурой, пробирающей до костей холодом. От залитых заботливым и мягким солнечным светом улиц до буйных гроз, грохочущих над самыми острыми пиками антенн. Теперь же все это буйство наоборот давило своей неопределенностью, которой и без того хватало. Утро выдалось таким же промозглым, как и прошлый вечер – дождь даже не накрапывал, но небо висело низко-низко, грозя вот-вот обвалиться на утопший во влажной предгрозовой духоте Питер. Сумбурная ночь тяжелым похмельем отдавалась в висках. Бессонница. Миша лежал у Андрея под боком, подтянув ноги к груди и мерно дыша. Он успокоился только, когда неверное солнце лизнуло фасад дома – притих, вымученный тревожной ночью. Миша стал меньше. Не в смысле роста, конечно… просто меньше. Тише. Загнаннее. Комната его опустела. Они сами перевозили вещи в их с Олей квартиру, вместе, но Андрей как-то и не задумывался о том, что свои худшие часы Миха будет коротать не с семьей, а в этой стылой, совершенно мертвой комнатке, покрытой слоем нетронутой пыли. «Пыль – это плоть времени», - писал классик. Андрей тяжело поднялся, медленно, крадучись, сполз с дивана – не побеспокоить, не напугать, не разбудить. Не было даже штор – пустая гардина. На кухне так и горел свет – забыл выключить вчера. Не до того было. Андрей поставил чайник, хотя хотелось скорее водки. И чтобы все это, наконец, закончилось. Чтобы цикл разорвался. Андрей закурил. Он умел писать тексты, умел рисовать, но говорить – так, чтобы после было не стыдно за сказанное – не получалось. Что он, взрослый мужик, вообще может сказать? Успокаивать он не умел никогда, вселять надежду – тоже. Он негласно считал, что такими вещами должны заниматься женщины, и то скорее по отношению к своим детям или великовозрастным родителям. А Андрей мог дать в морду, если нужно. Заступиться. Матом наорать. А объяснить, что за зверь рвется из груди, выламывая ребра, выворачивая тоской напополам с тревогой – не мог. Никто же не хочет казаться слабым. Вот и Андрей не хочет. Боится показать Мише собственную уязвимость. Андрей подумал, что выпить стоило бы по меньшей мере для храбрости, и чтобы развязать язык. Стопарик водки или пару бутылок пива. Но Мишина хата щерилась на Андрея пустыми глазницами полок – всю алкашку Миха или выпил сам, или и вовсе сюда не приносил (не доносил). Можно было бы сходить до магазина… Андрей не помнил, чтобы когда-то говорил даже тупое пресловутое «все будет хорошо». Только тогда, когда знал – Миша наутро совсем ничего не вспомнит. А так… Так Андрей не говорил, даже то, что было правильным. Добрым. Не им, взрощенным суровыми питерскими улочками девяностых, рассуждать о добродетели и нежности. Он не дворяне девятнадцатого века, чтобы возлежать на пуховых перинах и время от времени вздыхать от неразделенной любви или дурного слова маменьки. Они мужики, сколотившие панк группу, балующиеся алкашкой и перепихонами с девками. Не им говорить всякие вечные слова. Их вечность – их творчество – жестокая и безумная, а не приторная и мягкая, набитая смыслами, а не дурным вкусом падких на внимание молодых девчонок. Приторно-сладким ароматом дешевых духов. Дрянной вкус. Дрянная литература. Дрянные песни. Какие к черту «Ромео и Джульетта»? Романтизированное чтиво, едва ли высокая любовь. Андрей вообще слабо понимал, что такое любовь. В таких пространных рассуждениях пряталось одно единственное – единственно верное – чувство, о котором не принято говорить брутальным мужикам-панкам. О таком, наверное, мог говорить только Мишка, когда очередной раз ширнется. Стыд перед собственной слабостью. А показывать себя такого, какой ты есть, обнаженного в ощущениях и чувствах – это же так стыдно, верно? Это же та самая слабость, которую не принято демонстрировать самым близким родственникам? Даже питерские панки подтвердят. Дым наполнял кухню мутными сизыми переливами, подсвеченными пробивающимися сквозь войлок облаков солнечными лучами. Тепло обволакивало легкие, и от этого становилось спокойнее. Ритуал, заземляющий и дарующий определенность – вот он я, стою тут, на кухне, размеренно дышу, вдох-выдох, красиво парит дым… - А ты че здесь, епт, забыл, а? – Андрей вздрогнул и обернулся. – ты же съебался, че приперся опять? Мишка стоял совсем близко, и в его поза выдавала усталость, в голосе звенела обида. Только понявшийся с кровати, он выглядел помятым. Руки дрожали. Но Миха не был потерянным, он собирал остатки сил, чтобы обороняться или атаковать – как карта ляжет. - Ну? Че пришел, епт? Песни свои забрать решил или еще че? Мишин мирок как будто схлопнулся, подобно раковине моллюска. В Мишином мирке Андреи теперь был опасностью, справедливой мишенью, ему как будто больше не было места рядом, внутри раковины. - Ты как, бля, зашел то вообще? - Да с тобой вчера и зашел, - ответил, наконец, Андрей, потушив догорающий бычок о пустую консервную банку, набитую пеплом до краев, - ты меня сам пустил. - Да куда я б тебя, епт, пустил, - в Михином взгляде сверкнула ярость, - че ты мелешь, епт, таких как ты никто б никуда не пустил, Андро. Вали отсюда давай, песни не отдам. Не получишь. В груди лениво колыхнулась вязкая злоба, приглушаемая лишь здравой мыслью – Михе хуево. Он был похож на одержимого, едва ли способного управляться с собой: резкие, слишком быстрые полувзмахи руками, метающийся взгляд, путаная речь. И в голове у него сейчас, наверное, абсолютный вакуум – остатки обиды и дозы. Нечесаные волосы клоками лежали на худых плечах. Осунувшееся лицо. Круги под глазами совсем темные. Андрей вздрогнул. - Нам поговорить надо, Миш, - сказал Андрей тихо, но так, чтобы его услышали. - О чем нам с тобой говорить вообще, епт? Ты! Ты… - Миша заорал, вспыхнул было, вцепившись в дверной косяк, но тут же как-то остыл, перегорев. – О чем нам с тобой говорить, Дюх? Ты же сам ушел. О чем тут говорить то? Взрослые люди. - Не, Миш, есть, о чем, - Андрей видел, что сегодня Миша его выслушать готов, и это согревало. Черт, ему повезло, он пришел вовремя. – Садись, счас чего-нибудь из еды сообразим и поговорим, лады? - Не, Андрюх, давай без этого. Тошнит меня, - Горшок завалился на табурет и облокотился на стену, согнув одну ногу и поставив пятку на сиденье. - говори, чего хочешь, и иди. Не… «Не береди душу». «Не давай ложных надежд». «Не делай мне еще больнее». В Мишиных глазах застыла засасывающая безысходность. Андрей бросил тлеющий бычок в импровизированную пепельницу, вновь оглядел пустую кухню и поставил на плиту чайник. Достал новую сигарету, протянув вторую Мише. Помог ему закурить и задымил сам. Андрей не знал, что ему говорить. - Мих, ты послушай меня сейчас, ладно? – ощущение было, что он идет по минному полю, где каждый шаг грозит обернуться смертью, но даже не его самого, а Михи, – я долго думал, на самом деле. Нам не вместе нельзя, Миш. Я не про работу сейчас даже, не про творчество, - Андрей неловко махнул рукой, Миша хмурился. – Дерьмо, Миш, оно везде дерьмо, понимаешь? Я тогда лишнего спизданул, сильно лишнего, даже того, чего не думаю и не думал никогда. Но бля, Мих, нам нельзя порознь. Работать порознь можно, а жить – нельзя. Ты понимаешь, не? Миша откровенно не понимал. В его понимании их жизнь – это и они (всегда вместе, неразлучные, черт), и их творчество, и их фанаты общие, и группа, и работа, и все на свете. Совершенный симбиоз, отсутствие границ и личности. Они – это они, одно целое, совсем однородное. У Миши никогда не было ничего своего – только их общее. Именно поэтому Мишин мир распался на атомы, когда Андрей ушел. - Не понимаешь. Бля, да, понимаю, что странно звучит, да и вообще у нас семьи, все дела, но ты сам видишь – Оля с Агаткой уже давно с нашими мирами смирились, - Андрей криво усмехнулся, снова пытаясь подступиться. – Ты… Не бей меня только, лады? Миша пожал плечами. Все-таки после вчера его хуевило, воспринимать Андрея сейчас почему-то стало невыносимо сложно. - Мих, давай уедем вместе жить на дачу, запилим там студию и работать будем потихоньку, - выпалил Андрей, сам испугавшись того, что сказал. Повисла тишина. Откуда родилась эта «гениальная» идея Андрей сам недопонял – просто сказал, не думая. - То есть ты меня бросил, хуями покрыл, епт, а теперь жить и работать вместе зовешь? – совсем уже потерянно спросил Миха. – я тебе че, псина, че ли, которую можно то приласкать, то по морде дать, когда настроение херовое? - Да и нахер тебе это надо, Андрюх, проходили уже. Сам же сказал, че я обычный вечно обдолбанный нарк и все похерю, на кой сейчас эти твои, бля, предложения, епт. Все равно мне дорога одна. Прав ты, епт, - Миша на Андрея не смотрел, потерянный где-то в своих мысленных лабиринтах. – съебывай отсюда, бля, и так херово. Тон Миши и слова резанули по сердцу. Всколыхнули животный страх потерять насовсем, навсегда, больше не спасти. Андрей сидел, вперив взгляд в ссутулившуюся фигуру напротив, а в голове проносились поезда мыслей, которые давили-давили-давили… Это у Андрея всегда все было просто – насколько вообще может быть прост мир обычного человека – он понимал, какое действие повлечет тот или иной результат. Знал, что и когда стоит сказать, а когда лучше промолчать. Андрей понимал себя настолько, насколько это было необходимо – злость, грусть, страх, счастье были ему знакомы и вопросов не вызывали. И люди для Андрея всегда были такими же, как и он сам – понятными и предсказуемыми. У Миши же все было не как у людей. - Не, Мих, я пришел, потому что захотел, - потому что мне страшно до чертиков, Миш, как же ты этого не видишь. – я б не пришел, если б думал так, как тебе все тогда сказал, понял? Ты, бля, подумай нормально. Я ж не просто так предлагаю. Мы с тобой, дача, студия. Да и бля, отдых нам нужен, Мих. «Тебе нужен, ты себя вообще видел, Миша!?» - также повисло в воздухе. - Зачем ты пришел? – Миша глубоко затянулся, и легкие наполнил живительный яд, поднялся, как сомнамбула, налил в поросший пылью стакан воды из-под крана и сел обратно. – че тебе все неймется, Андрюх? Похорони ты уже меня, наконец, епт. Сделаю TODD’а и все, уйду, бля, на заслуженный покой… - Никуда ты, блять, не пойдешь, сука, - Андрей перебил, прикрикнул сквозь зубы, вмиг напрягшись, ярость в нем загорелась, как сухая солома загорается от малейшей тлеющей искры. - Ты, блять, много хуйни наделал, но никаких, блять, похорон, ты понял меня? Я, блять, не для того тебя полжизни из притонов таскал, чтоб ты мне щас на уши своей хуйней этой приседал, понял? - А че мне тебе сказать, бля? Про долго и счастливо? – тоже заорал Миша, подогретый князевским всплеском. – Че, блять мне сказать? Не будет никакого долго, блять! У меня все, время тикает, Андро, сам, сука, все знаешь, че, думаешь, наркота так просто проходит или че?! Андрей вскочил. Миша, пошатнувшись, вскочил тоже. - Че ты в няньку со мной играть решил, бля, че я, сам не решу, че делать в последние, бля, годы, или че? - Миша кричал, и Андрей чуял отчаяние, сквозившее в словах. – Это, бля, может, вообще последнее, что я сделать успею, епт, а ты меня, бля, на какую-то дачу в отпуск свой херов!.. Миша замолчал, выжатый окончательно. То, что варилось в его башке, Андрей представлял, и от этого было еще тяжелее. Смерть ступала след в след за Михой как будто с самой молодости, но теперь он все отчетливее чуял ее зловонное дыхание прямо за спиной. Андрей помнил, что Миша говорил ночью. Может, Миха и не помнил. Точно не помнил. А Андрей не сомкнул глаз, размышляя над его обреченным предсказанием. Это все было слишком даже для него самого, что уж говорить об утопшем в этом болоте Мише, потерянном для нормального мира обычных людей в собственных мирах. Снаружи всех измерений. Однажды Миша останется в своих измерениях навсегда, да, Княже? - Боюсь я, Мих, - слова сорвались с губ впервые за многие годы, и они казались единственно правильными и честными; Мишина безнадега поглотила Андрея целиком, затянула за горизонт событий, размазала по Вечности. – Мих, я так безумно за тебя боюсь… Миша отхлебнул воды из стакана. Установившаяся тишина звенела в ушах, билась заполошным пульсом. Кровью в артериях. Пока кровь течет, мы живы. Андрей запустил ладони в волосы, надавил на глазные яблоки и упал на табуретку. Та жалобно скрипнула. Засвистел чайник. - Ты о семье подумай лучше, Андрюх, - слишком серьезно для себя самого выдал Миха, выключая газ; в его глазах стекленело одиночество. – о себе тоже. Тебе еще жить, Андрюх, епт. И детей с женой кормить, да… Все хорошо уже не будет, Андро, епт. Миха криво улыбнулся и стукнул стаканом о столешницу. Горечь перелилась через край и ядовитыми парами заполнила кухню, смешиваясь с сигаретной дымкой. Андрей вдруг с кристальной ясностью осознал – что-то не так, случилась не только их ссора. Было что-то еще, о чем Миха ему не сказал. Возможно, случилось даже раньше, чем их последний разговор о группе и театре. - Плохо все, Андро, - продолжил вдруг Миша, тоже усаживаясь и подтягивая к себе колени. – анализы пришли из больнички, еще какая-то дрянь. Я не особо вникал. Хотел тебе сказать там еще, в кафешке этой, но мы так поругались, что я и забыл как-то. А потом не до того было. В общем, я не особо понял, но там что-то и с сердцем, и с печенью, и с сосудами… и рекомендации какие-то невнятные с кучей таблеток, режимом сна, как в детсаде, и отсутствием стрессов. Недолго мне, Дюш, так жить, похоже. Я, на самом деле, и не спрашивал, но, похоже, недолго. Андрей молчал. Переваривал. Это, на самом деле, было и неудивительно - с Михиным то послужным - но все равно давило особой неотвратимостью. Верить в правдивость прогнозов не хотелось. Тем более, если выдернуть то, что и было сутью тирады - рекомендации и проблемы со здоровьем - получалось, что Миху нужно было хватать в охапку и действительно увозить в отпуск, и даже не на дачу, а куда подальше. И желательно со всеми необходимыми процедурами, таблетками и всем, чего рекомендовали ему врачи. Андрей зацепился за эту мысль, как утопающий цепляется за круг, когда его уже утягивает на дно бушующего океана воронка водоворота. - Не, Мих, ты это брось, - медленно выдал Андрей, всматриваясь в лицо напротив. - Мы с тобой поедем на дачу, отдохнем, подумаем, что делать. Ты зря сразу не сказал. Если надо лечиться - будем лечиться, Мих. Если надо, в Финку лечиться поедем, или в Европу. Думать будем. А пока на дачу, на отдых. - Тебе то это все нахрена, - Миша шмыгнул носом и стал совсем похож на ребенка, его плечи чуть расслабились. - Нахуй я тебе… такой вообще? Ты, бля, и че получше найти можешь, у тебя, вон, Агатка… Мне так больно было, когда ты ушел, Дюш, знаешь. Такая херь… это самое… человеческое, епт. Почему не может быть просто наплевать? На все вообще? Тебе то, наверное, хоть бы что… Нормальный ты, Дюш, это многого стоит, на самом деле. Ты б знал, какая дрянь иногда у меня в голове куролесит… Никакой наркотой не выкуришь. Черт-те что. Миша снова шмыгнул. Он проваливался в новый круг самобичеваний. Андрея он любил тепло, по-настоящему, как любят последнее важное, что в жизни осталось. Когда Андрей ушел, Миша сначала не понял - так захлестнула его собственная обида и несправедливость: как он, Андрей, мог не понять, не поддержать? Почему? Только через пару часов пришел леденящий душу ужас и понимание - он больше не придет. И обида, перемешанная со страхом, затопила его до краев. Пустота накрыла, прижала тяжелым камнем, не позволяя подняться. Все мысленные лабиринты вдруг превратились в бесконечные головоломки, Миша ходил по ним, натыкаясь на один и тот же поворот раз за разом, выл, не способный вырваться из цикла своего личного страха. Вечное возвращение Андрея к Михе как будто разломилось, разлетелось, наполнив собой всю их вселенную, стремительно летящую в никуда, и Миша никак - совсем никак - не мог остановить свой личный апокалипсис. Единственная константа Мишиной жизни исчезла, вняв словам неизвестного колдуна из их сказок, оставив Мишу с бесконечной неопределенностью. И это было по-настоящему страшно. Дни, перетекающие в недели, в которых было не за что ухватиться, не было якоря, твердо удерживающего его здесь, в этом мире, казались Михе адом. Мишу передернуло. - Она у тебя с молодости, дрянь в башке, - Андрей криво усмехнулся. - и ничего, жили же. И еще поживем, Мих. Поживем. Ты только помоги мне чутка. Я один не смогу нас вытянуть. Лады, Мих? - Ты правда не думал того, о чем говорил? - воспаленный Михин мозг скакал с темы на тему. - Да, Мих, правда. Наговорил херни, - Андрей пожал плечами и как-то виновато уставился на чайник, надо было плеснуть себе кипятку. - накопилось это все… Да и как не думал. Думал, конечно, некоторое. Да и думаю. Просто ты, Мих, летишь куда-то вечно на какие-то другие планеты, за тобой хер угонишься. И у тебя уже и нет ничего - ни кислорода, ни жратвы, ни сил туда лететь, а ты все равно не останавливаешься. А иногда надо бы. Перекур хоть сделать, передохнуть, товарищей дождаться. Не успеваю я за тобой, Мишань. Да и тебе как будто срать, долечу я с тобой вместе или сдохну где-то по пути, откачивая тебя на очередной космозаправке. Дерьмо это все какое-то иногда. Выматывает. Андрея тяжело поднялся, вынул из недр полки стакан и плеснул туда кипятку. Кинул жалкие остатки чайных листьев из пакетика. Повторил ту же операцию с более-менее приличной чашкой и поставил ее перед Михой. Достал остатки вчерашнего печенья и бутерброда. Все это напоминало сцену из плохого французского фильма годов эдак 60-х, только на месте Андрея как будто стоило бы быть самоуверенному брутальному мужику, а на месте Михи - тонкой красивой француженке с длинной и такой же тонкой сигаретой. И этот самый мужик к концу картины непременно бы погиб во имя великой любви к этой самой француженке, которая его и толикой внимания при жизни не удостоила. Сюрреализм и глупость, перемешанная с трагедией. Андрей забрал у Миши из пальцев дымящийся бычок и кинул его в пепельницу. На душе было муторно и тревожно. Миха на Андрея глянуть не решался, боялся от чего-то. Боялся, что осудит, рассмеется в лицо, что снова его бросит, скажет, что все это была шутка, чтоб сделать Михе побольнее. Миша же знал, что сделал Андрею больно. И от этого душу рвало, но сказать он ничего тоже не мог, как будто язык прилип к небу. - Ну, чего ты, - Андрей пододвинул свой табурет к совершенно ушедшему в себя другу и накрыл его дрожащие ладони своими - невыносимо было смотреть, как Мишу трясет от отходняка и, наверное, нервов. - давай, пей чай, съешь хоть че-нибудь, а там уж решим, че делать будем. Не пропадешь, Мишань. Не в мою смену. А Миху действительно едва не выворачивало - от заботы этой неловкой и абсолютно незаслуженной, от отходняка, от страха, от тревоги, от глухой боли под ребрами… он ведь не может жить нормально. Просыпаться и засыпать по расписанию, жрать строго отведённую пищу, таблетки принимать по времени… Андрей просто потратит время, а потом ещё и будет винить себя самого. Это было бы несправедливо. Его накрывал стыд и вина, металлом оастекающаяся в лёгких. Миха чувствовал, что обманет надежды, что снова все проебет. Он знал, что так и будет. Миха непременно обманет Андро, непременно ширнется, непременно умрет слишком рано. Останется в вечности молодым. Миха слишком хочет получить то тепло, которое Андрей так расточительно дарит, что эгоистично не отказывается от его идеи. Миха ненавидит себя за это каждой крупицей своей души. Каждой молекулой тела. Его переполняла эта ненависть, которую хотелось выблевать вместе с внутренними органами - лишь бы не чувствовать. Лишь бы очиститься уже, наконец, от этой чертовой грязи. Миха тихо взвыл, когда почувствовал широкие князевские ладони на своей спине и его теплое дыхание в волосах.