И наш картонный дом не горит

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле

серых цинковых волн, всегда набегавших по две,

и отсюда — все рифмы, отсюда тот блёклый голос,

вьющийся между ними, как мокрый волос;

если вьётся вообще. Облокотясь на локоть,

раковина ушная в них различит не рокот,

но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,

кипящий на керосинке, максимум — крики чаек.

В этих плоских краях то и хранит от фальши

сердце, что скрыться негде и видно дальше.

И. Бродский

Отходняком Миху накрывало волнами, спазмы тошноты подкатывали к горлу и так же отступали, горечью растекаясь по корню языка. Его знобило, и пот блестел по линии роста волос. Разговор Миху измотал окончательно, и сразу с кухни он побрел обратно на диван, укрылся плешивым покрывалом и задремал, провалившись в совершенно чёрное и пустое ничто. Во рту сушило. Ломило мышцы. Кроваво-алые пятна перетекали перед глазами, образуя совершенно невероятные узоры. Он был невыносимо рад тому, что Андрей вернулся. Засасывающая пустота, образовавшаяся в его желудке, теперь будто исчезла, заполнившись смыслом вновь. Если бы Мише сказали о его нездоровой привязанности к Андрею, то он бы рассмеялся такому человеку в лицо - Андрей был самой здоровой из его зависимостей. Он думал об этом, когда в последний раз лежал в дурке, перетянутый жесткими ремешками по запястьям, лодыжкам и груди. Когда от боли выворачивало и раздирало на молекулы, а сдохнуть хотелось больше всего на свете. Тонкая иссушенная кожа лопалась и кровью сочилась на белые больничные простыни. И когда его отпускало, когда агония вдруг оставляла его измученное тело, давала короткую передышку - каждый раз он с кристальной ясностью осознавал, что Андрей был единственной причиной, почему ему хватит сил вернуться из рехаба снова. “Посмотри, Андро, я смог, я сделал это, я сделал!” Миша свернулся на кровати, поджав колени к груди. Его хуевило, но это были лишь бледные отголоски старой боли. Напоминание о немолодых годах и похереном здоровье - не более. От пульсирующей в глазницах мигрени тошнило. - Так, Мих, давай, аспирин, вода, надо выпить, - Андрей аккуратно сжал Мишино плечо и помог приподняться, вручил стакан и два белых кругляшочка. - я пока сгоняю хоть продуктов куплю, у тебя вообще ничего нет. Жить будешь? - Да куда денусь, - еле ворочая языком ответил Миша, болезненно ухмыльнувшись и залпом глотая предложенную первую помощь. - иди, епт, че я, маленький, что ли. Не в первый раз. А сам наблюдал встревоженно, как Андрей ищет куртку и шнурует гады. Страх вместе с тошнотой сжимал желудок - а что, если не вернется? Обещал же, что не вернется, может, все-таки так и решил? Ну кому может быть нужен такой Горшок? Слабый, больной, уже не такой энергичный и моложавый каким был раньше? Как он может быть нужен его Князю таким? Ему было до ужаса страшно думать о том, что он больше не способен писать тексты - совсем, как отшибло способность подбирать слова и рифмы, искать подходящие образы. Писать музыку тоже становилось все сложнее. Врач сказал ему, что это потому что он сраный нарк. И алкоголик. Что его мозг уже не сможет восстановить прежние функции. Врач сказал, а потом Миша наорал на него матом и ушел, громко хлопнув дверью. Миша знал, что врач был прав. Миша знал, что даже Тодда он уже не сможет сделать сам. Миша знал, что Андрюхе об этом знать не нужно. Но слова в его голове громоздились, какие-то тяжелые и неподходящие друг к дружке - заканчивать каждую мысль стало подобием собиранием пазла, когда нет уверенности, что одна деталь подойдет к уже собранным предыдущим. Про песни Миша уже даже не заикался - знал, что это бесполезно и только разозлит и разочарует еще больше. Ему было сложно рассуждать о высоких материях, чем он любил поразвлечься еще пару лет назад. Сложно было избегать примитивных слов. Примитивных мыслей. Ничего не значащих “епт” и “бля”. Миша чувствовал, что он разлагается изнутри, с самого своего сознания. Память тоже пропадала, стирала теперь даже значительные события, отрывки чужих и собственных песен. Строки вытекали, как вода сквозь пальцы… и Миша ненавидел себя за эту очередную и непреодолимую слабость. Рыба же всегда гниет с головы, верно? Мишины миры трескались и ломались, как ломается тонкая корка льда, стоит едва наступить на нее подошвой ботинка, и осколки никак не хотели воссоединяться. И совсем никого это не волновало, никто этого не замечал. “Оно и к лучшему”, - повторял Миша сам себе раз за разом, наливая очередные сто грамм (лишь бы не думать, не думать, не думать…). Входная дверь глухо хлопнула, известив о том, что Андрей ушел. Мир замкнулся вокруг Михи, враждебный и грозящий его раздавить. *** Серый ненастный вечер топил улицу мелким дождем и заливался за шиворот. Погода никак не могла разгуляться и освободиться от груза вобравших всю ладожскую воду туч. Ветра не было. Над полупустыми дорогами курился влажный вечерний туман. Дыхание вылетало из легких густым паром. На трамвайной остановке сидела старушка. Андрей решил сгонять на свою квартиру за вещами и телефоном, чтобы в их отпуск сорваться уже прямо отсюда, никуда не заезжая и ни с кем не общаясь. Стоило предупредить ребят, но сил на очередные объяснения не было. Желания - тоже. Сначала он порывался позвонить хотя бы Татьяне Ивановне, но почему-то и эта мысль сошла на нет, перекрытая тревогой и размышлениями о скором отъезде. С собой он сошелся на том, что с мамой Миха поговорит сам, а ему, собственно, предупреждать было некого. С Агатой они уже жили раздельно, не особенно беспокоясь о жизни друг друга (узнавал Андрей разве что про дочку). А больше никого и не было. Старушка смотрела на Андрея как-то снисходительно, с легкой полуулыбкой. Андрей отвернулся и закурил. Прозрачные дымные ленты устремились к небу. Странное спокойствие наполняло до краев: Миша его принял обратно. Простил. А дальше они разберутся, придумают что-то, решат проблемы… надо было достать Мишины анализы и рекомендации врачей. Надо было уговорить Мишу им следовать. Надо было вытащить из Мишиной башки все ту дрянь, которая там непрерывно вертится. Надо было не позволить Мише умереть. Ведь если есть рекомендации, значит, ещё не всё так плохо, да? Значит, Андрей ещё может вернуться к Мише в самый-самый последний раз и в последний раз попытаться вытащить его за шкирку и больше никогда и никуда не отпускать? Все эти “надо”, пока ещё не оформившиеся, заполошно бились в мыслях. Это было тяжело. Кажется, что раньше у него было все время мира, право на ошибку - нет, на тысячу ошибок! - у него (у них) была молодость и силы, здоровье… а сейчас как будто вмиг не осталось ничего. Даже права на промедление. Андрей хмурился. В ответ ему хмурилось сизо-серое небо. - Молодой человек, вы слишком громко думаете, - старушка улыбалась, хитро глядя на Андрея. Тот напрягся и ощетинился. - Чего? - Думаете вы громко. И нехорошо как-то, - откликнулась старушка. - в вашем возрасте не надо так думать. - Чего? - повторил Андрей, зажав сигарету зубами. - Чай русским языком говорю, мужчина, - усмехнулась женщина, охватывая его с ног до головы цепким взглядом. - думать так, как вы, нельзя. Состаритесь рано. Она поерзала на месте, то ли собираясь с мыслями, то ли просто рассматривая Андрея. - Вы нервничаете сильно. От нервов рано стареют и часто болеют. У вас случилось, наверно, что-то, - старушка вновь задумалась. - знаете, когда что-то случается, главное самому не пропасть. А если сам выкарабкаешься, то и остальным поможешь. Знаете, какие в самолётах правила безопасности? Андрей не знал. - То-то и оно, что не знаете. Кислородную маску сначала на себя надевают, а потом уж на детей. И главное не нервничать. Сначала себе не даёте задохнуться - потом делаете всё остальное, что нужно. Андрей молчал. Курил. Поток бессвязных мыслей приостановился, как будто испуганный таким внезапным в него вторжением. - Да знать бы как… как это все вообще, - пробормотал Андрей скорее себе, чем внезапной собеседнице. - непонятно, знаете, где эту вашу маску искать. Он криво усмехнулся. - Не в маске дело, молодой человек, - старушка говорила так, будто Андрей не понимает совсем очевидных вещей. - Вы, чтоб все у близких хорошо было, себя не теряйте. И не топитесь во всем нехорошем. Зла в мире много, если долго обо всем нем думать, можно плохо кончить. А если себе увязнуть не дадите, тогда и близким поможете. А иначе и их погубите, и себя. Андрей задумался было, хотел что-то ответить, но ленинградская морось поглотила все слова, вобрала их в себя, как огромная губка. Князь кивнул только, мол, спасибо… и удивился про себя, что разговор не свернул в колею обсуждения религии, христианства и Бога. Хотя, наверное, то, что говорила ему старушка, слабо вязалось с религией - там, в крайне скудном понимании Андрея, надо было бы наоборот вперед помочь бедствующему и ближнему. А может и нет. Уверен он не был. Об этом, пожалуй, стоило спросить Мишку - он всегда в этих всех философских вопросах разбирался получше Князева, совершенно ими не увлеченного. Больше старушка не говорил ничего, лишь незаинтересованно изредка посматривала куда-то мимо Андрея. Подошел трамвай. Андрей всучил контролёру пару монет, получил сероватый билетик и уселся к окну. Трамвай шел медленно, чуть покачиваясь. Его недавняя собеседница будто испарилась, слилась с общей серостью пассажиров. Андрей отвернулся к окну. Безликие обесцвеченные хрущевки мелькали за стеклом - одинаково поеденные временем и дорожной пылью. В трамвае толпились люди. Андрей смутно догадывался, что, видимо, ему посчастливилось оказаться в дороге прямо в час пик. До его дома - пара остановок и минут десять пешком, всего ничего, но неотступавшая тревога делала даже этот короткий маршрут бесконечно длинным. Стоило не забыть зайти в магазин. И купить Михе чего-нибудь сладкого. Раньше Миша любил всякое сладкое. Слова незнакомки на остановке не шли из головы, и Андрей сделал пометку, мол, забежать в канцелярию и купить блокнот и набор карандашей с фломастерами. Хотя рисовать не тянуло совсем - его тяготили другие заботы, заняться творчеством он еще точно успеет… Трамвай качнулся в последний раз, двери отворились с тихим хлопком, и Андрей выскочил во влажный прохладный питерский воздух. Легкая куртка ничерта не грела, так что промерз он до костей. Но впереди все равно маячило что-то теплое, хотя пока не оформившееся, совсем сумбурное и неясное. Наверное, многие назвали бы это надеждой. Андрей невольно думал о том, что он справится. Они справятся. Именно в этот самый-самый последний раз - не просто же так он им дан, верно? - все будет… лучше. Все, наконец, станет правильным. Головоломка решится, пазл соберется, и они смогут просто жить. Просто жить - это, конечно, сильно сказано. Андрею хватало понимания, что просто, как у обычных людей, у них не будет. Эти вечные качели, которые раскачивались по подчас совершенно неожиданной траектории, стали их общей бесконечностью, такой же, как и возвращение Андрея к Мише. Качели из Ада в Рай и обратно. Из истерик и скандалов, драк до крови, слез и срывов до всепоглощающего адреналина концертов, маниакальных недель - иногда и месяцев! - бесперебойного творчества (песен, рисунком, музыки…), неизбывного счастья совместных туров и ночевых наедине (только они друг с другом, и больше совсем-совсем никого). Такая бурная жизнь оставляет печать. Конечно, как у всех остальных, у них не будет. Но у них будет что-то свое. Своя собственная вечность. Андрей явственно видел, как на очень четких фотографиях, их молодость, их общий еще непознанный мир. И он очень хотел верить, что однажды все вернется на свою колею - и будут их уединенные вечера, когда Миша возьмет гитару, и они будут просто сидеть, напевая любимые мотивы… Совершенно призрачная надежда, которая охватила Андрея целиком, а он этого даже не заметил. *** Миша лежал, раскинувшись на диване звездой. Серый потолок смотрел на него, серые стены смотрели на него, мир сжимался и расширялся, будто бы в такт биению его сердца. Андрей все не возвращался. Было тяжело оценивать, сколько прошло времени – как будто сломалась даже та наверняка крохотная частичка сознания, которая раньше делала это безошибочно. Для Миши часы теперь то тянулись неделями, то проносились долями секунд, которые ему едва ли удавалось запомнить. Песок, падающий в песочных часах. Вода, которую никак не удавалось ухватить. Это уже не пугало. Когда он был маленький, Муся рассказывала, что бывают люди-огоньки. Их пламя легко передается другим, зажигает, дарит тепло и свет, в котором каждый так нуждается. Муся говорила, что их не так-то легко потушить, ведь сама их суть заключена в этом ясном и стойком пламени. Муся убеждала, что Миша сам из таких, однако позже он вдруг понял, что нет, не он – Князь. Миша же раз за разом поджигал фитиль собственной души о пламя князевской, а когда он потухал, приходил вновь и вновь, брал, совсем ничего не отдавая взамен – да и нужно ли было что-то взамен его Андрюхе? – уходил и снова возвращался. А потом вдруг оказалось, что Андрею больше нечего отдать. Вдруг оказалось, что Андрей потух. Тяжелая дрема накатила на Миху как-то внезапно, тошнота и слабость отступили, сменяясь глубоким ничем. Неуловимые образы маячили в густой тьме, Миха слышал голоса Муси и Князя, крик Оли, слышал, как бьется посуда… Рябь очертаний сменялась рябью звуков и сонмом голосов. Гитара, Юбилейный, Прага… Реставрационка, но какая-то другая, потусторонняя, изъеденная временем и насекомыми, подвалы, тошнотворный запах, заполняющий всю его суть и не позволяющий вдохнуть. Хлопок двери. Скрип створки. Падение в пустоту, такое медленное и завораживающе, такое теплое, как будто пустота ждала его, и он тоже ждал, ждал с самого своего рождения. Шум на кухне. Миша часто вспоминал, как попробовал впервые. Он помнил мелкие, как песчинки сахара, снежинки, легко кружившие в прозрачном воздухе. Помнил, как выбежал из парадной в одном шерстяном свитере – от отца. Земля была голая и черная, укрытая редкими волосками жухлой травы. Снег таял, даже не успев упасть. Горячая кровь била в виски и алым окрашивала лицо – злость, ярость, ненависть. Миша стоял, не зная, куда податься. С Андреем он поругался накануне, Балу пропадал невесть где… Миша помнил, как шел по пустой холодной улице, чуть подрагивая от промозглого ветра, свитер мок от неверного снега, на влажной ленте дороги дрожал фонарный свет. Миша помнил, что друзья встретили его веселым смехом и постукиваниями по спине. Он расплылся в кривоватой улыбке, чувствуя себя совершенно чужим. Чувствуя устремленные на него взгляды – испытующие, жестокие, смешливые. Миша помнил, как ему передали крохотный кругляшок. Спустя годы он думал, что было бы, если бы тогда, продрогший и беспомощный, он, переборов свою глупую – Боже, такую идиотскую! – гордость, завалился к Андрюхе? Как бы сложилась его жизнь тогда? Миша знал, что после третьей его клинички Андрей, сидя у его палаты, плакал. Они никогда это не обсуждали – Мише было слишком стыдно. Миша открыл глаза медленно и нехотя. Тяжелые шаги на кухне. Шум воды. - Андрюх, - тихо пробормотал Миша, судорожно сглотнув, - Андро! – чуть погромче, - Андро, подойди, пожалуйста. Звон и перестук посуды на кухне умолк. Выключился кран. Андрей, по локоть в воде, растрепанный, будто выдернутый из своих мыслей, материализовался на пороге. Только фартука не хватало с какими-нибудь сердечками или цветочками… - Чего тебе? Хуевит? – участливо поинтересовался Князь. - Поговорить надо, Дюх. – выдал Миша, тут же тушуясь. Он боялся, что времени у него совсем нет. Боялся, что, если не скажет сейчас, то не скажет уже никогда. Никогда не случится того самого подходящего момента. - Ну, говори, раз надо, - сыронизировал Андрей, все же внутренне подбираясь – тревога холодными мурашками поползла по позвоночнику. - Андрюх, понимаешь… Давай ты это, ну, я скажу, а ты сразу забудешь, епт? Понял? - Чего забудешь? А? - Ну, и по морде чур не бить. И так хуево, - сбивчиво продолжил Миша, игнорируя высокоинтеллектуальные вопросы Андро, - и сразу все забыть, лады? Я просто боюсь, не успею сказать. А надо. Понимаешь? Андрей откровенно ничего не понимал, но на всякий случай кивнул. Миша смотрел испуганно, вжимаясь в спинку дивана и подтянув к груди одеяло. - Андрюш, - Андрей вздрогнул, - Андрюш, понимаешь… епт, я не знаю, как вообще говорить о таком… - повисла пауза, - люблю я тебя, Андро. Миша замер и задержал дыхание. Андрей замер тоже. Все походило на какое-то сюрреалистичное видение, которое вот-вот должно было прерваться. Миша так хотел бы открыть глаза и понять, что все это – вообще все – было одним затяжным страшным сном, кошмаром, что в реальности он все такой же молодой, что ему хватило смелости признаться давным-давно… что Андрей разделил его чувства. - Миш, - Андрей отлип от дверного косяка, всматриваясь в чужое лицо, - Миш, посмотри на меня, пожалуйста? - Да забудь, Андро, я просто подумал, что, раз мне и так недолго осталось, вроде как, тебе, наверное, надо было б узнать, епт, я от тебя ниче не хочу, если че, - затараторил Миша, все еще парализованный своим собственным признанием. - Миша, - Андрей присел к нему на край дивана, от чего тот совсем сжался. - Ты обещал не бить! – жмурясь пробормотал Миша, напуганный окончательно. - Миш, я тоже. Слышишь? Миш? - большая теплая рука легла на Михино тонкое запястье, - давай, возвращайся ко мне, ну? Миха замер. Тонкие линии шрамов горели под прикосновением Андрея. Ему казалось, что он спит. Или что ему послышалось. Или что Андрей не расслышал того, о чем ему только что сообщили… Андрей чуть сжал Мишины руки, и тот всхлипнул. Из-под его густых черных ресниц скатилась крупная капля. Тихо-тихо, так, как оплакивают нечто давно прошедшее, но такое неотвратимо важное и близкое… - Все будет хорошо, - так же тихо проговорил Андрей, устраиваясь на диване и притягивая к себе Миху, - все точно будет хорошо, Миш, я тебе обещаю, лады? Миха исступленно помахал головой – не будет, Андрюш, уже не будет, уже поздно – и весь сжался... как бы он хотел, чтобы не было этих лет зависимостей, чтобы не было этого букета болячек, чтобы, наконец, над ним не висела эта чертова коса самой Смерти. Что же он натворил? Что же он сделал с собой своими же руками?