Безумец

Том вошел в комнату брата. Увидев Джозефа с красными перчатками в руках, он отшатнулся назад. Перед его глазами промелькнул силуэт того самого мальчика, чьи руки запачканы кровью, а в черных глазах горит жажда убийства. Прикрыв рот рукой, его чуть не стошнило. На лице старшего брата застыл ужас, зрачки сжались до маленьких точек, и дышать становилось все труднее. — Все в порядке? — спросил в замешательстве Джозеф, глядя на напуганное лицо старшего брата. Подходя ближе, Том отступил назад, упершись в дверной косяк. К нему тянулись руки, перепачканные кровью, с едким, тошнотворным запахом железа. Эти руки тянулись и хотели убить его. Том чувствовал себя мелким зверьком, загнанным в угол хищником. А губы Джозефа изогнулись в кривой, безумной улыбке. Сердце Тома вот-вот готово было остановиться, дыхание стало прерывистым и неконтролируемым. Том помнил тот день. Тогда шел теплый летний ливень. Пусть его брат потерял память, но он все помнил. Джозеф оставил лишь травмы старшему брату, сам того не подозревая. Отбросив руку, тянувшуюся к нему, Том с яростью взглянул в родные черные глаза. — Дай сюда перчатки, — приказал он, выставив ладонь вперед. — Зачем? — спросил Джозеф. — Быстро. Отдай. — Твердо повторил Том, игнорируя вопрос. Джозеф, все еще в замешательстве, отдал перчатки. Том покинул комнату и направился к камину. Кинув туда перчатки, он наблюдал, как кожа постепенно сгорает, превращаясь в пепел. Надеясь, что и травмы сгорят вместе с ними, но он знал, что это не так. Перчатки — лишь напоминание, триггер. Его взгляд мельком упал на дверь, ведущую в комнату к младшему брату. Именно там скрывался корень его проблем, и он ничего не подозревал. Создатели наших травм всегда остаются в неведении о последствиях. Им кажется, что все исчезнет бесследно, как порез на пальце от острого лезвия. Но порезы в душе не заживают. Они перестают кровоточить, но пустота, которую они оставляют, остается навсегда. Громкий звон в ушах прекратился, и Том обернулся в сторону звука. Кто-то стучал в дверь. Открыв ее, черные глаза встретились с серо-зелеными. Он видел в них два изумруда, покрытые пылью и грязью. Эти глаза стоит почистить, и они станут по-настоящему бесценными камнями. Этими камнями он хотел бы владеть, но эти глаза вольны выбирать сами, и это жутко раздражало Тома. Эти глаза никогда не выберут его. Почему изумруды выбирают жуткую тьму, которая погубит их? Его пальцы невольно вжались в дверной косяк от злости. Девичий взгляд был направлен сквозь него, на дверь позади, на того, кто находился за этой дверью. На монстра, который сожрет ее. Она всего лишь глупый мотылек, который летит к яркому свету, исходящему от безжалостного огня, который расплавит ее крылья. — Зачем пришла? — ядовито прошипел Том, оперевшись о косяк. Он перегородил ей вид на дверь. Сложив руки на груди, его черные глаза прожигали юную девушку. Она гордо вскинула голову и встретилась с ним взглядом. Ах, эти изумруды! В них столько храбрости и вызова, но Том с легкостью разобьет невинное девичье сердце. Он разобьет драгоценные камни и заново соберет их, чтобы стать их создателем. От своего создателя она не посмеет отказаться. — Я хочу с ним увидеться, — твердо заявила она. Несмотря на невысокий рост, от девушки исходила сильная аура. Она была готова пойти по головам ради него. Том этого не позволит. Он станет ее змеем-искусителем и убедит уйти, как Еву, съевшую запретный плод. — Что тебе не ясно в словах "забудь о нем"? — приподняв брови, холодно спросил Том. Он наклонился, его мертвое дыхание ласкало ухо девушки. Он шептал свою сладкую ложь, в которую она вынуждена поверить. — Ты ему сделаешь больно, а ты ведь этого не хочешь? — В его словах кроилась жалость к ней. Бедный мотылек. — Я должна попытаться. Почему ты мешаешь мне? — возмутилась юная девушка с большим сердцем. — Не хочу, чтобы какая-то мерзавка превратила жизнь моего брата в ад. Ему сейчас нелегко, а ты лишь испортишь все, — прошептал змей-искуситель, жаждущий разбить сердце невинной овечки. Она уже превратила его собственную жизнь в ад. Она стала его личным демоном, его вечным ночным кошмаром и самым заветным желанием. Когда падает звезда, он желает лишь ее. Она его боль и его мечта, его ад и рай, его воздух и веревка, которая медленно затягивается на шее. В этом маленьком теле поместилось все это. Как? Том и сам не мог понять. Но она об этом даже не догадывалась. Создатели наших травм убеждены, что все исчезает без следа. Ее глаза расширились. Она не ожидала услышать оскорбления, но это был единственный способ прогнать мотылька от огня. — Том, кто это? — раздался позади родной, до боли знакомый голос. — Никто, — ответил Том, захлопывая перед ее печальным лицом дверь. Он прислонился спиной к двери и чувствовал каждый удар. Она продолжала стучать и кричать. Джозеф таращился на старшего брата, ожидая объяснений, но этого не будет. — Иди в свою комнату, быстро, — приказал Том, бросив ненавистный взгляд на младшего брата. Закрывая дверь за собой, Джозеф медленно сполз вниз. В его дурной голове остался образ этого ангела. От нее исходил яркий, опасный свет. Если к нему потянуться, он может обжечься, но лучше сгореть в ее объятиях, чем умереть во тьме. Кто она? Почему брат прогнал ее? Миллион вопросов, но ответов не было. Ее глаза, как летняя трава, такие ласковые и теплые. В них хотелось утонуть, прыгнуть в колоски теплой травы и спрятаться от всех. Спрятаться от вечной, холодной тьмы. Ему нужен был ее свет. Мертвое сердце забилось, шестеренки зашевелились, и, будучи машиной, он ожил. Хватило лишь одного взгляда, чтобы кровь заструилась по венам бешеным импульсом, поражая мозг, как неизлечимая болезнь, от которой не хочется избавляться. Пусть она станет его раком, его адом, его светом. В тот день он продолжил писать. Теперь у него была муза. У него была причина писать, чтобы заполнить пустоту в душе, но есть и муза, чей образ врос в мозгу, как рак. Моим первым читателем стал отец, который не оценил их. Я стоял посреди комнаты, а в разные стороны летели куски бумаги. В них было столько эмоций и чувств, но их просто разорвали, и теперь они ничего не значат. Я присел на колени и стал собирать их. Выслушивая оскорбления отца, который называл меня никудышным писателем и пустой тратой времени. Тогда я впервые ощутил ненависть к родному отцу, к своему творцу. Может, он был и прав, дурацкими текстами на жизнь не заработаешь, но мне плевать. Встретившись с теми самыми черными глазами, я мысленно повторял себе, что ненавижу своего творца, который так жесток и бессердечен. Собрав огрызки бумаги, я выкинул их, но не прекратил писать. Теперь мои рассказы стали моей тайной, которую я вынужден прятать от всех, мне близких людей. В этом мире меня держал образ того ангела. Я должен найти ее.