Шесть тысяч миль

Это было парадоксальным. Совсем не светлое небо, в которое Чонин направил свой взгляд; совсем не солнце, бьющее по глазам своим белым холодным светом; парадоксальным было то, что Чонин проснулся первым. В принципе, в счет не брался Чанбин, который дежурил последним: мужчина скучающе сидел на походном стульчике и рисовал на песке нечто, чего Ян так и не сумел разглядеть. — Доброе утро, — первым молвил Чанбин, что действительно свидетельствовало о добром начале утра. — Доброе, — младший кивает. Улицу поработил морозец, осевший плотным слоем инея на земле. Химик был уверен, что через несколько дней однажды он проснется и увидит снег. Это будет знаменовать настоящий приход зимы, ее темных холодов и ночных кошмаров, но что-то глубоко внутри давало Яну знать, что ему больше не стоит бояться. Чанбин мазал веткой по земле, расслаблялся после раннего подъема, но, вопреки, усталости не чувствовал. Его тело впервые за долгое время перестало болеть от груза усталости и мыслей, которыми он не мог ни с кем поделиться. Впрочем, это было только личным принципом, а может и страхом. Возможно, он мог рассказать обо всем Сынмину, но глубоко в сердце Со порабощала боязнь: ему казалось, Ким никогда не простит его за то, что его не было рядом, когда Сымун умерла. — Люди, — бег за спиной и шорох по рассыпчатым асфальтным крошкам отвлек. Оба обернулись на запыхавшегося Бан Чана, который, казалось, проснулся от ужасающего кошмара. — Феликса нигде нет.

***

Размытая фигура тени скользнула по стене уцелевшего дома. Птицы тихо летали над головой, солнце через облака дымчатые пробивалось — полное умиротворение и одиночество. Феликс ощутил себя диким мальчиком, когда вместо радости другим выжившим первым его чувством стала боязнь. Этого стоило ожидать, однако ему стало так некомфортно осознавать себя другим, нежели он был еще в начале лета. Поэтому он искал одиночества, к которому успел так привыкнуть. Ветер подтолкнул его вперед — к выступу на стене. Рука вверх, уцепиться за кирпич, главное лишь вниз не сорваться. Парень ощущает свободу в каждой клеточке тела, когда забирается на четвертый этаж. Безумец. Высота под ним будоражит кровь. Ох, а как бы ему досталось от хенов, увидь они его сейчас, — пронеслось в мыслях наравне с адреналином. Ли свято надеялся, что они все еще спали, а Чанбин, сидящий у погасшего костра, не обнаружит его пропажу раньше времени. Ведь он просто вышел на прогулку: город был пустым, вполне безопасным; здесь жили только прошлое и забытые опустевшие квартиры. Одним рывком Феликс оказывается на фасадном декоративном выступе. Отсюда открывался уникальный вид; быть может, ему удастся разглядеть сам океан? И, все же, далеко было... Парень узнал о старших совсем немного, но сейчас думал о том, что Джисон и Чонин были из Пусана. А как им живется без дыхания моря? Впрочем, скаут совсем упустил ту деталь, что Хан в приморском городе прожил отнюдь не долго. Тем не менее, Ли хотел бы однажды увидеть океан. Из водной глади ему удалось увидеть только речку и озеро у бабушкиного дома. Это все. Это было его личное маленькое море. Рукава запачкались в пыли и побелке. Юноша фыркнул, оттереть пытаясь кляксы, только все бестолку. Он так и продолжал бездельно сидеть задницей на холодном фасаде на высоте четырех этажей, мир созерцая на своих ладонях. Он был далеко от дома. Он был далеко от своей прежней жизни. И он понятия не имел, хорошо это или плохо. Внизу тень мелькнула. Она юноше бельмом на глазу показалась, точно соринкой на ресницах, но, опустив голову вниз, парень понял: это не иллюзия. «Ну все, жопа мне» — в голове ветром, как только Феликс было подумал, что это хены. Ему наверняка не поздоровится, без нравоучения не обойдется уж точно, когда он вот так без предупреждения ушел прочь бог знает куда, бог знает насколько. Парень поднимается на ноги, крепко прижимаясь спиной к кирпичной коричневой стене. Резким разворотом принимает более удобное положение и спрыгивает к выступу ниже, спускаясь тем же путем, что он сюда и поднялся. — Я приношу свои извинения за то, что покинул лагерь, и осознаю, что это было довольно опасно для каждого из нас, — в голос шептал, перебирая наилучшие варианты извинения. — Я обещаю, что больше не буду так поступать и без предупреждения не отступлю ни на шаг. Глянув вниз, Ли с выдохом спрыгнул с метра высоты вниз. Ловкое приземление на согнутые ноги, и парень отряхивает руки неслышным хлопком, быстро направляясь в ту сторону, куда ушел силуэт одного из друзей. Если бы только. Ли краснеет скорее от приближающейся смущающей ситуации, нежели от холода: он ощущал себя, как обычно в школе, когда бегал по коридорам, а потом извинялся перед администрацией. Ли Феликс жил без грубых выговоров только потому, что был умным и креативным учеником. Ему нравилась школьная жизнь и превращение ее из рутины в красивые воспоминания. Не думал он, что они станут его последними красками в памяти. Фигура вновь мелькает в боковом зрении. Ли в легком беге догоняет; на языке крутятся слова, он намеревается позвать, да только вдруг замирает. Это не были его друзья. Парень падает на землю, надеясь слиться серой курткой с цветами окружающего мира. Он был хамелеоном, распластавшимся среди улицы. Ком застревает в горле. У него не было никакого оружия с собой кроме небольшого мультиножа, однако если это было оружием, то Со Чанбина можно было смело назвать балериной. Приподняв голову, Ли смотрел прямо через пролет домов и видел абсолютно незнакомое лицо. Бледное, скрытое частично под теплой балаклавой, маниакальный разбитый взгляд, в нем — паника. Он убегал. Кто он? Светало. Время добиралось до семи утра, было пора возвращаться. Скаут губы поджимает, материт злостно самого себя и пытается сопротивляться. Это был человек — он не был зараженным. Это еще один выживший, которому они могут помочь. Пальцы нетерпеливо впиваются в асфальт, кожу саднит. Феликс срывается на бег вперед, он преследует незнакомца и все больше отдаляется от лагеря. Сердце так громко бьется в горле, из которого норовит, точно птица, вылететь зов. «Постой!» — хотелось выкрикнуть, но было нельзя. Риск всегда преследовал их по пятам. И он не может позволить себе подвергнуть этому риску всех. Силуэт мелькает средь домов, он прячется в тени от солнца, будто то могло обжечь холодом лицо, и Феликс глубоко вдыхает, вырываясь с силой вперед. Он был так близко, что мог коснуться рукой. Однако вдруг почувствовал толчок. Ли цепляется за то, чего на его пути уж точно быть не могло, и страх размазать свой нос по острым асфальтным крошкам вдруг врезается в его сознание. Но этого не происходит. На обоих плечах парень чувствует сильную хватку. — Не так быстро, — его припечатывают к стене, и юноша уже хотел бы взгвизнуть от страха, если бы перед собой не словил лицо Сынмина. — Хен, прости, пожалуйста, — жарким шепотом. — Но там... там... — Выживший? — опережает. — Ты опоздал. Мы опоздали. Ли брови хмурит, пытаясь отдышаться. — Она укушена. — Она? — Ли заходится кашлем, что морозом горло сковывал. — Да, она. Лет двадцать пять, высокая и довольно сильная. Бег отличный, раз даже ты догнать не смог. Наверное, спортсменка. Но это все равно не спасет ее. Глаза карие смотрели на Кима с сожалением. Глубоко в них он видел грусть и новое желание сорваться туда — в низкую пелену тумана за той девушкой, но это могло быть их риском. — Пойдем, — под руку берет. — Чонин и Джисон пошли со мной, найдем их и отправимся дальше. Скаут часто закивал, отрешенно и автоматически; Ким отчасти видел, что тот даже не до конца его понял. Кажется, в лице любой девушки или женщины Феликс видел того, кого нужно спасти, кого он был обязан спасти. Точно в его судьбе было начертано испытание: спасти. И во второй раз он чувствовал, что провалился. Сынмин, отвлекаясь, настораживается. Место, где парни пообещали собраться через несколько минут, было пустым. Ни Чонина, ни Хана — пустота. Он упирает руки в бока и старается думать о том, что парни просто не дошли, однако куда им, черт возьми, понадобилось уходить? Он ненавидел факт того, что их мир просто был обязан находиться в тишине, и звука лишнего издать было не позволено, иначе ты будешь разодранным в клочья. Это делало все в разы сложнее. — Шикарно, — шипит. — Еще и эти двое потерялись. — Хен, — Феликс приглушенно зовет. Сынмин лишь мимолетно откликается, повернувшись к младшему, но тот все так же продолжает. — А вы с Чонин-хеном... Ну, — парень смущается. — Ну... встречаетесь? Румянец ужалил щеки, и Ким выпучил глаза. — С чего ты взял? — Да так, — увиливает. — Просто. Ли шагает в сторону, уходя подальше и пытаясь ребят разглядеть меж стен домов. — Эй, стой! С чего ты это взял? — Да говорю же, просто глупое предположение. — У каждого даже глупого предположения всегда есть причина, — настаивает, следуя за младшим по пятам. Его сверлит смущение. Феликс чувствует себя невероятно тупым: ему совсем не стоило говорить об этих мыслях вслух. Теперь Ким ни за что не отстанет, и придется говорить о том, то они с Яном так смотрят друг на друга, будто желают съесть. Ну... или хотя бы обнять. Ли уже было начал придумывать план отступления и плести историю о том, что ему приснился об этом сон, а он решил, что он вещий. С другой стороны, факт их довольно взаимной симпатии, если не любви, был заметен невооруженным взглядом, и даже подростку это становилось ясно. Он не слепой, не глухой, не тупой — видит, что к чему, и один к двум прибавить может. А еще поулыбаться самому себе по ночам с румянцем милым на щеках, думая о том, как старшие проводят свое время, тоже может. — Феликс, я еще раз... — начал было свою песню инженер, да только младший резко перебивает. Полный возмущения Сынмин на миг даже обиделся, но все чувства вдруг погасли перед открывшейся им картиной: Чонин и Джисон, сидя на земле за железобетонным блоком, наблюдали за небольшим одноэтажным домом. В окнах того виднелась мелькающая фигура — это была та самая девушка. Она срывала с себя верхнюю одежду, словно жар неминуемо пожирал ее изнутри. — Вы — два идио... — выделяя каждое слово налетает на них Ким, но сегодня, по видимому, перебивать его будут бесконечно. Чонин не дает договорить, потянув за рукав вниз. Он ловит старшего от неудобного падения коленями на землю, ненароком вынуждая их оказаться слишком близко. Дыхание сбивается, младший всем телом прижимается к чужому. Неловко. — Тише, — самими губами просит и дрожит, спешно отворачиваясь от Кима. Безусловно, старший бы повозмущался. Он бы высказал свое недовольство и, напыщенно фыркнув, надуто ушел, но... Но, когда речь шла о Чонине, весь мир превращался в запущенную юлу, в которой единственный шанс остаться невредимым — это взять его за руку. — Мы проследили за ней, пока ты искал мелкого, — Хан неслышно выдыхает. — И укусили ее, скажу вам так, прилично давно. Биолог наблюдал за тем, что ждало почти каждого человека на Земле. Его творение. Его ошибка, что вышла из-под контроля. Дьявол был в том доме, и его хозяйку нельзя было спасти. Глядя на фигуру в агонии, что металась из угла в угол и хватала себя за плечи, Джисон непреклонно считал, что он должен был быть на том месте. Его должны были мучать видения и кошмары. Его кожа должна была гнить, но не тех невинных людей, случайно оказавшихся не в том месте, не в то время. Девушка не меньше трех суток назад поддалась заражению: именно столько времени проходит от попадания вируса в организм до полного порабощения. И, посмотрев на Чонина, он видел в его глазах то же самое. Его личную агонию. — Нам пора, — Хан отвести младшего пытается от марева своего кошмара, с которым тот боролся столько месяцев. Но Чонин слышал только стук своего сердца, что неминуемо для него самого превращался в тиканье секундной стрелки. Это были секунды истекающей жизни девушки, которую он не знал. — Нет, мы должны помочь ей, — голос ломается. Подобно ему ломается мир каждого из них. Ян срывается на ноги, преодолевая короткое расстояние до дома. Сынмин, грязно ругнувшись под нос, не помнил себя, когда действительно сорвался следом. Он не бежал в дом — он бежал за Чонином, который почувствовал себя в разы увереннее, после того, как этим утром Хенджин снял с его руки бандаж. Он ни на миг не послушал, когда старший попросил его не напрягать руку, теперь опираясь ею на верх невысокого каменного забора. — Чонин, остановись! — его оклик разнесся по улице и ударил по стенам, что так давно не слышали живых человеческих голосов. — Стой! Уши химика были заложены неумолимым желанием спасти. Перед глазами все мелькали кадры с того дня: ему не позволили зайти в лабораторию; ему не позволили спасти. Он пытался доказать всем, что все еще был шанс, что время, неостановимо выскальзывающее песком из купола песочных часов, еще не истекло. И когда он толкал дверь, неаккуратно окрашенную в зеленый теплый цвет, он думал лишь о том, что должен сделать все, что было в его силах. Никому из них не было известно, болела ли девушка аутоиммунными заболеваниями, что заставили бы вирус вымотать ее и беспристрастно убить. Либо же под его влиянием она превращалась в бездушного монстра, желающего в душу чужую пролезть. Но Чонину не было интересно. Он только слышал вскрик и дрожь в своем теле. — Кто вы? — незнакомка, комкая в руках шарф, испуганно отползает в самый дальний угол. Она теряется в чувствах: в глазах двоится, кожа жаром пышет, но пальцы — льдинки. Тонкие каштановые волосы пристают к влажному от испарины лбу, и губы дрожат. — Мы поможем, — рябь проходится по телу, но Чонин не отступает. Вирус не задел его, будучи в воздухе раньше, но парень понятия не имел, что будет, если его укусят. Вопреки предыдущему желанию закончить эту жизнь, которую он безвозвратно уничтожил, он держался на расстоянии. Потому что его жизнь была дважды спасена. Это значило конец не был столь близко. Потому что он нашел всему причину. Причина стояла за его спиной и громко дышала, сковывающий страх за него ощущая, но молчá. Сынмин не двигался. Его и Яна отделял шаг: одно движение — и он сможет защитить его, как делал это раньше. Делал раз, делал два и сделает это снова, даже если придется отдать в обмен свою жизнь. — Чонин... — шепчет губами, но химик сжимает кулак, так прося дать ему шанс. Риск. Чонин подвергал их риску, а они на него слепо шли, даже когда понимали все до мельчайшей детали. Джисон отпустил его, позволил себе на мгновение отступить назад и закрыть глаза. В руках его лучшего друга не было жизни той невиновной испуганной девушки: он знал это, в отличие от Кима и Феликса. Она была здоровой — она превратится в ходячего мертвеца. Хан знал, что младший видел это и так же четко понимал, но справиться не мог и так же продолжал подходить ближе. Шаг за шагом. — Уходите, — голос незнакомки понижается. — Уходите, я не хочу вас ранить. Она спиной упирается в стену: одежда неприятно к телу липнет. Отвращение от самой себя здравый ум глушит, и только грязь, боль и дрожь охватывает все вокруг. Парень с чистым бинтом на руке, что в лицо заглядывал, совсем не понимал, что делал. — Прочь. — Я могу помочь тебе. Не может. Девушка поняла это, как только подняла глаза в чужие: пустота. В них ничего не было. Ни капли правды, лжи или притворства. Просто пустота. Иллюзия мира, который она больше никогда не увидит. — Джисон, дай мне бинт, — Ян быстро оборачивается и, моля, смотрит на старшего, что мнется на месте. У них не было так много марли и бинта, точно не стоило разбрасываться на человека, который колеблется на грани жизни и смерти. Но крепко зубы сжатые и глаза настойчиво смотрящие, умоляли его. Хан взглянул на девушку за спиной его: глаза закрыты, дыхание такое редкое и тяжелое; она была ближе к обращению, нежели все, кого он видел в стерилизационных центрах. От укуса на плече — такого глубокого и красного — сочилась сукровица, рана гнила. И он ощутил, как падает. Это была его вина. Он протягивает бинт, быстро найденный в наплечной сумке. — Ты можешь сказать, как тебя зову... — Чонин! — громкий возглас смывает все мысли. Время, казалось, замедлилось настолько, что Ян мог видеть каждый кадр пролетающей сквозь него секунды. И все одновременно было так быстро, что он не успел схватиться: девушка, глаза которой молоком кислым залились, на ноги поднялась в погоне за запахом его тела. Его отбрасывает назад резким толчком; кажется, куртка треснула по шву, что шел вниз. Но на боль и все вокруг было плевать. На время, на непонятливость, что потеряться заставила, на бинт в руке сжатый — на все. Был только Сынмин. Сынмин, который отбросил его в сторону и попал в объятья смерти. Это был третий раз, когда Ким Сынмин спас ему жизнь. — Сука, пусти меня, — настойчиво шипит и просовывает руку за плечо, сжимая чужую шею. Зубы сомкнулись рядом с его лицом. Ким бы обязательно признался, что ему было страшно. Просто невероятно страшно в один момент почувствовать, как его кожа трескается под давлением клыков, и как его кровь начинает разносить ДНК вируса по венам. Страх порождает борьбу за жизнь. Сынмин ненавидел свою жизнь, но неосознанно продолжал за нее бороться, сопротивляясь и пытаясь всеми силами вырваться из хватки, но та оказалась удушающей. Ладони на груди царапают и до сердца будто пытаются добраться. Дрожь и паника. Зубы сомкнулись над шеей — он уклонился. Он не хотел умирать. Ему было страшно очутиться там, где оказываются после смерти даже после того, как через его руки прошло столько ушедших жизней. Он похоронил всю свою семью и в какой-то миг по-настоящему задумался, что его место было не здесь, не с парнями, что к спасению шли, а там — на кладбище рядом с могилами с его фамилией. Но Сымун попросила жить. Сымун попросила попытаться найти любовь. Сынмин не мог умереть сегодня, когда его любовь так и не успела коснуться его губ прошедшей ночью. Сынмин не мог умереть, не отомстив Хан Джисону за испорченный момент. Сынмин не мог умереть. Уши заложило от оглушительного хлопка. Спущенный курок и удар тяжелого тела о пошарпанный пол. Жар в области уха и жалящая горячая влага: по ушной раковине потекла тонкая струя крови. — Сынмин? — откуда-то вне мира. — Сынмин! Выдох. Дрожащие колени едва ли держат прямо стоящее туловище, когда Ким медленно оборачивается назад и видит, как бледное, еще не посеревшее от вируса тело раскинулось безжизненной куклой. Лицо, прежде нежной красотой украшенное, было отныне изуродовано выстрелом. Желудок скрутило, противная тошнота подкатила к горлу, и парень вдруг осознал, что не завтракать было хорошей идеей. Он язык к небу прижимает, сдерживая рвотный позыв; дрожь пронимает все его тело вплоть до вставших дыбом волос на затылке. — Сынмин, — он слышит его наконец сквозь стучащее в набат сердце. Чонин наклоняется ближе к взмокшему лицу. — Ты слышишь меня? — Да, — программист ощущает его ладони на своих щеках. Это приводит в себя и будоражит, когда он поверх свои руки кладет. Пальцы к пальцам, чужой холод забирая себе. Младший закусывает болезненно губу и уха Кимового касается. Он задел его. Сынмин осознал, что произошло: Чонин, пистолет, пуля, пролетевшая вплотную к его голове, но неизменно попавшая в мертвеца. Младший спас его. Выстрел задел его ухо, но парень даже близко не ощущал боли или обиды: это было таким мелочным и неважным по сравнению с тем, что Чонин спас его жизнь. Он вернул ему долг. — Можешь идти? Нам нужно идти, Сынмин. Посыл, в слова вложенный, доходит с запозданием; даже, возможно, когда Ян уже выводит его за руку из дома. Зеленая потрескавшаяся дверь медленно отдаляется за спиной — она останется в воспоминаниях.

***

Чонин где-то слышал тот протяжный писк, что сверлил его голову на протяжении всего пути обратно к торговому центру. Он напоминал писк кардиостимулятора на изолинии. Точно именно его сердце остановилось. — Пойдем, нужно обработать, — Феликс трепетно касается руки Кима и тянет его внутрь магазина, где Хенджин все свои баночки да скляночки разложил. В голове мысли порхали: возможно, ухо ему придется зашить, и это не очень утешало. Приходилось держаться за реальность, в которой небольшой кусочек его кожи стал ценой всей жизни, и это помогало. — Чонин, тебя тоже осмотреть надо, пойдем, — Хан делает шаг к стеклянной двери, дергая ручку вперед, но замирает, не слыша чужих шагов. — Чонин? Сумка упала с его плеча на землю, когда Джисон словил друга на грани: он стоял, смотря на свои руки, а те дрожали так крупно, что старшему стало дурно. — Чонин, что случилось? — он хватает его за плечи и пытается заглянуть в опущенные глаза, да только челка закрывает побледневшее лицо. Кожа Яна казалась бледной, как фарфор. Глаза на ее фоне густо покраснели, ресницы затяжелели от густой пелены слез. — Я убил ее. Миг. Цвет исчезает с Ханового лица. Тяжелый ком в горле перекрывает дыхание, и он давится чувством беспомощности. — Чонин, только смотри на меня, — руки крепче сжимая на плечах, биолог пытался предугадать, упадет ли младший в обморок, дабы он мог его поймать. — Я... Убил ее, — парень смотрел на свои руки: одна была перебинтована свежей марлей, что в их идиотском приключении успела замазаться грязью. Но не бинт он видел и не кожу похолодевшую; ему казалось, на них была кровь. Мозг игрался с ним так жестоко, что Чонин панически перебирал воспоминания: пытался понять, что он сделал, чтобы заслужить этого. Ответ нашелся быстро. На его руках была кровь миллиардов людей со всей Земли. — Я убил ее, — рыдание вырывается из горла, и химик пятится назад, чуть ли не путаясь в собственных ногах. Он трет ладони друг о друга, пытается вытереть их о рукава, но темные красные пятна остаются на его пальцах татуировками. Они мелькали в глазах, они бельмом ощущались на кристаллике. — Я уб-бил ее. — Нет, — сжатым хрипом. — Чонин, она была уже мертва. Ты спасал Сынмина. Мир так быстро ушел из-под ног, что Чонин вдруг снова ощутил себя на том мосту; он снова падает. Его мозг дал сбой, он сломался: парень оставался в сознании и мог чувствовать каждую эмоцию, что обычно в обмороке теряли значение. Он оставался в себе, он видел мир глазами сквозь блестящие слезы и боялся заглянуть в глаза Джисону; ему было страшно, что однажды он тоже умрет из-за него. Ему было страшно, что однажды он погубит всех. Разум был коварен: каждая мысль сменялась на представшую в голове картинку, где только она была и лицо, разрезанное выстрелом между карих глаз. Раскроенный череп и лужа черной, не успевшей застыть внутри мертвеца, крови. Тошнота. Неудержимая паника и отвращение заставили Чонина инстинктивно отвернуться и согнуться пополам, выплевывая гадкую рвоту. Его не спасло отсутствие завтрака, не спасли слова Джисона о том, что девушка умерла раньше, чем он выстрелил. Чувство мерзости переполняло разум целиком: руки дрожали и отдавались слабостью, живот скручивало, точно железной пружиной, из уголков глаз ручьем густые слезы лились. — Живой? — голос лучшего друга на удивление успокаивает намного больше, нежели обычно. Его руки обхватывают плечи и держат мешающую челку, касанием теплым отдаваясь на коже за ухом. Ухом. Он прострелил Сынмину ухо. Показалось Яну, что миг — и его снова вырвет, да только больше не было чем. Только тошнота сковывала движения и кружила голову. — Держи, — перед лицом мелькает бутылка с водой. Она кажется благословлением. Пальцы, пусть и не слушаются, но быстро открывают крышку и холодная вода приводит в чувство. Чонин, не спеша глотать вкус собственного желудка, выплевывает глоток и тяжело дышит. Ноги будто норовили отказать. И он не противится, падая коленями на твердую земляную лужайку. — Только не отключайся, Чонин, — Ян слышит просьбу старшего и про себя матерится, потому что всю свою жизнь он ненавидел это глупое падение в обморок каждый стрессовый миг; а сейчас он бы все отдал, лишь бы провалиться во тьму. Но было поздно: состояние полного понимания накрыло его волной, и он не мог потерять сознание после этого. Язык пластом лежал перед рядом зубов, горло сжималось, как и легкие, пытающиеся вобрать больше воздуха. А химик просто сидел на земле и смотрел через слезы в пустоту, что пожиралась туманом. Паника отступила — на ее место пришло удивительное спокойствие. — Я в порядке, — голос прозвучал, точно пьяный. — Ага, я заметил, — Джисон с неловким смешком опустился на одно колено рядом. — Эй, слушай, ты поступил очень смело. Все же, это было невероятно безрассудно, но я не виню тебя в этом, потому что ты спас нас, — биолог тщательно подбирает слова, что послужили единственным лекарством, и не смеет отпустить. — Я чуть не обрек нас всех на смерть. Пессимистичность импульсами исходила из него, и Хан с тяжелым дыханием искал выход. — Мы живем, а значит обречены на смерть. Ты тут ни при чем. Отрешение. Чонин пытался отстраниться от всего, что крутилось в голове. Он подвел их, он бросился туда, куда нельзя было, чтобы просто потешить эго, сломившееся после роковой ошибки. Пытаясь спасти одного человека, он мог погубить жизни четырех, и его собственная тоже входила в это число. И жизнь его лучшего друга, и жизнь совсем юного парня, и жизнь того, ради кого стоило не сдаваться. Сынмин. — Как там Сынмин? — Чонин переключается на иное. — Я задел его. Пойди к нему, я... мне нужно побыть самому. — Вот знаешь, с точки зрения психологии, тебе как раз сейчас совсем не стоит оставаться само... — Еще одно слово, и я засуну тебе эту психологическую точку в задницу. — Понял, — кивает медленно. Губы раскрылись, когда Джисон собрался сказать что-то еще. Но он молчал... Только пар срывался с уст, словом не оборачиваясь. Все было не тем; Чонин не хотел никого слушать и, к сожалению, старший это понимал. Оставлять Яна было страшно, но выбора прямо сейчас Хан действительно не видел. Пришлось от одного пострадавшего идти к другому; магазин разразился громким шипением, как только Джисон вошел в центр и повернул в сторону нужного корпуса. — И как ты? — биолог сваливается на спальный мешок, смотря на скорчившегося от боли Кима, над ухом которого колдовал Хенджин. — Как Чонин? Что с ним? — парень дергается снова, когда иголка проходит через его кожу. Ухо действительно пришлось зашивать: Хенджин был в полном восторге, выслушав историю о случившемся, пока сам раскладывал хирургический набор и обрабатывал все вокруг невероятно вонючим, по мнению инженера, антисептиком. У них был лидокаин, но не было сильнодействующего наркоза. Предупреждение фармацевта о том, что больно будет в любом случае, не сломило Кима и заставило только зубы посильнее сжать. Он думал о хорошем: о Чонине. Состояние младшего интересовало его в разы больше, чем собственное разрезанное практически напополам ухо. Шрам останется. Хван даже шуточно предложил просто немного надрезать, и тогда Сынмин лишится верхней части ушной раковины, что никак не повлияет на его слух. Но он отказался, потому что он хотел шрам: у Чонина он будет на руке, у него — на ухе. Так глупо. — С ним все прекрасно, — хлопает Хан по коленям. — Выворачивает желудок наружу от мысли, что он кого-то убил. Боль в теле Кима перестала быть физической: она ужалила где-то под сердцем. — Он мог убить его, — низко, почти басом произнес Чанбин. В нотах слышалась злоба, угроза, даже опасность. — Но ведь не убил, — Джисон никогда не был особо конфликтным; все менялось прямо сейчас, когда он готовился защитить Чонина в каждом смысле этого слова. — Еще сантиметр, и его мозги размазались бы по стенке вместе с мозгами мертвеца. — Хватит, Чанбин, — Ким нетерпеливо встревает. — Я не хочу ничего слышать. — Не дергайся, иначе я пришью тебе ухо к голове, — шепотом тянет Хван, и младший неохотно замолкает. — Еще долго? Фармацевт поджал губы: — В принципе, нет, только два шва осталось. Потом обработаю, дам тебе обезбол, и можешь лететь на все четыре стороны. Сколько бы Хенджин не каверзничал, он оставался добродушным. Не было сомнений: если бы его не было вместе с ними, они бы погибли еще до того, как встретили Чонина с Джисоном. — Готово, — Хван победно выдохнул, быстро отрезая нитку. — Отлично, — Ким совершенно забыл о том, что шов надо было обработать, и за миг уже сорвался на ноги в сторону выхода. Хенджин там что-то выкрикнул вслед, что-то возмущенное и недовольное, но Киму дела не было, когда на улице Чонин сидел в одиночестве со своими мыслями. Мир снова холодом встречает легко одетое тело: программист даже не удосужился надеть куртку, так и выходя в одной толстовке. Туман рассеивался неспеша, как солнце поднималось. Воздух дышал зимой. Чонин сидел поодаль от входа. Его ноги были скрещены в позе лотоса, он упирался носками коричневых ботинок в голени и смотрел неотрывно в землю. Ветер путал волосы и ударял по щекам, а ему все ничего. А ему все ничего... — Нам нужно идти дальше, времени нет, — на одном дыхании выговаривает, как только Ким предпринимает попытку присесть рядом. — Нет, стой, — но он не дает: хватает Яна за рукав и тянет за землю. — Просто... расслабься. «Меня только что вырвало от того факта, что я выстрелил человеку в голову и убил его. Я отнял жизнь, не оставив никакого шанса, а ты просишь меня расслабиться?» — штормом зашумело в голове, когда Чонин неотрывно засмотрелся в глаза старшего и словил себя на мысли, что Ким говорил это серьезно. И тело, как и разум, вопреки всем логичным объяснениям, вправду начало расслабляться. Возможно, скованность, порожденная темнотой и страхом, прошла, когда Чонин понял, что старшему больше ничего не угрожало. На его ухе был шов из черной нитки, точно метка. У него самого была похожая — бинт на левой руке. Они были похожими. Они были ближе, чем могло показаться на первый взгляд. Они ненароком выдавали себя мелочами: то глядели на губы друг друга, то в глаза смотрели дольше, чем это делают обычно; они говорили за костром ночами и мечтали о будущем. Ни один из них не был уверен, что оно у них было. — Нам нужно идти дальше, — фраза прозвучала больше просьбой, нежели действительным фактом. Сынмин прикусил глубоко губу и сдержанно кивнул. К сожалению, Ян был прав. Ким был готов идти вперед, но ему хотелось узнать: есть ли гарантия, что Чонин останется с ним на протяжении всего пути?