Шесть тысяч миль

3 августа 2025 года.

Глаза, поднятые в потолок, были покрыты густой сетью красных капилляров. Веки припухли, блестели от вытертых грязным рукавом слез. Абсолютный конец, у которого не было продолжения, настиг его в разгаре ужаса за окном, пока он был здесь: в своей квартире, в которой было два тела, но душа только одна. Сынмину казалось, стрелка только несколько минут назад сместилась к часу дня, но, кинув мутный взгляд на небольшие часы, он с ужасом обнаружил наступление вечера. Время перевалило за шесть. Он сидел на краю этой кровати уже пять с лишним часов. Пять с лишним часов назад сердце Сымун перестало биться. Последний близкий Киму человек умер. Заряженный пистолет болтался в руке. Он стоял на предохранителе, был относительно безопасным, однако магазин по-прежнему был полон. Этот пистолет дал ему Чанбин три недели назад, когда в город просочились первые слухи и теории, а людей подхватила первая волна паники из-за смертоносного вируса. Кожу на лице и шее стягивало неприятное ощущение высохших соленых слез. Он бы предпочел им море: такое же соленое, так же иссушит его кожу. Море так же может убить его. Сынмин не до конца понимал самого себя, когда, отнеся мертвое тело в постель и с головой накрыв его белым тонким пледом, он вытащил из тайника пистолет и сел рядом. Он знал: его сестра ушла не безболезненно, и даже после ее агония продолжилась. В его теле. Он перенял эту боль себе. Воздух разразился совершенно новым звуком. Это не было тиканье часов, не были далекие взрывы и звук пролетающих над крышами домов вертолетов. Это был поворот замка в скважине двери. А самое ужасное, что Сынмину было абсолютно плевать. Кто угодно мог вскрыть его квартиру, вломиться сюда; они могли застрелить его, выбросить из окна; они могли забрать его в стерилизационный центр с подозрением на заражение и никогда больше не отпустить. Сидя в тот день в пустой квартире, Ким еще не знал, что тринадцать часов назад по стране были отданы приказы открыть огонь по всем, кто был в стерилизационных центрах. Шаги. Тишина дребезжала от них и ломалась; личный неприступный каменный замок Ким Сынмина развалился. Он оказался совершенно без защиты. Совершенно один. — Сынмин? — низкий, уставший голос, в некотором смысле чем-то напуганный, разнесся по коридору. Дверь в спальню была открыта. Ему ничего не мешало войти. Младший задумался на мгновение, что голос Со изменился за время его отсутствия: он понизился, стал более грубым и нестабильным. Что заставило его стать таким? Неужели могло быть что-то хуже, нежели то, что он оставил его тонуть без руки помощи, в которой Сынмин впервые за долгое время так нуждался? — Сынмин? — Ким даже не собирался откликаться. Он отдаленно воспринимал свое имя и не до конца осознавал, что обращались к нему. — Где ты, черт возьми, мог... Один шаг. Один поворот к двери в светлую когда-то спальню. Теплый минималистичный интерьер никогда, по мнению Чанбина, не соответствовал характеру Ким Сынмина, но все было в тот миг по-другому. Все вокруг было темным. Как и владелец мертвой обители, сгорбившись сидевший на краю кровати. На кровати, где лежало накрытое неподвижное тело. В то мгновение программист не видел лица старшего: он ведь так и не поднял глаз. Однако воображение с излишней фантазией рисовало картину лица с исчезающими эмоциями, что медленно теряло краски и становилось белым, напуганным, осознающим. В ногах ощутилась слабость, в руках — дрожь, в груди — паника, а в горле — тошнота и слезы. Примерно так все было с ним, поэтому в голове даже спустя время оставался вопрос: Чанбин чувствовал то же? Сынмин отчетливо помнил звук быстро шаркнувших по паркету грубых военных ботинок и высокий, наполненный страхом всхлип, когда за спиной шелестнул плед, сорванный с тела Сымун. Так звучало крушения мира, в котором жил Со Чанбин. Он сломался. Он что-то шептал, что-то сквозь дрожь и слезы, что-то обещал ей, за что-то просил прощения. Сынмин не разобрал ни слова. Его голос был ближе к невнятному бормотанию сумасшедшего, нежели к понятным словам, он дребезжал, как мир от землетрясения, но не пугал. Они ведь и так провалились в пропасть, в которой не было света. Он не знал, что в тот миг Чанбин пообещал Сымун защитить его, чего бы это ему не стоило. А спустя мгновение все снова стало тихо. Дрожащие руки вернули плед на ее голову, ладони холодные синие сложив на солнечном сплетении. Вопреки пониманию, что тело его жены уже остыло — Со чувствовал это и не мог отрицать — пальцы самовольно нашли чужое запястье и сжали в попытках найти пульс. Это было так тщетно. — Где... — Ким, собрав с каждого уголка своей души необъятную смелость, испугался своего осипшего и почти неслышного голоса, сорванного беспощадно в плаче несколько часов назад. — Где ты был? Чанбин болезненно сжал челюсть. Он был не там, где должен был быть — это стало ясно с момента, как только он ступил на порог этой комнаты и понял всю жестокость реальности, в которой был вынужден жить. — Меня вызвали на службу, — сдержанно отвечает. — И ты рассекал небо на истребителе? — приглушенный смех, слетевший с Кимовых губ, напугал. Чанбин, сжав кулаки, задумался, был ли тот в своем уме. Сымун была самым дорогим, что было в Сынминовой жизни — ее потеря могла свести его с ума за считанные часы, и даже если это звучало не столь правдоподобно, Чанбин не хотел проверять. Особенно когда у младшего в руках был пистолет. — Стрелял по бегающим мертвецам, когда она умирала? — Я не мог знать, Сынмин. — Я звонил тебе больше двухста раз за эти три дня, Чанбин, — голос сорвался. Сынмин разбился в очередной раз, пряча глаза в ладонях, все так же продолжая держать в правой пистолет. — Я ждал тебя. Я верил, что ты придешь и поможешь, верил, что ты вернешься, но я не понимаю, зачем ты вернулся сейчас, когда уже поздно. Любое резкое движение Со воспринял бы как угрозу своей жизни, а когда Ким неожиданно резко встал на ноги и развернулся к нему всем туловищем, покачнувшись в сторону, был готов поприветствовать в груди пулю. Но этого не произошло. Летчик не был готов ни к чему прямо сейчас. В глазах двоилось, голова неостановимо кружилась, как карусель. Каждая клеточка его мозга, выросшая в дисциплине военного училища, металась в панике. Он умел давать отпор наступающему врагу, мог сохранять контроль над падающим подбитым вертолетом, но его не учили, что делать в ситуации, когда ты узнал о смерти самого любимого на планете человека, брат которого, возможно, потерял здравый ум и был вооружен. — Я не понимаю, зачем ты вернулся, Чанбин, — Ким рвано выдыхает сквозь полившиеся по щекам слезы и сдается. Его забирает агония. Она затягивает все глубже. Она никогда его не опустит. — Сынмин, нет! Доля секунды разделяла Со и Сынмина, который обошел все предположения и взял пистолет в две руки, приставив тот к своему подбородку. Отключившийся мозг не смог сдержать его в тот момент, когда большой палец опустил вниз предохранитель, а указательный с силой надавил на курок. Оглушающий выстрел обрушился на уши и заставил младшего инстинктивно присесть. Он не понимал, как остался жив, вплоть до момента, когда не бросил взгляд в сторону, где Чанбин крепкой хваткой держал нагревшийся от выстрела ствол, отведенный в сторону. На голову посыпалась побелка с чистого потолка. За спиной с грохотом упала круглая пластиковая лампа. Только тогда Сынмин задумался о том, что только что собирался сделать. И это осознание уничтожило бы его, если бы старший не выбросил пистолет прочь в забытый угол и не обнял его, уложив голову на свое плечо. Ким Сынмин никогда не любил Со Чанбина. Он никогда не поддерживал увлечение сестры этим самоуверенным военным с раздутым эго и мышцами. Он не уважал его, не ценил, даже не думал хоть когда-то обнять по-настоящему. Третьего августа, в день, когда Чанбин спас его от самоубийства, Сынмин сжал руки на его плечах и понял: ему страшно отпустить.

***

Чонин привычно шел по середине их маленькой колоны, активно пихая в рот длинные сухие палочки соломки с солью. Наваждение прошло, картинки разлетающихся по маленькому дому мозгов наконец покинули его разум, позволяя вернуться в реальность. А в реальности, единственное, что действительно волновало его тело — это голод. Посему Джисон добродушно отдал ему лежащую в кармане куртки пачку соломки. Большинство из них, увы, сломалось да в крошки превратилось, однако это никак не помешало Чонину съесть все до последнего кусочка. — Наелся? — в полголоса интересуется с улыбкой. — Да, — Чонин стирает крошки с губ пальцами и уверенно кивает. Впрочем, по Джисонову смеху было так легко понять, что ему не верят. Ведь старший знал Яна хорошо, поэтому из второго кармана достает пакетик с хлебцами, хитро наблюдая, как чужие лисьи глаза загораются. — Нет, спасибо, я не хочу, — непреклонно стоит на своем. — Хочешь конечно, — Хан вскидывает брови. — Я не буду слушать симфонию твоего желудка, чувак, нам идти больше восьми часов, и ты помрешь, если хоть что-то не съешь. Путь в их следующий пункт — Ювон, — был довольно быстрым в отличие от предыдущих расстояний. При этом день оказался очень морозным, что значительно подкосило их боевой дух и скорость ходьбы. Чанбин, идущий впереди, все же был готов к холодам лучше, чем остальные. Их одежда — плотные куртки, теплые шарфы и с тракторной подошвой для льда ботинки — все было хорошим, однако больше подходящим для поздней осени, нежели зимы. Особо сильно замерзал Хенджин, даже пускай он совсем в этом не признавался. Чан в любом случае всегда раскусывал его, помогая плотнее закутать шею в шарф, а голову — в теплый капюшон с мехом. Он отдавал ему свои альпинистские перчатки, потому что его руки, кожа на которых трескалась и умирала на холоде, были не настолько нежными, чтобы их сохранять. А Хван все равно любил их, пускай от прежней ласковой нежности в грубых стертых пальцах мало чего осталось. Он, как и прежде, с неощутимой мягкостью и любовью целовал поочередно костяшки, когда они оставались одни, и прикладывал сухие ладони к своим щекам, согревая. Их дорога, каждая трудность и выживание не пощадят их, они оставят много видимых шрамов. Хенджин обещал Чану целовать каждый его рубец. В итоге, сдавшись, Чонин поделился со всеми по хлебцу, вызвав у старших самую теплую на свете улыбку, и сам продолжил, подобно хомячку, поедать оставшееся.

***

3 августа 2025 года.

— Нам нельзя здесь оставаться. Чанбин говорил тихо, кончиком пальца отодвигая плотные темные шторы в сторону. На улицы опустился Армагеддон, который не собирался кого-либо щадить. Парень бросает взгляд на Сынмина, потерянно забившегося в угол и время от времени кусающего свои пальцы и ногти. Со не знал ничего о его привычках, да и в панике сложно было предугадать состояние человека. Старший винил себя абсолютно во всем, что произошло в этом доме; он был будто рассадником несчастий, который обрек на страдания и семью Кима в том числе. Из глаз того все еще периодически лились слезы, и Чанбин сгорал: он должен был что-то сказать ему, да только не знал, что. Все казалось бессмысленным. Он сам утопал в раскаянии и горе, постоянно кидая взгляд через коридор на белые закрытые двери, за которыми осталось тело Сымун. Они не смогут похоронить ее, не смогут устроить прощание, которого она была достойна. — Сынмин, ты слышишь меня? — переспросил аккуратно, кидая обеспокоенный взгляд. Младший вместо ответа только положительно мычит, сгрызая кожу на пальцах. Чанбин должен остановить его, иначе через час пальцев у того не останется. — Нам нужно уходить. Он обогнул комнату и оказался над сидящей на полу фигурой. Его ноги были максимально плотно прижаты к груди, вторая рука держалась за живот, а глаза, полные неутешного ужаса, метались от лица Со к другим предметам вокруг. Весь прошедший час Ким думал только об одном: он спас меня, он спас меня, он спас меня, он спас меня, он спас меня — как на заевшем магнитофоне. Чанбин спас его от смерти, которой Сынмин на самом деле не хотел. Было бесконечно трудно осознавать, что он действительно почти застрелил себя, даже того не понимая. В ту минуту его телом точно командовал совсем не он, и только выстрел, прогремевший и разбивший несчастную лампу, смог вернуть ему рассудок. — Куда? — хрипло спрашивает, обе руки складывая на коленях. — Я не знаю, — Чанбин решил, что быть честным — их единственный выход. Он не знал, где в городе можно найти безопасное место и где им не угрожает смерть. Казалось, она была в каждом уголке, она смотрела на них и ждала нужного момента. — Но мы можем пойти в ПНП и попытаться найти там что-то. Возможно, после нам стоит просто убежать куда-то. — Куда? — Ким повторяет вопрос более внятно и придирчиво. — Да хоть в лес, с волками и то безопаснее будет. Сынмин не спорил. У них не было выбора, абсолютно никакого. И, наблюдая за старшим, бродящим из угла в угол и собирающим самое нужное по всем шкафчикам и тумбочкам, он пытался собрать в первую очередь себя самого. Инженер смотрел на Со из-под густых слипшихся от влаги ресниц и понимал, что больно было не только ему. Сымун была в жизнях их обоих, она играла в них разную роль, но была равноценно важна. И она мертва. Ее больше нет ни в жизни Сынмина, ни в жизни Чанбина. И он будет уродом, если бросит Со в одиночестве, когда пообещал сестре не оставлять его. Старший спас его — он отвел дуло пистолета от его головы в самый последний миг, а значило это только одно. Сымун была права. А Сынмин ошибся.

***

Феликс сонно моргает. У него, к сожалению, не было с собой никаких часов, однако ориентация по солнцу почти никогда юношу не подводила. Время приближалось к пяти, темнело быстро. Парень ненавидел зиму и короткие световые дни, которые превращались в ночь еще до момента, как он выходил со школы. Мир погружался в темноту и был вынужден жить в ней, пока поздний рассвет не приходил снова. — Мы почти дошли, — Чан устало падает рядом и шумно выдыхает клубки горячего пара. Его губы потрескались на холоде, глаза немного опухли. — Как ты себя чувствуешь, Ликси? — Нормально, — юноша роняет голову на чужое крепкое плечо, а старший совсем не против. Он подвигается ближе, позволяя скауту удобно устроиться и полежать немного на нем, пока они не пойдут дальше. Ребята остановились в каком-то разваленном дворике пригородного дома. Несколько минут расслабить затекающие ноги были очень нужны, даже когда ночь стремительно поглощала реальность. Ювон был близко, а там еще один, да полтора дня в пути, и они будут в Чханвоне. Это закончится. Они попадут в лагерь, и все обязательно закончится. — Осталось немного, господа, — Сынмин уверенно упер руки в боки и засмотрелся в горизонт. — До Ювона осталось всего лишь полтора километра. Вообще ни о чем. Парень падает на какой-то очередной камень, бодряще протирая лицо. Он не мог сказать, что сильно хотел спать, однако тело нуждалось в минимальном отдыхе. Ступни болели от непрерывной ходьбы, голова гудела в затылке. Однако это было мелочью; любой боли всегда противостояла боль намного страшнее. Его болью было третье августа. Любое мгновение, наполненное тишиной, погружало его назад в тот день, и Сынмин не мог выбраться из проживания одних и тех же событий, пока третье августа в его голове не добегало конца. Дереализация настигала его в самые неподходящие моменты, и никто вокруг этого не замечал; Ким всегда вел себя, как обычно, пока в своем сознании он находился в абсолютно других событиях и временных рамках. Возможно, он сошел с ума. Возможно, он сбредил, и это действительно сломало его. Мысли не отпускали, даже когда разговоры между ребятами снова загудели по продолжению их пути к городу. Трель сверчков перебивала голоса. Полный штиль отдавался в голове штормом. Каждый, наверное, ощущал легкость, радуясь от понимания, что скоро они смогут беззаботно провалиться в сон. «Добро пожаловать в Ювон-Ри!» — их путь на сегодняшний день закончился, и Чонин устало вздохнул. Его моральное состояние значительно улучшилось после того, как Хенджин снял с его руки бандаж: теперь ведь Ян мог пользоваться обеими руками. Вопреки свободе он старался не думать, что было после этого. Взяв полный контроль над своим разумом, Ян прогонял и отводил ненужные мысли и воспоминания. Он настойчиво думал о хорошем. Он вспоминал, как вчера они с Сынмином сидели у костра поздней ночью. Их грело фантомное тепло и бешено бьющееся сердце. Ким хотел поцеловать его в тот момент. А хотел ли он этого и сейчас? — Вау, — Джисон протянул. — Да, это выглядит круто, — Феликс смеется, идя рядом с биологом, и только тогда Чонин понимает, о чем речь. Они проходили мимо сектора частных домов, что часто строились на окраине города. Однако, между стандартных двух и одноэтажных домов с красивым газоном и двориком им в глаза попался широкий гигант с двумя парковочными местами и бассейном в стеклянном боксе, соединенным с восточной стеной. В одном из мест забор был выбит: высокая неприступная стена обвалилась, создавая свободный проход, куда одним шагом ступил Чан. Он на стороже пистолет в руках держал, оглядываясь вокруг. Впрочем, вместо зомби он наше кое-что намного лучше и в разы интереснее. — Ребят, — в голосе слышится широкая улыбка. — Здесь есть генератор. Полный радости вздох слетел с губ Хвана, который прикрыл глаза в блаженстве. — Главное, чтобы в нем еще был бензин, — фармацевт все равно подмечает и заходит на территорию дома более смело. — Сейчас и проверим. Чан сует пистолет за пояс и, продолжая изучать территорию острым взглядом, меряет расстояние к стоящему на крыльце огромного дома бензо-генератору. Тот был прикрыт металлической пластиной от дождя и пыли, что сохранило двигатель за, как казалось, довольно долгое отсутствие хозяев. Бан задумчиво присаживается перед машиной и просовывает руку к закрытому баку, с силой проворачивая винт. — Вот это да, — брови вскидывает. — Тут действительно есть бензин. Победно сжав кулачки, Джисон, стоявший позади, заулыбался. — Он очень шумный, — Чанбин хмурится. — Мы не знаем, есть ли здесь зомби, но, честно говоря, не хочу проверять. — Залатаем ту дыру в заборе, и они не смогут перелезть, — Бан кивает на поврежденное ограждение. Вокруг валялось несколько металлических пластин, одна из которых прежде и накрывала генератор. Ими можно было закрыть повреждение, что вполне обеспечило бы им безопасность. — Чтобы действительно не создавать так много шума, примем душ, отогреемся и сразу выключим его. Зарядим в это время аккумулятор и, если что, у нас будет свет. — А как мы, прошу прощения, попадем внутрь? — логичным вопросом задается Хан. — Элементарно, — сквозь них пробивается Сынмин. Увидеть в его руках отмычку было крайне неожиданно. Чан подсвечивает младшему фонариком, позволяя более точно и быстро взломать замок. Ким, в силу полученной когда-то профессии, был ювелирен в работе с хрупкими деталями. Это позволило ему за короткое время научиться взламывать даже большие и сложные замки. — Вуаля, — уверенное заявление сопровождается щелчком и скрипом открывающейся ручки. Отсутствие внутри света не помешало парням с восхищением рассмотреть интерьер. Даже Сынмин удивленно приподнял брови, пускай на его банковском счету были миллионы долларов. Он все равно не любил большие незаполненные пространства, отчего продолжал жить в обычной квартире недалеко от центра. Чанбин довольно быстро находит провод с розеточным разъемом, подключая его к генератору с одной стороны и к выключенному электрическому счетчику с другой. Секунда — все вдруг озаряется светом. Они скучали по электричеству и доступной технологии, что в темноте им кажется разливающемся по стенам золотом. — Не теряем времени, — Чан выдыхает. — Здесь есть котел, так что ждать, пока нагреется вода, не придется. Решайте, кто первый в душ, а я пока что залатаю дыру в заборе. — Я с тобой, — Чанбин лениво достает налобный фонарик и ждет Чана, берущего нужные инструменты из рюкзака. Старшие удаляются на улицу, прикрывая за собой двери. Желание поскорее оказаться в душе после крайне долгих дней без возможности помыться просто сводило Хенджина с ума, заставляя нетерпеливо бродить из угла в угол. — Феликс, марш в душ первым, — командует. — Я пока что все тут рассмотрю. — Тут есть около трех комнат, но это только на первом этаже, — Джисон возвращается из обхода и устало упирается на дверной косяк. В доме было прохладно и тихо; батареи, выкрученные на максимум, пышили жаром. Ли, дабы никого не задерживать, оставил свою рюкзак в одной из комнат, взял сменную одежду и полотенце и скрылся за дверью просторной ванной комнаты. Каждому из них хотелось поскорее уснуть. На долго, на бесконечные часы. Это был единственный шанс оказаться вдали от суровой реальности; возможно, во сне им приснится прошлое, за которым каждый из них безутешно скучал. Хенджин, обходящий комнаты на втором этаже, мысленно расслаблялся и находил умиротворение. Он сможет поспать в нормальной постели, не на полу, не в странной церкви и так далее. Каждый мог ненадолго заиметь свое личное пространство, ведь количество комнат, безусловно, позволяло. Некоторые из них медленно начинали прогреваться. Парень остановился на выборе одной из светлых с большим окном, выходящим на двор; Хван наблюдал за старшими, усердно старающимися прикрепить длинными гвоздями металлические пластины к ограждению. Фармацевт устало присаживается на край широкого подоконника и опирается на стену спиной, побаливающей после долгого пути. Через каждый в теле нерв проходит ток. Он надеется, что остальная дорога пройдет в такой же тишине, какой был окутан этот дом. Он так хотел верить, что больше им не встретятся зомби и их жизни не окажутся в опасности. Мог ли он надеяться на это, зная, что Чханвон находился довольно близко к городу-стерилизатору? Пусану. Чан что-то с улыбкой говорит Чанбину, а тот заливисто смеется в ответ. Подобный жест, полный теплоты и чувства дружбы, заставил на лице Хвана появиться такую же ласковую улыбку. Возможно, Со не был лучшим человеком на Земле, и его характер нельзя было назвать медом, но Хенджин бы хотел, чтобы он остался с ними. На дольше, чем путь в один конец. На дольше, чем одно путешествие на другой континент. Каким бы холодным и грубым летчик себя не представлял перед другими, многие со временем видели его настоящего. И настоящий Чанбин был совершенно другим. Живой шум на первом этаже говорит о том, что Феликс вышел из душа и начал было спорить с Джисоном за какую-то из комнат. Даже когда со старшими спорить считалось крайне некрасивым, Ли это не остановило в попытках отвоевать себе место для ночлега. Хван, спустившийся вниз, так и не понял, чем бедная комната с сиреневыми стенами была такой примечательной, но зато стал свидетелем чистой Феликсовой победы. Сынмин, вышедший в коридор, только и фыркнул весело, уводя за собой Джисона помогать готовить что-то на ужин. Желудок давно присох к позвоночнику, тем более у Чонина, который не смог позавтракать. Сам парень обустраивался в какой-то из комнат неподалеку от ступенек на второй этаж. Ему казалось, Ким взял комнату прямо рядом с ним. Это давало Чонину право посреди ночи постучаться к нему и попросить лечь рядом, ведь ему приснился кошмар? Нет, совсем нет, старший раскусит его в тот же миг. Будь это правдой, Ян никому бы не сказал о нагрянувшем неспокойном сновидении, а в ином случае, безусловно, пошел к Джисону. Но Сынмин бы не имел к этому никакого дела. — Хэй, Нини, — ласковый зов Хенджина касается ушей. — Твоя очередь в душ. — Да, я иду, — младший активно кивает и быстро комкает в руках чистую одежду. Он достает со дна рюкзака сложенное в сверток темно-синее полотенце и, протерев глаза, топает, даже скорее ползет в ванную. Ноги почти не ощущаются от усталости. Все кажется таким размытым в полусонном сознании. Где-то за спиной отдаленно слышаться голоса Чана и Чанбина, что вернулись с улицы. На миг рокот генератора становится громче, однако стоит двери закрыться, в доме снова царит относительная тишина. Чонин впервые за долгое время чувствует себя в приятной изолированности. Голоса кажутся отдаленными, ненастоящими. Тело медленно расслабляется, когда парень стаскивает с себя грязную одежду: толстовку из флиса, черную футболку, а после и плотные брюки. Пот и грязь впервые за долгое время ощущается неприятно. Химик будто только сейчас осознал, что не был в душе пять дней: волосы на голове заметно пожирнели, неприятный запах от собственного тела заставлял крутить носом. Человек может перестать ощущать потребность в мытье и базовой гигиене, когда его разум порабощает депрессия. Чонин фыркнул самому себе и встал под душ, провернув кран. Плечи и шею ужалили холодные капли, но он не сдвинулся ни на шаг, безэмоционально стоя в ожидании нагревшейся воды. Потеплевшие струйки впитываются в черные волосы, Ян в них зарывается длинными пальцами. Вода стекает по напряженным бедрам и смывает с тела чувство отвращения. Льется по рукам и смывает с них кровь. Они были чистыми, только сам Чонин мог ее видеть. Он лицо поднимает навстречу воде и закрывает глаза, отдаваясь власти беспамятства. Он хотел бы умереть здесь, однако неловко будет на том свете с мыслью, что его друзьям придется вытаскивать его голый труп из душевой кабинки. У него не было много времени, не было возможности бессмысленно просидеть час под душем с пустой от усталости головой, отчего парень резко вспомнил, что забыл мыло и шампунь в комнате. Он хлопает себя по лбу, безнадежно выдыхая. Невероятно. Бесподобно. Приходится наскоро изучить баночки со средствами, что стояли на небольшой железной полочке, гвоздиками прибитой к стене. К счастью, там оказалось много всего: гель для душа, несколько милых девчачьих шампуней для сухой кожи, кондиционер. Сойдет как для условий его пустой головы и апокалипсиса. Не желая тратить и без того отсутствующее время, Чонин помыл как голову, так и тело одним и тем же гелем. Пена стекала на рукам; парень, царапая кожу, расчесывал зудящие участки. Он не мог остановиться, продолжая агрессивно натирать плечи и ноги, даже когда кожа покраснела и покрылась маленькими волдырями. Боль, больше похожая на щекотный дискомфорт и ожог, приводила в себя. На плечах останутся царапины и глубокие следы коротких ногтей, когда кровавые линии и пену смоет теплая вода. — Иди, Джисон, — тускло говорит он Хану в спину по выходу из ванны. Чонин, трепля волосы полотенцем, совсем не замечает, как Сынмин, стоящий за кухонным столом, следует взглядом за каплями, стекающими по вискам и шее. Ян вовремя их ловит теплой влажной тканью, а Ким его движения ловит глазами. Возможно, он бы хотел, чтобы вместо этой капли были его губы. А возможно, он просто слишком сильно устал. Феликс забегает весело на кухню и крадет ингредиенты, за что почти получает полотенцем по спине, да успевает увернуться. Он смеется, шлепая босыми ногами по полу и убегает прочь к себе; Джисон уходит в душ, и Сынмин остается возле плиты один, помешивая наваристый бульон с сыром. Парень мельком оборачивается: коридор опустел, Чонин ушел. Он ночует в комнате совсем рядом с той, в которой оставил свои вещи и сам Ким. Это давало Сынмину право постучаться в его двери посреди ночи и спросить, может ли он поспать рядом, потому что в его комнате холодно? Чонин не поверит ему, Чонин раскусит его. Потому что Сынмин никогда не мерз. — Сынмин, — зовет его Джисон. — Иди в душ. Тот кивает сдержанно, выключая плиту. Мысли бросали его, вынуждая двигаться автоматически и отчужденно. Парень резкими движениями намыливал лицо, смывал с него эмоции и пытался пальцами пролезть в свою голову, дабы вырвать с корнем воспоминания. Но они были намного сильнее его. Они бы рано или поздно уничтожили все его существо, они бы утащили его на тот свет без жалости и сожаления, и Сынмин во мгновение задумался, что ему нет места там — в далеких краях спасения.

***

3 августа 2025 года.

— Ваши документы, пожалуйста, — просьба полицейской звучит очень потерянно во всеобщем шуме пункта помощи, располагающимся недалеко от центра города под открытым небом. Это был лагерь, который давал беженцам из других городов и столицы убежище от вируса и нападений, что ждали за каждым углом. Последние дни стали особо тяжелыми: безопасности не было нигде. — Проходите. Чанбин прячет паспорт во внутренний карман, проводя Сынмина за ограждение отведенной территории. Он боялся за младшего: тот был все еще потерян и разбит, мало понимал и не всегда отзывался даже на собственное имя. Со тяжело дышал с надеждой на то, что он оправится и придет в себя, как только тому придет время. Возможно, прийти сюда, в абсолютный шум и бардак среди напуганных людей и летающих над головами вертолетов, было худшей идеей Чанбина за последние дни. Он с грустью осознает, что, наверное, не может придумать или предложить ничего лучшего, а может быть, и ничего совсем. Они были заперты в клетке из реалий, из которых он не мог найти выход. Ему нужен был Сынмин, нужна была его креативность и оптимизм. Программист был как логиком, так и эластичным творческим умом, у которого не было границ, очерченных в «реальность». Однако сейчас он ничем не мог помочь. — Стой здесь, ладно? — страх оставлять младшего посреди журчащей толпы был необузданным, но Чанбин вынуждал себя держать все в руках. Ему нужно было отойти всего на несколько метров, только узнать хоть что-нибудь на главной стойке, к которой протянулась длинная очередь. Сынмин понуро кивнул, скрестив руки на груди. Он оперся о железный столб и провел старшего уставшим взглядом вперед к очереди, ведущей к небольшой постройке, которая регистрировала попавший в пункт помощи. ПНП создали совсем недавно, однако каждый из них уже кишел людьми. Мест на всех не хватало, еды, провизии, одеял — никто не рассчитывал, что все окажется так плохо. Многие приезжали в столицу с мыслью, что тут им помогут, однако все вышло наоборот: столица оказалась слабой. Более умные догадались уехать в маленькие города, поселки, деревни — там, где людей и активности было меньше. Там было спасение. Там была надежда. — Здравствуйте, мы беженцы из Инчхона, но у нас нет пропускного билета, — Ким услышал рваный в шуме голос, звучащий со стороны входа. Он прищурил на солнце глаза: возле полицейской стояло двое высоких парней, один из которых бы несколько старше другого. Они казались... разбитыми. В каждом смысле этого слома. Беженцам из других городов чаще всего выдавали его: пропускной билет — возможность пройти в ПНП и получить место для ночлега, однако они, что логично, не были бесконечными. — Простите, господин, но у нас нет мест, — холодно отвечает ему лейтенант. — Мы можем хотя бы переждать здесь жару, чтобы уйти вечером? Это обычно было против правил. Только люди из столицы, имея местную прописку, могли вот так просто входить в местные пункты помощи. Для жителей Инчхона пункт был свой, однако без билета они не могли войти в чужой. Разбитое состояние этих двоих заставило женщину глубоко задуматься. Ее не покидали мысли о том, что их всех ждал конец и смысла приближать его не было. Она была никем, а значит права отнимать у них шанс на спасение не было. Дать этим парням возможность остаться здесь значит дать им возможность прожить еще один день в этом мире, пока каждого из них без исключения не поглотит вирус. — Проходите, — она неуверенно кивает внутрь и слышит в ответ искренние благодарности. Младший парень глубоко поклонился, высказав свое признание за помощь. Им не было где расположиться или спрятаться от солнца. Сынмин наблюдал за ними из-за невысокой пластиковой колонны: глазами парни искали хотя бы одно свободное место, однако ни одного не было видно. — Зря вы уехали из Инчхона, — буркнул он негромко, однако его отчетливо услышали. — Простите? — старший неуверенно обратился к пареньку в черной худи. Сынмин поежился от мысли, что может неосознанно нарваться на проблемы, когда Чанбина не было рядом. — Инчхон тоже большой город, однако далеко не как Сеул, — он цепляется взглядом за чужую одежду. — И там, возможно, у вас был бóльший шанс получить помощь и убежище. — Инчхон почти разрушен. Инфраструктура пострадала, власть куда-то исчезла, — младший парень обрывает себя разочарованным вздохом. — Нам не было куда идти. — Власти никогда нет дела до проблем населения. Их блеф и обманки работали раньше, но не сейчас, когда во всем мире наступил хаос, с которым они предпочли не идти на контакт. — Кто вы? — тот хмурит брови. — Вы больны? — Разве что на голову немного, — Сынмин посмеивается. — Заметно... — старший шепчет себе под нос, однако тут же получает локтем прямо в бок. Он кидает на своего спутника непонятливый взгляд, однако в ответ его мысленно упрекают. — Я — Хван Хенджин, — представляется и руку тянет к парню. — На вашем месте, Хенджин, я бы не жал руки незнакомцам, — предупреждает, и Хван действительно задумывается о его правоте. — Ким Сынмин. — Бан Чан, — мужчина на вид кажется грозным, но это лишь кривые тени от солнца в Кимовых глазах. — Как вы тут оказались? Программист раздосадовано поджимает губы: — Как и все. Я просто потерял свой дом. — Мне очень жаль, — Хван шепчет. — Да... Мне тоже. — Сынмин, у меня плохие новости, — внимание всех троих привлекает довольно строгий голос. Фигура Со появляется из толпы и не намекает на очень-то дружелюбное знакомство. — Это кто? — Хван Хенджин, — он снова по привычке тянет руку, да только в отличие от Сынмина, Чанбин жмет. Только словив ненароком неуверенный взгляд Сынмина, Хван понял свою ошибку. — Простите, я... — Вы фармацевт, — парень поражается чужой проницательности, однако Сынмин говорит быстрее его вопросов. — Я, конечно, не Шерлок Холмс, но все же осмелюсь предложить, что это так, исходя из того, что вас рюкзак — это подарок от фирмы «Health Union», которая так же владеет сетью аптек по всей стране. Подобные дарили только работникам, но вы могли найти его где-то на улице, так как состояние весьма новое и ухоженное. И вопреки тому, что вы фармацевт, вы жмете руку незнакомцев в пандемию. — Ты минуту назад не мог от стресса два слова связать, — Сынмин слышит в голосе Со каплю злости. — Я могу молчать, — хитро отступает. — Нет, не надо. — Послушайте, — Бан Чан перебивает их короткое препирательство. Его переполняют мысли и непонятные в эту минуту эмоции, так как слишком много произошло с ним за этот день. Его мозг не выдерживал. — Насколько я понял по словам Сынмина, да и в принципе по тому, что можно наблюдать вокруг — в городе оставаться нельзя. Однако нам некуда идти или прятаться. Мы не заражены. — Предлагаете пойти с вами? — летчик недоверчиво хмурит брови. В такие моменты его переносица покрывалась складочками, и выражение лица становилось далеко не доброжелательным. Бан неуверенно мнется на месте. — Я полицейский, который с утра сдал значок, потому что не захотел убивать невинных людей, которые были в стерилизаторах. Я собрал всю свою жизнь в один рюкзак и поехал сюда, потому что у меня не было выбора. Машина, Хенджин и сумка с вещами — все, что у меня осталось. Я такой же, как вы. Возможно в этом мире нам просто нужно найти поддержку, чтобы не уйти на дно вслед за цивилизацией. Хенджин находит его руку, трепетно сжимая. Он скованно молчал, прикусив губу, ведь Чан был слишком прав, чтобы что-то добавлять. Парень изучал лицо незнакомца, что был с Сынмином, однако то ни на миг не смягчилось. Он обернулся к Киму, задался немым вопросом и стал ждать ответа на свою дилемму от младшего. — У нас тоже ничего нет, Чанбин, — тот лишь безнадежно мотает головой. — Нам в любом случае нечего терять. Сынмин был прав. Встретив Бан Чана и Хван Хенджина в пункте помощи, они ничего не потеряли, только наоборот: они обрели больше, чем могли предполагать.

***

Полуночная тишина сопровождала последнюю мысль Ким Сынмина в этот день. В его голове, перед его глазами, которые не видели реальный мир, третье августа подбежало к концу. Концу, который стал их началом. Сейчас он часто задается вопросом о том, что бы было, если бы Чанбин посчитал Чана и Хенджина подозрительными? Тогда бы они никогда не отправились вместе далеко за город, находя пристанище в брошенном лесничем доме. Так бы они никогда не стали друзьями, что делили между собой тепло и еду, благодарность за прожитый не в одиночестве день и, в конечном итоге, путь до Чханвона. Если бы они не решились объединиться с парнями, Сынмин никогда не встретил бы Чонина. Встреча с ним была эффектом бабочки. Простой цепной реакцией судьбы, которую Ким находил здесь в половину второго ночи возле спокойной воды в неглубоком синем бассейне в полутьме и одиночестве. Если каждый проведенный в выживании и боли день был ценой, которую он заплатил за то, чтобы однажды повстречать Ян Чонина, это было не зря. Сынмин не помнил досконально, что было после того, как Джисон окликнул его на кухне. Парень просидел несколько минут под горячей водой, что ошпаривала чувствительную кожу, в раздумьях погибая; потом они вместе поужинали, говоря что-то о том, что этот дом был их подарком судьбы, а Ким ловил себя на том, что не мог ни слова припомнить. А потом все снова оборвалось: каждый отправился спать, и, должно быть, программист тоже. Впрочем, время медленно сплывало, падало к двум, а он вместо постели был тут — у бассейна с опущенными в воду ногами. Штанины черных спортивок были закатаны до коленей, кожа постепенно размокала. Руками парень упирался в бортик, на котором сидел. Вода была холодной, действительно холодной после стольких дней рядом с неотапливаемым домом, а он все сидел и не двигался. Он просто думал о Чонине. Думал, что боится его потерять. — Я надеюсь, ты не собираешься топиться здесь. Глупая смерть — умереть от испуга, но все равно Ким был к ней близко. Вода от резкого движения брызнула в стороны и зашумела; его лицо, ужаса полное, обернулось в сторону источника звука. Рука, что тело в равновесии держала, соскользнула по плитке, вынуждая приземлиться на край бортика локтем. Это оказалось куда более болезненно, чем парень ожидал. — Боже, прости пожалуйста! — Чонин, босыми ногами шаркнув по полу, быстро падает на колени рядом со старшим. Он принимается отчаянно растирать чужую руку, покрасневшую на суставе, однако вместо ожидаемого шипения слышит только смех. — Что смешного? Ты чуть не убился! — Ты смешной, — Сынмин мотает головой. — Все в порядке, не беспокойся. Я совсем не думал, что кто-то не спит. — Но ты ведь не спишь. — У меня была причина, — парень выравнивается, снова принимая прежнюю позу. — Значит, все-таки топиться хотел? — вопреки серьезному тону лицо Яна скрашивалось беззаботной улыбкой. Она заставляла безумно сильно желать коснуться ее своими губами. — Нет, — ухмыляется. — Я всего-то думал о том, что уже послезавтра мы окажемся в Чханвоне. На море. — Ты никогда не видел моря? — незамысловатая цепочка ловко складывается в голове Чонина, когда он присаживается на плитку рядом с Кимом. Тот поражает его, утвердительно кивая. — Ты буквально богаче нас всех вместе взятых, но при этом ты не развлекался, как... ну... как все богатые, катаясь на личной огромной яхте с красивыми девушками под июльским солнцем? Сынмин скривил лицо. Сказанное с уст Чонина было одновременно сказочным и приземленным, а Ким ни разу не чувствовал себя таким же. Его «яхты» были домашними корабликами из бумаги; его «красивые девушки» были мечтами об одной недосягаемой любви, которую программист не сумел познать раньше. Интересно, а в этот раз это возможно? — Я не умею плавать. Глаза Чонина пораженно выпучились, лопаясь белыми стекляшками, ведь услышать подобное от спортивного на вид и подтянутого Ким Сынмина было таким невероятным. — А еще у меня морская болезнь, — фыркает, и Чонин, не сдержавшись, смеется. — Я просто хотел однажды увидеть океан. — Я бы хотел показать тебе океан, Сынмин. Ян не осознает себя, когда, переполняясь нежностью до краев, неотрывно смотрит на чужой профиль. И возможно, будь Ким погружен в свои мечтания, он бы не заметил. Возможно, не мечтай он словить взгляд Чонина снова наедине, он бы не придал этому значения. Однако, все было иначе. Все было намного более значимым. Все исчезало, когда Сынмину беспреградно удавалось словить его, точно птицу раненную в свои руки. Чонин не вырывался, не пытался уколоть его острыми когтями. Он просто смотрел. Так же, как смотрел Ким прошлой ночью у костра. — Ты правда хотел поцеловать меня вчера? — начинает терять контроль, неся чепуху, но держать все в себе рядом со старшим казалось таким глупым и бессмысленным. — И поцеловал бы, если бы Джисон не заявился. Чонин приглушенно смеется и мимолетно опускает голову. Сынмин губы в полоску сжимает, мысленно разваливаясь на части от красоты чужого смеха. Младший был его упоением, которое в мечтах Ким находил где-то у моря. Он гадал неосознанно: к чему был поставленный вопрос? Безусловно, в силу любви к размышлению, Сынмин бы потратил много времени на то, чтобы обдумать каждый вариант возможного ответа. Возможно, он бы даже написал в голове сотню сценариев про вероятные развития событий. Но он бы мечтал, чтобы сбылся только один. Самый желанный. Самый заветный. Самый невероятный. И Ким бы так и молчал, забывая о реальности, если бы Чонин вмиг не подался вперед и не нашел губами чужие пухлые. Сынмин целовался с бесчисленным количеством людей в своей жизни. Он перепробовал пьяные поцелуи и глубокие укусы; он менялся сигаретным дымом и запахом приторных парфюмов; он был со всеми и везде, но никогда не терял голову. Лишь до сегодняшней ночи, когда Чонин просто накрыл его губы и замер. В его поцелуе не было ни капли похоти или намека на близость, в нем не было вкуса крепкого алкоголя и сомнительных таблеток. В нем была любовь. Любовь, которая пронизала все тело до кончиков пальцев и заставила растерянно выдохнуть и быстро льнуть вперед, чтобы не дать Чонину отстраниться. Она заставила обхватить его лицо руками и провести пальцами большими по теплым щекам. Она заставила целовать его мягко в ответ, пробуя нежно то верхнюю, то нижнюю губу. Ким не перенимал инициативу на себя, позволяя им оставаться равноправными, поочередно продлевая неспешные касания, что кололи в губах и пускали в сердце ток. Он жадно вдыхал Янов запах и медленно опускал ладони с его щек на шею, прижимая ближе. Было так страшно, что он очнется от полуночного наваждения и быстро оторвется; скажет, что так нельзя и они не могут. Поэтому он держал, касался плеч; он находил его руки и чувствовал, как ему навстречу тянутся, пальцы переплетая. Это стало концом его личности. Концом здравого понимания происходящего. Остался только Чонин, его губы, его тяжелое дыхание — остальное безвозвратно ушло и рассеялось. И даже когда он рвано отстранялся, ничего не менялось: для Сынмина по-прежнему остался только он. И когда Чонин чувствовал это, он снова падал в его объятья и целовал. Целовал, даже когда губы начинали неметь. Понимание, что была пора остановиться, накрыло с головой, когда простой поцелуй показался им обоим лишь малой частью общего желания. Оно пульсировало в висках, когда губы постепенно опускались на линию челюсти, а после на шею; когда они очерчивали дрожащий кадык и слабо кусали выпирающие надутые венки. Однако, с каждым касанием рациональность уходила все дальше и дальше, терялась в дымке перед потемневшими глазами, и вместо нее голову заполняли только причмокивания поцелуев, сбитый ритм собственного сердца и неразборчивые бесконечные маты, которые Чонин старательно держал за зубами. Они жили в мире, который стремился убить их каждую секунду. Их жизни пошагово преследовались мертвыми душами, которые не спали и не смыкали глаз. Они не были защищены от дождя и холода. Они шли за слепой целью, которая могла не оправдаться. У них не было ничего, кроме этой ночи наедине, когда оба безрассудно и честно отдались порыву чувств, а не вечной логике. И Сынмин позволил ловким холодным пальцам стащить с себя футболку; позволил ладоням Яна очертить острые ключицы и грудь, ногтями задевая твердеющие соски. И Чонин позволил старшему быстро кинуть на пол смятое сухое полотенце, чтобы спиной на него упасть и Кима притянуть к себе в полный страсти глубокий поцелуй. Он позволял себе скрещивать ноги на его талии и выгибаться навстречу нетерпеливым горячим касаниям. Сынмин позволял себе сжимать пальцы на тонкой талии и обводить подушечками чувствительные зоны. Прямо сейчас. Прямо здесь, на коричневом полотенце, кинутым поверх холодного кафеля. Плевать на все. Они были молодыми, глупыми. Были влюбленными и искренними. Пожалеть обо всем утраченном будет уйма времени, может, даже вечность, но потерять эту ночь равнялось потерять себя в порыве штормового ветра на берегу океана, в который с головой и без страха Ким нырнул. Водя ладонями сухими по мягким, упругим оголенным бедрам, он отдавался в лапы желания провести в этом моменте всю свою жизнь, лишь бы иметь возможность заглядывать в чужие глаза и видеть в них идентичное необузданное желание. Прячась от чужих умов и глаз, они с каждой последующей секундой становились ближе. Смущение и неловкость от неуверенных движений навстречу друг другу улетучивались; сковывать в цепи рвущиеся из груди стоны становилось только сложнее, отчего Чонин с силой цеплялся за чужие плечи и дышал шумно в шею расцелованную. И когда Сынмин снова затягивал в поцелуй, кончиком языка сталкиваясь с чужим, дух вылетал из тела, бросаясь бороздить вечным небом, падающим на землю. Ян вплетался пальцами в короткие темные волосы, вдыхал яркий запах чужого тела, принимал каждое движение, что неостановимо сводило его с ума, и откидывал голову назад. Тогда старший снова припадал к его ключицам и шее, снова целовал жарко грудь и ловил чувствительные соски; очерчивал выпирающие на вдохе ребра. Он любил его. И Чонин не боялся любить его в ответ.