Шесть тысяч миль

— Подъем, Ким Сынмин, — громкий удар по двери раскрытой ладонью и звонкий Джиснов голос заставил резко пробудиться от сна. Чонин поднимает голову с подушки в испуганном жесте, быстро вдохнув на полные легкие застывший в комнате душноватый воздух. — Чш, лежи, — Ян почувствовал поперек талии руку, крепко обнявшую и без труда утащившую назад в постель. Тот ахнул, не ожидав подобного жеста, и, вопреки просьбе, окончательно проснулся. Безусловно, тому главной причиной был Джисон, который ходит, говорит и будит, как взрыв. Чонин не раз пытался найти в его мнимых настройках функцию понижения звука воспроизведения, однако, как это могли все наблюдать, не особо вышло. — Не вставай, — Ян шепот ловит. — Я не хочу, чтобы ты шел. Младший приглушенно смеется в чужую шею, носом в теплую кожу утыкаясь. Он ловит себя на мысли сонно, что хотел бы нежный участок поцеловать. Странно это было, а может, вовсе и нет, но Сынмина хотелось без остановки губами касаться: в щеки, в плечи, в шею и любые другие места. Он был создан для поцелуев и нежности. Прошедшей ночью Чонин в этом удостоверился. И, когда Сынмин просил его не вставать, не бежать, сломя голову, в свою комнату, пока никто его не заметил, Чонин этому поддался. Он, сдавшись в лапы вновь нахлынувших милых сердцу чувств, рукой ползет поперек чужого пояса, бока пальцами исследует, останавливаясь на спине выше, на лопатках. У Кима кожа горячая, согретая за ночь под большим одеялом и нагретая Яновым телом. Младший, не двигаясь в сонной дреме, вспоминает, что дверь их заперта: сюда никто не ворвется, не застукает их в нежных объятьях. Как же Чонину это нравится; как же нравится лежать в объятьях старшего и в забвении мечтать никогда отсюда не выйти. — Ким! Сынмин! — из коридора разносится, стоит Джисону пройти мимо. Сынмин смеется глухо. — Он не отстанет, да? — задает младшему вопрос, в темные волосы зарываясь. — Не-а, — грустно тянет, однако смиряется. — Мне действительно пора. Ян пытается из объятий выпутаться, когда хватка Кима на его теле слабнет, однако программист успевает неловко схватить за запястье. — Постой, Чонин, — спросонья голос его хриплый, в горле сухость ощущается, как и на глазах красноватых, в которые младший беззаботно глядит. Сынмин не может сдержаться: улыбается, стесняясь, и отпускает руку. — Я… Мы ничего не обговорили вчера. Ким спешно руку убирает ближе к себе и садится в постели, чувствуя слабую боль в спине из-за чрезмерно мягкого матраца. Он терялся в чувствах, а полусонное состояние лишь усугубляло попытки начать думать. Рядом с Чонином думать было невозможно. Рядом с Чонином чувства заглушали все на свете. Хотя, правду говоря, Ян ощущал себя совсем не лучше. Он вдруг незаметно вздрогнул от страха: а что, если на самом деле Сынмин ничего к нему не чувствует? Подобное опасение пробудило лучше выстрела над головой, а сердце, прежде в такт чужому бьющееся, болезненно сжалось. — Ты очень нравишься мне, Чонин, — карие глаза ищут поддержку призраков вокруг, иначе младший не знает, почему Сынмин уже было оглядел всю комнату, но ни разу не наткнулся на него. Впрочем, он находил это безудержно милым. — Наверное, по мне было заметно, однако мне стоило сказать это прежде, чем лезть целоваться. — Вообще-то, — Ян спешит поправить, — это я тебя поцеловал. Сынмин мимолетно поднимает глаза в потолок и действительно вспоминает, что младший прав. Нежность нахлынувшего чувства заставила распластаться в кровати и обречь себя на судьбу лужицы. Парень, смеясь, закрывает лицо руками, но тут же те убирает, думая о том, что хотел бы видеть Чонина, а не темноту. И, глядя на лицо светлое, Ким снова понимает, что видел в нем намного больше, чем могли другие. — Да, точно, — посмеивается мимолетно, отчего Ян лишь утопает в смущении. Сынмин незаметно огибал взглядом его фигуру: парень сидел на краю кровати, с его острых плеч свисала большого размера белая футболка, натянутая вчера перед сном; на ноги голые младший спешно надевал черные спортивки с завязками на поясе. Он старался как можно меньше участков оголенной кожи демонстрировать Киму, потому прятался за складками пушистого одеяла, однако Сынмин не подглядывал. Кажется, они оба забыли, что прошедшей ночью буквально касались друг друга в самых интимных местах, будучи обнаженными и утопая в забытом давно удовольствии, при этом лежа на полотенце на краю бассейна. Теперь их снова окружала аура скромности и недоступности; кажется, чтобы поцеловаться, им придется потратить немало смелости. За миг Чонин оказывается полностью одет. Он, почесывая спутанные волосы на затылке, оглядывается по сторонам, дабы удостовериться, что он ничего не забыл, пока старший действительно понимает, что он собирается уйти. — Чонин, — окликает он парня сбито, пугаясь собственной легкой эмоциональности. Прикрытые глаза с нежностью скрытой уставляются на него и ждут. А он теряется. Произносить мысли в голос оказалось куда более страшно, язык будто прилип к небу, отказываясь работать. — Ты… — выдыхает жарко, — ну, то есть, я… Ким ужасается собственной нерешительности. Он, быстро встряхнув головой, приказывает собрать себя в кучу. — Я нравлюсь тебе? Улыбка, которую Ян так старательно пытался подавить, все равно оказалась сильнее его: на щеках проявились ямочки, которые старший, не осознавая себя, хотел бы мягко целовать. Хотел бы подушечкой пальца коснуться и обвести, хотел бы зарисовать и в карман кошелька положить. Потому что Чонин был важным. Киму не отвечают. Он было успел вдоволь разнервничаться и даже, возможно, убедить себя в том, что он — всего лишь временная забава, способ утешения и возможность удовлетвориться, но все это сорвалось в пропасть, когда младший упал на кровать и наклонился к нему. Сухие губы прикоснулись к его таким же потрескавшимся от холода в долгом жесте привязанности. Их поцелуй выходит долгим, но таким простым и нежным; Чонин быстро чмокает уголок и смеется, поясняя: — Я бы целовал тебя, пока Джисон снова не начал бы звать, но мы не чистили зубы, так что… — он характерно тянет фразу, давая все самому понять, и Сынмин смеется вместе с ним влюбленно и глупо. И все равно целует мелко, быстро, утыкаясь носом в чужой. А после по щеке мягкой мажет, вдыхает нежный запах. — Мне пора, — химик еще раз проводит ладонью по чужой груди, оглаживая кожу через черную футболку, и мысленно прощается до их новой встречи на кухне через несколько минут. Ким отпускает, слабо улыбаясь ему вслед, пока младший проворачивает замок в двери и едва ли приоткрывает, чтобы выглянуть в щелочку. Голоса остальных давно проснувшихся ребят слышны из кухни и ступенек, а значит, коридор был пуст. Ян напоследок кидает в сторону Сынмина, надевающего штаны, теплый взгляд и быстро ретируется в комнату, в которой должен был ночевать. Он, тяжело дыша, свято надеется, что никто не заходил в его спальню, ибо в таком случае на глазах постала бы дивная картина: не тронутая кровать, только лишь сумка с вещами на кресле. Тут точно никто не ночевал. И Чонин надеялся, что это останется незамеченным. — Что? В жопу долбились? — Ян чуть было не поскальзывается на лакированном ламинате, стоило руке провернуть ручку и прикрыть за собой дверь. Лицо Хан Джисона, которое Чонин уже как двое суток желал разрисовать синяками, выглядело словно чертово произведение искусства с его улыбкой до ушей и складочками у глаз. Парень сидел в противоположном углу, который не сразу открывался обзору при входе, и с удовольствием пожевывал сухарики со специями, которые они когда-то давно взяли еще в Тэгу. Все возвращалось на свои места: Чонин до потери пульса пугался его резкостей и появлений из неоткуда, Джисон смеялся, как лошадь, а после все начиналось опять и опять, кругами в жизни заходясь. И, возможно, Ян бы как обычно его простил. Он бы закрыл глаза на самое обычное проявление их дружбы в виде буллинга друг друга и попыток выесть мозг кофейной ложкой, однако сказанная старшим фраза вызвала в нем самую смертоносную бурю негодования, на которую он только был способен. — Я задушу тебя, — хриплым шепотом угрожает, только жаль Джисон не верит. Он снова смеется, откладывая пачку снека на тумбу рядом. В его глазах Чонин несомненно выглядел забавно: весь покраснел, волосы растрепались. О, он обязательно расскажет ему о всех своих представлениях о том, по какой причине его волосы были столь запутанными. — Тупая ты петушара, — Ян без шуток валит биолога вглубь большого раскладного кресла и шустро садиться на его бедра. Руки находят желанную шею, однако, разумеется, не давят — лишь трясут из стороны в сторону, не давая шанса пошевелиться. — Или у вас был петтинг? — хрипит сквозь смех, перехватывая Чониновы руки на запястьях. — Или минет? Минет это круто. А, — строит из себя остроумного, — фроттаж, да? — Заебал, — прыскает и тут же хватает с рядом стоящей кровати декоративную серую подушку, прижимая ту к изрядно покрасневшему от смеха лицу. — Ненавижу тебя. — Ты это Сынмину тоже сказал, когда он заставил тебя кончить? — доносится прерывистое из-под ткани. — О боже… — Чонин теряет смысл своего бытия, с силой кидая подушку в лучшего, или уже не совсем, друга, и слезая с кресла. Хан, не успев сориентироваться, слышит только громкий хлопок двери, который оставляет за собой шлейф негодования, возмущения и, возможно, даже злости. Парень неловко присаживается, поправляя на себе плетеный кардиган. Подушка, минуту назад служившая орудием его предполагаемого убийства, летит обратно в угол кровати. Неужто он переборщил? Джисон хмурит брови и на самого себя дуется. Безусловно, он знал, что был придурком. Равносильно тому он знал, что Чонин принимал его таким, но всему всегда есть предел, и парень было подумал, что совершенно случайно без злого намерения мог ее пересечь. Вздох. После их шуточной драки на душе не остается ни капли радости, и Хан в достаточной мере испугался, что мог по-настоящему задеть младшего, как тогда, шутя неудобно про его ориентацию. Видимо, жизнь не учит его никаким урокам; он снова привязывает к своим стопам тяжелые грабли. Биолог долго упрекает себя, выбираясь из комнаты и идя по коридору дальше — к кухне — ибо все его глупые ошибки по отношению к Чонину так или иначе был связаны именно с тем, что он был гомосексуальным. Это было Джисоновым проклятьем, а точнее, его странного, из унитаза вылезшего, юмора. И Джисон ненавидел себя за то, что мог иногда слишком жестоко обходиться. Чонин был слишком нежным, слишком хрупким и ювелирным, чтобы острить над его жизнью. У него был юмор, было отменное умение шутить и понимать шутки чужих, но Хан вдруг было подумал: а было ли оно у него? Или все его шутки были попытками стать смешным, будучи при этом идиотом? — Доброе утро, Джисон, — кидает приветствие Хенджин, явно перебывая в веселом расположении духа. — Доброе, — Хан в ответ бурчит, так явно, но не специально выдавая мрачный настрой. — Все хорошо? — фармацевт на мгновение замирает, поглядывая на младшего с беспокойством. Тише, тише, тише — мелькало лампочками аварийными в чужой голове. Джисон ненавидел свой характер время от времени, а прямо сейчас прикладывал все силы, дабы сдержать себя в узде. Нельзя было срываться на ни в чем неповинном Хенджине, готовившего для них завтрак. — Все хорошо, — он старается говорить спокойно. — Просто я, кажется, родился немного… идиотом. Брови мимолетно приподнимаются в разочарованном жесте, за которым Хван внимательно наблюдает. Он, на удивление младшему, вдруг начинает смеяться. Это сбивает с толку и вызывает непонимание, однако с некоторой стороны успокаивает. Смех Хенджина был ярким, точно всплеск света на озере летом. На закате. Он был столь чистым и высоким, что мог бы тревожным людям служить терапией. Джисон считал это уникальным. Жаль, он никогда не находил причин сказать об этом старшему вслух. — Всем из нас иногда кажется, что мы глупы, недалеки и действительно можем показаться идиотами в глазах других. Это… обычное дело, которое бывает с человеком из-за того, что мы знаем понятие морали, принятых рамок и остальной дребедени, которая иногда может оказаться чушью. Но, поверь, иногда единственный, кто считает тебя идиотом — это ты сам. Потому что ты нарушил не что-то во внешнем мире, а что-то внутри себя: свои принципы, устоявшиеся привычки. Для других это может ничего не значить, потому что, несмотря ни на что, в мире найдется тот, кто вопреки всему на свете будет любить тебя. Джисон, крепко сжав руки в замке, засмотрелся на нарезающего сыр из вакуумной упаковки Хвана. Он продолжал легко улыбаться самому себе, не думая о том, что незамысловатым монологом заставил Хана задуматься обо всем, что он сделал в этой жизни. А сделал он ведь… много. К сожалению, парень все же пришел к выводу, что надел делов, так бестактно набросившись на Чонина и без приглашения пытаясь влезть в его приватную жизнь, которая никаким боком его не касалась. В этот раз он действительно был придурком, а, может, не только в этот. Хенджин по-настоящему натолкнул его на долгие раздумья, вынуждая ту философскую часть, если она все же была, проснуться. И Джисон был ему благодарен. Не только за короткую глубокую речь, а просто… за все. Просто за то, что он был с ними. Мысли перемешались, он запутался. — Впрочем, — биолог усмехнулся, — я все-таки реально нарубил дров. — Да ну, опять что-ли что-то Нини ляпнул? — Хван надуто смотрит в глаза. Джисон виновато прикусывает губу. Долгое время до встречи с Феликсом Чонин был самым младшим среди них, а это породило в Хенджине особенное желание заботиться о нем. Возможно, в глубине души он просто мечтал о младшем брате, что вылилось как на Чонина, так и на Сынмина, хотя последний был столь взбалмошным время от времени, что позаботиться о нем мог разве что Господь Бог. Хотя, и тот, наверное, был в некотором ужасе от некоторых его действий. Однако, после вчерашнего инцидента, оставшегося на Сынмине напоминанием в виде шва на ухе, Хван начинал думать, что Чонин был таким же, как он. Просто… более тихим. Наверное, — думалось фармацевту, — его ангел хранитель давно поседел и, стоя всегда рядом, раз за разом выкуривал новую сигарету. Парень мысленно посмеялся, перекладывая сыр на тарелку, взятую из тумбы. Он протирает руки полотенцем и зовет остальных на кухню. Их путь к Чханвону сократился до полутора дня пути. До него, казалось, можно было и рукой подать. Каждый наступавший час приближал их к цели, а значит, давал возможность надеяться на хороший финал их истории. Финал. Финал был концом. Хенджин жил мечтой, что их история никогда не закончится.

***

— Спасибо, хен, — благодарит Чонин, двигая рукой, перемотанной новой марлей. Рана, поперек разрезавшая глубоко кожу, почти зажила. Она напоминала ему трещину, раскроившую землю на две части; мертвый участок живой планеты, что оставит их по две стороны реальности. Он на его ладони останется белым, вечным шрамом в очертании красной рамки глубокого рубца. — Не за что, Нини, — отвечает, спешно складывая бинт обратно в аптечку. Вдруг за окном, открытым за их спинами, прозвучал непривычный шум. На миг парни было подумали, что некий машинный рев принадлежал генератору, по-прежнему стоявшему на крыльце, однако стоило им взгляд кинуть во двор, как брови пораженно взлетели на саму макушку. — Где они ее взяли?.. — Хенджин провожает взглядом белый широкий бус, который въехал в открытые Чанбином железные ворота. Чан, широко улыбающийся, спрыгивает со ступеньки и быстро дает Со пять в знак их небольшой победы по поиску более удобного транспорта, чем ноги. — Где бы они его ни откопали, — Ян улыбчиво кивает, — они молодцы. Хван, не дожидаясь младшего, который мечтательно засмотрелся в окно, закинул рюкзак на плечо и поспешил к двери, чтобы быстрее кинуться на возлюбленного с объятьями. Химик сею картину наблюдал с улыбкой на лице; его жизнь в последние часы была полна радости куда больше, чем он думал. Каждое мгновение этого дня сопровождалось мыслями о том, что солнце зимой, возможно, светить будет теплее, чем летом. И тому находилось подтверждение. А именно Сынмин, вышедший из заднего дворика навстречу старшим, поднявшим крышку капота в поиске всех возможных неполадок. — Мне многого стоило зарядить аккумулятор, — жалуется Бан, приобнимая любимого за плечи. — Эта кроха простояла на улице несколько месяцев и почти изжила свое. Аккумулятор реально сел, она не хотела заводиться, однако мне хватило заряда с нашей батареи. Так что… — парень довольно протягивает слоги, меряя взглядом военного и Кима, — теперь у нас есть возможность добраться до Чханвона еще до обеда. — Мы можем отпраздновать эту победу? — Сынмин задорно посмеивается, подкидывая в руках ключи от серого буса. — Нет, Сынмин, мы не будем пить, — Хван вертит носом. — Почему? Баночку пива в магазине где-нибудь найти будет не так сложно, — фыркает, однако вдруг его Со отвлекает, беря под локоть. Ким теряется, когда его тема так быстро съезжает из ряда актуальных. Впрочем, Чан и Хенджин разбираются с машиной и размышляют над тем, насколько им хватит бензина, а старший слишком подозрительно уводит его в сторону, ближе к красивому давно забытому саду. — Что-то случилось? — мельком спрашивает. — Нужно поговорить, — голос летчика как обычно похож на недовольное бурчание; низкий бас давно перестал пугать Кима, хотя сейчас он заметно напрягся, брови сведя к переносице. Чанбин садится на декоративный валун, одну ногу удобно закинув на другую. Он жестом предложить Киму сесть рядом, однако тот, скрестив руки на груди, отказался. — В общем-то, — задумчиво начал, — я видел, как Чонин с утра тайком сбегал из твоей комнаты. Мурашки непрошено пробежались по рукам, заставляя тонкие волоски на коже встать дыбом. Сынмин опасался именно этого: боялся, что подобное заставит ребят из их команды чувствовать себя неудобно. Хотя, — Ким скривил лицо, — это, вообще-то, он должен был чувствовать себя неудобно. — И знаешь, — Со упирается руками в бедра, наклоняясь вперед с полным видом подозрения. — Кажется мне, не оригами вы там складывали. — Кажется мне, — Сынмин ступает на шаг ближе и прищуривает глаза до мелких блестящих щелочек, — это не твое дело. В определенном смысле, старший с ним соглашается. Его напряжение Ким не может проследить: Чанбин всегда был особо хорош в сокрытии своего настоящего настроения. И все равно он ощущал напряжение в спине и руках, что из раза в раз все сильнее сжимало бедра и заставляло пожевывать губы. — Сынмин, они не вызывают во мне доверия, — из голоса пренебрежительного Со вдруг переключился на настоящее подозрение. Ким нахмурился. — Как они выжили? Двое странных парней-мыловаров, в доме которых не было ни бруска рукодельного мыла, которые выжили в окружении города-стерилизатора. По их словам, они из Пусана: Чонин там родился, а Джисон работал и жил. А все мы знаем, — парень мимолетно огляделся вокруг, — что теория о том, что все началось с Пусана, очень реальна. — Боже, Чанбин, — Ким присаживается на корточки и закрывает краснеющее от смеха лицо ладошками в перчатках без пальцев. — Ты сейчас ведешь себя, как моя мама, царство ей небесное. — Нет, Сынмин, я серьезно, — перебивает нетерпеливо. — Самолет из «Bionim», который разбился тогда — он вылетел из Пусана и никто не знал, что было на борту. Самолет должен был сесть в Ухане, однако… — мужчина пожал плечами, — гроза решила все за них. Возможно именно из-за того самолета все человечество было обречено на погибель. — Население Пусана — три с половиной миллиона человек, — сквозь зубы произносит, незаметно для себя начиная злиться на старшего. — А ты пытаешься скинуть вину на каких-то двух парней, что чудом небесным выжили. — Они ничего о себе не рассказали, — обрывает. И вдруг Сынмин по-настоящему задумался, глядя Со в черные глаза. — В нашу первую встречу, за костром, мы все рассказали о себе что-либо: где работали, откуда пришли, куда идем, чем занимались или занимаемся по жизни. А что сделали они? Чонин ушел, Джисон просто говорил ни о чем. Все, что мы о них знаем — это их имя и предположительный род занятия. Все. Громкий вздох срывается с губ Кима клубком пара. Он вмиг захотел, чтобы в его карманах чудом оказалась полная пачка сигарет; в таком случае он бы залез на крышу и просидел бы там до тех пор, пока не выкурил бы все до последней. А это все равно бы его не спасло. Он был тонким, точно виниловая пластинка, вечно хранящая в себе самые родные сердцу песни. Его было легко сломать и так же легко убедить в том, во что он верить не хотел. И, сидя на сырой земле и потирая кожу на щеках до красных морозных следов, парень мотал головой и смеялся с собственной глупости. Он все еще считал, что Чанбин нес ахинею. — Да, возможно, я мало знаю о нем, однако… — Однако все равно полез к нему в штаны, — беззлобно, но укоризненно. — Ой, давай не надо мне тут, — громче нужного отрицает. — Будь с нами милая девушка, с который вы бы нашли общий язык и приглянулись друг другу, ты бы сделал тоже самое. Со замер. Ненависть, вдруг вскипевшая в его груди, норовила злостным шипением вырваться изо рта, но он быстро прикусил язык. Сынмин просто разозлился на него, просто разочаровался в том, что он пытался обвинить Чонина — того, кто стал Киму дорог — во всех людских бедах. Чанбин слишком хорошо понимал, что младший не нес в себе цель задеть его сказанными словами, лишь пытался отзеркалить смысл его собственных слов, пусть вышло до ужаса калечно. — Не смей так говорить, — шепотом. — Кого бы мы ни встретили по дороге, кто бы ни оказался с нами, я бы ни за что и никогда в жизни не стал бы изменять Сымун. Даже если она мертва и ей в принципе больше нет до этого дела. Сынмин руки в кулаки сжал, быстро отвернувшись от глубоких черных глаз, вмиг показавшихся ему бездонной тьмой собственного нутра. Будто в себе Чанбин нес только зеркало, в котором младший неожиданно разглядел себя: темного, хитрого, неотесанного юнца, который совсем не понимал ничего вокруг. И все же Чанбин не мог нести в себе обиду: он слишком искренне пообещал Сымун защищать его. Он поклялся сохранить его жизнь, обеспечить ему безопасность, даже если условием станет своя же смерть. Спасти Сынмина значило спасти последнее напоминание о Сымун, а значит Со закрывал глаза на все другое. Он неизменно ловил себя на том, что видел в чертах его лица ее черты, а в его глазах видел ее взгляд. Совсем ничего необычного не было в том, что они, будучи братом и сестрой, были друг на друга похожи, однако в этом была вся Чанбинова жизнь. Он пообещал защитить его от опасности. Он не видел опасности в Ян Чонине, но глубоко в душе боялся оказаться правым. — Просто знай, — понуро отвернулся, — я посажу их на кол, если откроется, что они хоть как-то причастны к тому, что произошло с этим миром. — За Джисона я, все же, ручаться не могу, — Ким медленно поднялся на ровные ноги и угрожающе приблизился к старшему, наклонившись перед самым его бледным лицом. — Однако единственный кол, на который я позволю сесть Чонину — это мой член. — Фу, — Со резко отстраняется от чужого расплывшегося в дурной улыбке лица и высовывает язык наружу, всем своим видом показывая резко нахлынувшее безобразное отвращение. — Чертов ты гомофоб, Со Чанбин, — смеется. — Помни, я всегда на твоей стороне, потому что пока что не дошел до кондиции сомнения в решениях своей сестры, но не дам тебе и пальцем коснуться Чонина. Он не одноразовый партнер, —замолкает на миг, глядя из-под густых ресниц. — Я чувствую к нему намного больше, чем ты можешь представить, так что, будь добр, засунь свои опасения куда-то подальше. Ким отталкивается от камня, последний раз окинув старшего задумчивым взглядом. Хоть Чанбин заметил в нем немереное количество возмущения, он лишь упорно продолжал молчать, складывая руки на груди, как обиженный мальчик. — Педик, — кидает Со другу в спину, недовольно отворачиваясь. — Гомофобное чучело, — Сынмин не может смолчать. Летчик фыркает младшему вдогонку и следит за всем его путем назад к машине, к которой вышли и все остальные ребята. Среди них Со заметил и Чонина, перекидывающегося с Хенджином несколькими словами. Он казался столь безобидным и нежным, что на мгновение Чанбин укорил себя за поспешные тревожные выводы. Он, поднимая глаза к голубому и чистому, точно вечное море, небу, надеялся, что ошибся во всем. — Нам пора, — гулко выкрикивает Бан, зовя всех к новому минивэну, что стал их заменой вместо того самого родного, потерянного на мосту. Мужчина, вставая с валуна, глубоко вдыхает холодный воздух, что волной ледяной крадется по его горлу и легким. Он отрезвляет. Сынмин незаметно для глаз других пальцами касается Яновой руки. Возможно, он был влюблен. Возможно, он нашел в Чонине то, что Чанбин когда-то давно нашел в Сымун. А для него это значило только одно: так же, как Кима, военный станет защищать и жизнь Ян Чонина. Сумки были сложены друг на друга в большом багажнике. Семеро человек удобно расположились на местах, что в три ряда в бусе раскладывались: Чан по праву самого старшего уселся за руль, с удовольствием проворачивая ключ в замке зажигания. Мотор ударил по ушам приятным звуком работающего механизма. Казалось ему, что найти относительно рабочую машину в их ситуации было самым настоящим благословлением. Казалось ему, что удача была на их стороне… — Пристегивайтесь, ребята, — с улыбкой напоминает. — Скоро будем в Чханвоне.

***

Сынмин тянулся за его рукой; он мысленно касался тонких пальцев и переплетал их со своими грубыми. Однако, прямо рядом с ним сидел Феликс, а Ким очень хорошо помнил, как тот, хоть и несмело, но выдвинул предположение о том, что они были парой. Это заставляло сидеть на месте ровно и сжимать руки в кулачки, лишь изредка поворачивая голову в сторону младшего: Чонин большую часть времени смотрел в окно и медленно засыпал. Его голова через какое-то время сонно опустилась на стекло, о которое на каждой кочке и ямке болезненно ударялась виском, поэтому Ким в какой-то момент, смеясь и нежно щеки коснувшись, переложил ее на свое плечо. — Здесь удобнее, — прошептал на самое ухо, оставив на волосах незаметный поцелуй. Чонин слабо улыбнулся и, позабыв обо всем на свете, отпустив себя и важную цель не показываться остальным, обвил руками старшего за локоть, устраиваясь на нем поудобнее. Он чувствовал его тепло, его сердцебиение и мир, в котором, сам того не понимая, стал чем-то ключевым. — Оп, а ну-ка стоять, — Хенджин резко хватает Чана за руку, вынуждая испуганно ударить по тормозам. — Что такое? — ошарашенно шепчет. — Больница, — фармацевт указывает рукой за угол вперед и хитро лыбится. — Мне нужно запасы лекарств пополнить. И тебе, Сынмин, — назад оборачивается он назад, — советую «эутирокс» поискать. — Да, ты прав, — Ким согласно кивает, принимаясь мягко будить Чонина. Феликсу и Джисону приказали оставаться внутри буса и, в случае чего, как можно скорее звать их на помощь. Ян, проснувшись, сначала не понял суть вопроса, однако Ким быстро пояснил, что Хван вовремя остановил их у местной больницы, в которой, несомненно, могли найтись многие лекарства первой необходимости. Химик совсем не слышал их разговор и даже близко не подозревал, что Сынмину тоже нужны были медикаменты для поддержания нормального функционирования. Он ничего не знал. И это было его роковой ошибкой. — Эй, Хенджин, справишься за пятнадцать минут? — Ким зовет парня, уходящего вместе с Чаном по ступенькам наверх. — Я надеюсь, — кидает задумчиво, наплечную сумку поправляя. Чанбин решил остаться так же внизу. Город казался тихим, как и предыдущий, хотя мужчина вдруг задумался: а где они? Он окинул взглядом пустую улицу, давно заброшенную больницу и разбитую дорогу, на обочине которой они оставили машину. Они ехали по прямой в направлении морских портов, однако он совсем не обратил внимания на знаки, когда они въехали в городскую черту. Отсюда возник вопрос: в каком когда-то населенном пункте они находились? Вывеска на больнице обвалилась; ни адресов тебе, ни пометок. Глушь. Стоило бы им оттуда смываться поскорее — мелькало в голове сосредоточенной мыслью. — Поторопитесь, — негромко произносит он, нажав на кнопку рации, висящей на груди. — А что такое? — Бан вмиг отзывается. — У меня плохое предчувствие. Наверняка старший усмехнулся по ту сторону связи. Впрочем, сколько бы над его вычурными опасениями не смеялись, Чанбин чаще всего оказывался прав. И это всегда вылезало им боком. — Вау, здесь столько всего, — Хенджин забрел в лабораторию на третьем этаже многоэтажной лечебницы и окинул огромную комнату восторженным взглядом. На стеллажах и в закрытых стеклянными дверцами шкафах нашлось много нужных ему лекарств, настоек и капельниц. Он попал в свой личный врачебный рай, однако понимал, что оставаться тут надолго действительно было нельзя, посему поскорее принялся перебирать пачки с лекарствами. Воздух пах застоявшейся влагой, сыростью; лишь в редких нотах запаха фармацевт был способен различить прежний медицинский запах антисептиков и стерильных салфеток. Ему нравился этот запах. Нравилась эта атмосфера, но прямо сейчас, в отрезке настоящего времени, все казалось совершенно другим. Чан по его поручениям принялся искать что-то нужное и важное. Кидая младшему в спину разные названия, полицейский то откладывал таблетки назад, то кидал в такую же наплечную сумку из плотной кожи. Он посмеивался с некоторых надписей на белых упаковках и в ответ укоризненный насмешливый взгляд Хенджина получал. Все было таким беззаботным, будто они… просто работали здесь, просто пришли найти что-то нужное для лечения своих пациентов. Хван всегда мечтал работать врачом, однако его семья была далеко не самой богатой, оттого и возможность оплатить учебу не была реальной. Так ему пришлось поступить в фармацевтический колледж, где уже на втором курсе, потеряв смысл бытия, жизни, не то что учебы, он встретил Чана. В тот день он приехал с патрулем на вызов о нападении на студентов колледжа и порче имущества: какой-то пьяный мужчина разбил главные двери и напал на старшекурсников. Как бы сильно Хенджин не ненавидел свою жизнь в тот отрезок времени, все смылось дождем, от которого тем вечером спас его Чан, прикрыв курткой с полицейским значком. — Офицер, я ни в чем не виновен, — испуганно начал студент, пытаясь дождь перебить. — Я знаю, — рассмеялся. — Но если вы заболеете, виновным буду я. И тогда Хенджин позволил провести себя до метро. Тогда Хенджин понял, что его, казалось бы, абсолютно разбитая и потерявшая смысл жизнь, обрела размытые дождем краски, которые он ненароком в глазах карих сумел разглядеть. Удар. Резкий удар о стены заставил обоих инстинктивно присесть, в приступе страха оглядываясь вокруг. Чан взгляд быстрый бросил на Хвана, который неуверенно кивнул, убеждая, что он в порядке. — Хенджин… — из рации прерывисто прозвучало. — Вы слышали это? — Да, — негромко и забыто отвечает Киму, поднеся передатчик к лицу. Да. И они были без понятия, что за чертовщина заставила стены пойти дрожью. Удар. Чан ругнулся, рывком открывая двери лаборатории, раскачивающиеся из стороны в сторону. Он по сторонам глядит. Тихое, едва слышное ушам шипение прошлось по воздуху, пустило по нему волны страха и опасности. Двери. Он уже видел подобные двери: все из железа, перетянуты пленкой и сваренными соединениями. Эти двери открывались только изнутри. Эти двери за собой таили больше ужасов, чем он или кто угодно другой когда-либо мог видеть в своей жизни. Но эти отличались. Они были изогнуты, побиты и треснуты. Точно с той стороны кто-то прикладывал неимоверные усилия, чтобы выбить их из петель. Раннее Чан был уверен, что их невозможно сломать вручную — прямо сейчас он не мог знать этого наверняка. Удар. На этот раз не об стены. Громкий, нечеловеческой силы удар пришелся прямо на магнитный стык двери. Но магнит держался только на электричестве, которое исчезло много месяцев назад, а значит, двери держала только закрытая перекладина, еле сдерживающая прорыв. — Ребят, — скомкано произнес он в динамик рации, хрипящей тихим белым шумом. Сынмин, находясь в другом крыле вместе с Чонином, насторожился. Он перекинулся с младшим молчаливым взглядом, читая в суженных зрачках чувство неминуемой опасности. Сглотнул. Чан, точно на зло, молчит. Парень хватает со стола найденные лекарства, быстро суя те в карман куртки. Как вдруг глаза внимательные натыкаются на стопку папок. Это были безделушные документы, какие-то отчеты и сведения, которые не играли в их мире больше никакой важности. Если бы только не одна деталь… — Это не просто больница, — шепотом сбитым слышит каждый. «Район Хесан-Ри, городская окружная больница. Районный стерилизационный центр Хесан-Ри, округ города Чханвон, 170215», — быстро Сынмин прочитал глазами, ужаснувшись до самых костей, по которым вмиг прошлась волна дрожи. — Чонин, — окликает, быстро хватая младшего за руку. — Смываемся отсюда. Они поняли все слишком поздно. Железная дверь, сдерживающая голодных и разъяренных мертвецов, услышавших запах живой плоти, треснула. — Сука, — шипит сквозь зубы, быстро забегая обратно в лабораторию, в которой оставался Хенджин. Они была заперты здесь без возможности выйти. Хван, осознав всю ситуацию, быстро перекрывает вход длинным шлангом огнетушителя, обмотав им обе железные ручки. Вздох срывается с его губ, когда зараженные врезаются в дверь прямо перед его глазами. Чан резким рывком отодвигает его назад, закрывая собой. Десяток белых молочных глаз уставился на них сквозь прозрачные стеклянные окна в дверях; их рычание и визг пробирал до самого сердца. — Сюда, Чан, скорее, — младший быстро тянет их в сторону второго выхода в западное крыло. Бан, оглянувшись последний раз, бегом сорвался за Хенджином, вылетевшим в коридор. Вопль мертвых тел слышался в переходах — единственных путях на волю. — Чанбин, перекрой главный вход, — полицейский загнанно дышит в коммуникатор. — Они побегут вниз, не дай им выйти из больницы. — Но вы там! — Разберемся, — Бан останавливается за углом, выглядывая из-за стены. — Просто не дай им выбраться. Они бегут дальше, срываясь по ступенькам вниз. Больница не на шутку оказалось огромной, запутанной, точно пытающийся убить тебя лабиринт. Через заклеенные черной клеенкой окна пробивался тусклый дневной свет, пол под ногами предательски скрипел. — Сынмин, где вы? — Хван в динамик тут же дышит. — Мы на втором, в восточном крыле. Мы выберемся, не беспокойся. Главное не дайте им приблизиться. Связь обрывается. Чан хватает младшего за локоть, быстро приговаривая следовать за ним. Он слышал рев за своей спиной. Он слышал их дыхание, слышал их шаги, что за ним по пятам шли. — Сюда! — Бан тянет его за руку дальше — за черную дверь, что вела в рабочий корпус. Стук сердца, ударяющий в грудь паническим страхом, отдалял от реального восприятия мира. Хенджин терял связь, крепкая хватка старшего на своей руке чувствовалась слабо. Чан затягивает его за дверь, будучи готовым быстро захлопнуть ту и держать своим весом. Тогда Хван бы заблокировал ручку, и они бы вырвались вперед, находя после выход где-то на аварийной лестнице. Но Чан ошибся. Ошибся с самого начала. Удача не была на их стороне. Резкий толчок назад удерживает Хенджина, когда до свободы оставались считанные сантиметры. Его хватают за капюшон. Гнилые руки прокрадываются к коже. — Чан! — вскрик отбивается от стен и проходится в голове волной потерянного эха. Жгучая боль. Изгиб шеи, с которой Хенджин перед входом снял шарф, открылась перед белыми глазами мертвеца. Его кожа пахла жаром, теплой кровью, бурлящей в жилах жизнью, которую мертвая душа хотела забрать. Зубы сомкнулись рядом с пульсирующей веной, пронимая руку и грудь резким всплеском ужасающей боли и огня. Вскрик разлетелся по узкому коридору. Страх. Это было единственное чувство, которое ощутил Чан в тот миг. Он, не думая, выстрелил. Два точных попадания в голову мертвеца заставили того потерять хватку и разомкнуть челюсть вокруг Хвановой кожи, и тогда Бан отбросил его в сторону, одним резким ударом запечатывая дверь плечом. Замок резко проворачивается в скважине. Они были отрезаны от опасности, но на куда более короткое время, чем действительно в том нуждались. Звенящая тишина охватила Хенджина с головой. Он не мог чувствовать, как яд проникал в его вены, как заражал кровь, это были всего лишь проделки паникующего разума, но парню неизменно казалось, что по его жилам пустили раскаленный металл. Он отнимает руку от шеи: на пальцах отпечаталась собственная кровь. Она стекала по коже и впитывалась в воротник флисовой кофты. Голова кружилась, заставляя мир перед глазами плыть. Он утонет в нем. Он неизменно утонет в нем. Тихий всхлип откликнулся в ушах, его руки крупно задрожали. Каждое движение отзывалось в плече болью. Он не мог прекратить касаться раны: все обводил кончиками пальцев укус, рваные края отпечатка зубов. Его руки были перепачканы в пыли и крови, в собственных слезах и обильно выделяющейся сукровице. Все должно было закончиться не так. — Нет, — Хенджин резко выставляет руку вперед перед Чаном, ступившем в его сторону отчаянный шаг. — Не приближайся ко мне, это опасно. Нет, Чан, прошу тебя, оставайся там, мне страшно за тебя. Его запястье перехватывают. Сильные руки прижимают к себе, и сколько бы младший ни сопротивлялся, сколько бы сил ни прикладывал, пытаясь оттолкнуть, Бан не оставлял шанса выбраться из кольца его рук. Ему было страшно. Страшно умирать, страшно становиться таким, какими были они. Убегая от армии мертвецов, что вечно преследовали их на каждом шагу, он не должен был закончить свой путь, став одним из них. И он знал, что не должен был забрать Чана с собой. — Мне жаль, — шепчет жарко в чужую шею. — Прошу, ты должен отпустить меня, это опасно. — Нет, — перебивает. Голос его дрожал. Прерывался в сбитом дыхании. Он чужую дрожь перенимал каждой клеточкой своего тела, но не мог отпустить. Он бы хотел с Хенджином стать единым. — Ты должен. — Я никому ничего не должен, кроме тебя, Хенджин, — настаивает. — И даже если ты попросишь меня уйти без тебя, ты будешь послан далеко и надолго. Смех истерический из груди неконтролируемо вырывается. Хван пальцами голыми за его спину цепляется, куртку на плечах отчаянно царапает, точно пытаясь выкарабкаться из удушающего ущелья страха. Однако, он слишком хорошо понимал: он там навсегда. — Ты должен идти, Чан, я прошу тебя, — умоляет. — Мне не спастись, но ты просто обязан выйти отсюда невредимым. Чан не мог выйти из больницы невредимым, оставляя в белых стенах часть себя. Это было невозможно.

***

— Чонин, сюда! — Ян срывается на бег сквозь раскаленный, как ему казалось, воздух, и несется вниз по широкому темному коридору. — Хватайся, — Сынмин крепко сжимает его руку в своей, не давая отстать. Мертвецы прорвались в восточное крыло. Они перекрыли им выход к аварийной лестнице. Пересекая коридор, парни ворвались в технический корпус, полностью заставленный котлами и бойлерами. Все было холодным и мертвым, и только шум приближающихся шагов заставлял кровь в груди пениться. Руки потели, скользили в чужой ладони, а они вновь и вновь хватались друг за друга, не останавливаясь ни на миг. Они не знали, куда шли, не знали, где был выход из круга ада, кипящего внутри стерилизатора. Чонину казалось, это здание было его личным пеклом. Его расплатой. Местом, где он рассчитается за то, что сделал. — Твою мать, — Сынмин почти падает, когда из-за угла перед ними вылетает стая зомби, фиолетовая кожа которых в темноте проедалась гнилыми пятнами и черной кровью. Ужас проникал в каждую часть его души, а ноги несли сами. Младший тянул его прочь, искал любой выход из злосчастного замкнутого круга, пока с каждым мигом все больше не осознавал, что они могут не выбраться. Им удается оторваться, дверь в котельную заблокировав металлическим прутом, когда-то служащим креплением для обогревателей. Сынмин падает на пол в углу, ударяясь головой об стену. — Ты в порядке? — Ян быстро падает перед парнем на колени, пробираясь к пострадавшей макушке и массируя чувствительную кожу подушечками пальцев. Он дыхание чужое на своих щеках пылающих чувствовал, и за руки его хватал, пытаясь мысленно уберечь. Сынмину было страшно, даже когда он свято обещал себе не бояться. Он чуждо ощущал свое тело, теряя контроль. Страх пробирался к костям и душе. Он иголками окружал быстро бьющееся сердце. Чонин. Он должен был уберечь Чонина. — Все хорошо, — старший перехватывает тонкое запястье, держит в своей руке, целует костяшки пальцев и к щеке прижимает. Пока Ян был рядом, Сынмин мог быть уверен, что ему ничего не угрожает, и отпустить было невероятно страшно. — Хорошо, — шепчет скорее самому себе, садясь устало на пол. Силы медленно покидали его. Они не знали, сколько еще смогут оставаться в безопасности, пока мертвецы не выбьют очередные двери за их спинами. Сидеть тут дольше минуты было просто нельзя: чем скорее они найдут выход, тем быстрее смогут убежать и выбраться из больницы. А там и несколько шагов, заведенный мотор и педаль в пол. Там им не будет ничего угрожать. Там они будут вдали от опасности. — Можешь идти? — младший мимолетно задает вопрос и сам спешно встает. Ким отрешенно кивает, хватая протянутую руку и, пропуская сквозь себя боль, бежит дальше по котельной, повторяя себе: не оглядывайся. Рация молчала. Ее тишина пугала больше, чем вероятность того, что они никогда отсюда не выберутся. Мир рассыпался осколками битого стекла, воспламенялся перед глазами и душил сгорающим кислородом.

***

Огонь. Хенджин перед глазами видел огонь. Он знал, что ему было суждено в нем сгореть и, судорожно перебирая в памяти самые счастливые воспоминания, парень рационально выбирал сгореть в нем раньше, чем он потеряет разум. Это означало попрощаться и принять тот факт, что он никогда не увидит будущего. Зима дышала его легкими. Он не доживет до первого декабря и неважно, умрет он сегодня или, обратившись, через три дня. Он останется в пронизывающей холодом поздней осени, останется в этой больнице и не даст ни одному мертвому существу выйти из нее. Он умирал. Намного больше морально, чем физически, ведь вирус даст ему жить, даже когда его сердце остановится, но это было в разы хуже смерти в пожаре, от удушья или утопления. Это было хуже всего, что только могло уместиться в его кружащуюся голову. — Чан, — зовет хрипло, мигом прочищая болящее горло. Бан, как на иголках, вмиг оказывается рядом. — Уходи. — Нет, — Хенджину казалось, он никогда не сможет его переубедить. Стальной характер, нерушимая вера в лучшее — когда-то это не дало Хвану упасть. Прямо сейчас он молился, чтобы это не дало упасть и старшему. — Да, — кивает настойчиво. На лбу проступала испарина, тело бросало в жар, лихорадка медленно отхватывала тело. — Это не просьба, пойми: ты уйдешь отсюда, хочешь ты того или нет, но тебе придется встать, оставить меня здесь и уйти. У тебя есть шанс выжить, у меня — ни малейшего. — Хенджин, ты вся моя жизнь, и даже если я выберусь отсюда, в этом не будет никакого смысла. Хван прерывает его, руками обхватывая лицо. Он больше всего на свете хотел бы поцеловать эти любимые пухлые губы, последний раз ощутить их горячее касание на себе, но это было опасно. Поэтому парню ничего не оставалось, кроме как едва дотрагиваясь, водить незамысловатые линии, в последний раз запоминая родное лицо, черты, аккуратные скулы, острый нос и самые прекрасные на свете глаза. Он зарывался в кудрявые волосы, касался небольших ушей, проводил по линии челюсти и мысленно повторял его имя. Чан, Чан, Чан Он был для него всем. И Хенджин знал, что должен отпустить. — У меня нет ни капли мозгов, — потерянный, сбитый смех вырвался из горла, смешиваясь со скатывающимися по щекам слезами, но Хенджин не замечал, медленно сходя с ума в этой запертой коробке. — Но у меня есть идея, как вывести вас отсюда и не дать им погнаться за вами. — А ты? — зубы сжимает. А тот только головой мотает медленно: — Я один из них. Мне выход отсюда не светит. Хван Хенджин был клеем, что соединял Бана по частям в одно целое. Когда Хёнджин умирал, и старший ощущал, как разваливается на мелкие кусочки, которые сам собрать воедино никогда не сможет. Где-то там, в запутанных коридорах и палатах был выход, была его возможность выжить. Однако жизнь, в которой шанс найти свое будущее цвел, загибалась в раскосых карих глазах, медленно моргающих и неотрывно смотрящих на него. В них была любовь. Любовь, которую, Чан думал, никогда не обретет. Он не мог потерять его. Не мог оставить здесь, среди мертвецов, что свой яд по его венам пустили. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что не пустил Хенджина вперед, когда вбежал в дверь, ведь тогда бы укусили его, а не младшего; ненавидел за то, что иногда задерживался на работе, отправляя короткое сообщение с просьбой не ждать его и ложиться спать; ненавидел за то, что мог начинать ссоры и скандалы, что заставлял разочаровываться в себе. Чан ненавидел себя за то, что никак не мог его спасти. — Я люблю тебя, — безнадежно. Сердце безвозвратно разбивается на ранящие душу осколки. — И если ты тоже любишь меня, ты уйдешь, Чан. Старший был готов начать отрицать, уже хотел в лицо слезами залитое сказать, что в таком случае он не любит и никогда не любил, именно поэтому останется с ним здесь. Но это была ложь. И Хенджин знал это так же хорошо, как свое имя. Парень дрожащими руками крадется под куртку, молнию резким жестом расстегивая. Потная кожа прела под тканью, которую фармацевт раздраженно срывает с себя, а после тянется под воротник кофты, ненароком задевая болезненно откликающуюся рану. Тонкие пальцы, путающиеся и не слушающиеся, поддевают серебряную цепочку, на которой небольшой крестик висел. Металл горячий в его руках, согретый теплым телом; Хенджин ладонь Чана раскрывает и поперек нее наматывает цепочку, дабы не потерялась. Он не носил колец и подвесок, у него не было сережек, только крестик из серебра. Это все, что он мог отдать старшему в знак напоминания о себе. — Пойдем, любовь моя, — просит шепотом, слыша, как мертвецы за дверью теряют терпение, рвясь внутрь с остервенелой жаждой крови. — Мы найдем выход отсюда. Пускай ноги не слушались, а колени слабли все сильнее с каждым мигом, Хван заставил себя встать. Во рту вкус металла горько ощущался, желудок скручивало от нервов, но он держался. Расклеиваться прямо сейчас было нельзя: сначала он должен увести Чана как можно дальше. Несколько ступенек ведет вниз, в глухой коридор без окон. Темнота сковывает движения, но младший, на удивление, знает куда идти. И знает, куда ему потом вернуться. Мертвецы ломают двери. Они бегут за запахом живой плоти, что отдаляется от них с каждой минутой. В какой-то миг страх просто теряет свой жизненный смысл. Когда знаешь, что смерти не избежать, она больше не кажется пугающей — только неизвестной. Человек привык бояться неизвестного, однако Хван себя утешал: с каждой проходящей секундой он переставал быть человеком и превращался в чудовище. Это помогало. Это уничтожало его душу, но помогало. — Сюда, — тянет за руку вспотевшую и быстро плетется по коридору дальше. Он видел дневной свет и надеялся, что это не галлюцинация. Все оказывается настоящим: выход в другое крыло, долгий переход через улицу по мосту в стеклянном боксе. — Найди Сынмина и Чонина, защити их, Чан, пожалуйста. И… береги себя, — он, держа за воротник куртки, пытался совладать с собой. Он не мог поцеловать старшего на прощание, и все становилось только хуже. Он смотрел в его глаза и видел, как прозрачная, точно горный алмаз, слеза катится к кончику губ. Хенджин улыбается. Он был обязан улыбнуться напоследок, хотя вышло криво, глупо, вовсе неуместно. Парню на миг неловко стало, что Чан запомнит его улыбку столь странной и искривленной в гримасе боли. Он терял разум. Он сходил с ума. Все было таким глупым и противоречивым, что давно теряло значение. — Прощай, — Хван, горячо выдыхая, сдается, долго целуя старшего в напряженные складочки на лбу. Он смахивает с его белых щек слезы, растирает их по грязным кровавым пальцам и отстраняется, едва ли не теряя равновесие. — Я не могу, — дрожит, — я не готов. — К этому нельзя быть готовым. — Хенджин, если ты сейчас бросишь меня, я никогда тебе этого не прощу, знай это. — Простишь, — смеется. — Я знаю, что простишь. Рано… или поздно… Иди, Чан. Тебе нужно идти. — Я не могу! — криком разлетается по холлу, и Хенджин мимо воли вздрагивает всем телом. — Я никуда не уйду. — Это мое желание, — резкая, полная надежды фраза заставляет Чана на миг застыть в ужасе. — Когда мы встретились, я сказал, что ты, как золотая рыбка, исполняющая желания, потому что я хотел, чтобы дождь наконец прекратился. Тогда ты сказал, что у меня есть еще одно желание, и я приберег его на потом, — старший чувствует, как вот-вот упадет замертво на землю. Хван заслуживал звание предателя, использовавшего самое страшное оружие против собственного напарника. — И прямо сейчас я хочу, чтобы ты ушел. Это мое желание. Ты должен исполнить его. — Я ненавижу тебя, — хватает за запястья и в глаза заглядывает, точно в самую душу. — И у тебя есть на это право, — кивает, обводя большими пальцами костяшки на чужих руках. — Но, Чан, я умоляю тебя, уходи. Еще минута, и они доберутся сюда, и тогда никто не выживет, тогда весь этот путь был зря. А так нельзя. Поэтому… уходи. Он, точно видя, что все его слова были для Чана пустым звуком, теряет связь с реальностью и с силой, оставшейся в теле, толкает старшего в сторону перехода между корпусами. Это было его единственным шансом спастись, однако Бан сознательно был готов пожертвовать собой, лишь бы остаться рядом с любимым. Знакомясь с ним долгие годы назад, он не думал, что спустя столько времени окажется на грани выбора: умереть вместе с ним или оставить по его же просьбе и спастись? Он знал, что младшие не пропадут, пока с ними был Чанбин, а еще он знал, что разобьет Хенджину сердце, если останется с ним. Ступить за порог перехода означало ступить на острое лезвие, с которого легче было сорваться в пропасть, нежели сохранить равновесие. — Иди, — вторит снова, толкая за дверь, а старший перестает ощущать собственное тело. Младший принял решение за него. Как только Бан оказался по ту сторону двери, он быстро просунул в ручку прут — мусор, что валялся среди остальных в коридоре разрушающейся больницы. — Нет! — громким криком отбивается от стеклянных стен. — Хенджин, пожалуйста! — Уходи… — Чан мог только по губам читать, когда парень медленно отошел от двери и, лишь на миг замерев, тут же ринулся прочь в переход. Назад к лаборатории. Это был конец. Полицейский знал это и знал, что в том мгновении он нашел свой конец. Это было абсолютно неизбежно. — Всем очень внимательно меня слушать, — раздался сорванный голос Хвана из каждой рации. Сынмин, крепко держа младшего за руку, остановился. Они прятались от мертвецов в одной из рабочих комнат, пытаясь найти выход уже больше десяти минут. Однако нижние этажи были переполнены зараженными, а значит, они были отрезаны от аварийных спусков. — Уходите как можно дальше от западного крыла, куда угодно, просто подальше. Станьте под несущими стенами, отойдите от любых построек, которые выглядят ненадежно и могли бы упасть. — Хенджин, что происходит? — рвано слышится голос Сынмина. — Обещайте мне выбраться отсюда, — настойчиво просит, даже не думая сдаваться. Чонин ощущает, как по влажной от пота спине прошлась дрожь. Он был далек от понимания других, был далек от осознания чужих чувств, однако в тихом, сосредоточенном на попытке донести истину голосе, он слышал одно. Прощание. Ян совершенно не знал Хван Хенджина. Они были знакомы шесть дней, однако Чонин мог с уверенностью сказать, что пережил за эту неделю больше, чем за всю свою жизнь, и Хенджин всегда был рядом: он заботился о нем и его руке, он накладывал на его ладонь повязку каждый день и обрабатывал все его раны. Даже если они были душевными. Парень натыкается взглядом на Сынмина. Его глаза были налиты кровью от перенапряжения, а щеки багровели от жара. И он чувствовал то же, что и младший. Никто из них не знал, что происходило по ту сторону перехода — в западном крыле, в котором, судя по всему, остался Хван. Он не ответил, он не сказал, что все в порядке, но им просто стоит отойти по дальше. Он просто произнес краткую инструкцию, что делать при взрыве. Это значило одно: ничего не было в порядке. Это было прощание. — Нам нужно идти, — Ким кашляет, ослабевшим голосом призывая Чонина очнуться от наваждения. Им нужно было идти. Подальше от западного крыла. Подальше от лаборатории, куда Хенджину удалось добраться. Он, возможно, был прав, смеясь с того, что никогда не был феноменально умным, однако всегда вывозил свою жизнь креативностью. Сейчас на его плечах лежала важная задача: спасти их. Он не смог стать врачом, не смог поступить в университет, но он отлично справился с задачей полевого медбрата, не раз спасающего их от травм и, иногда даже, смерти. Он, быстро ориентируясь вокруг с лабораторными стеклянными колбами, оставался в себе только благодаря надежде, что его запомнят, как нечто… хорошее? Он не знал, как описать свои чувства, бушующие, точно цунами, внутри. Найдя глубокую прозрачную цистерну с невысокими бортами, Хёнджин принялся хватать со всех полок концентрированную перекись водорода. Большие проценты на затемненном стекле пол-литровых стеклянных баночках давали надежду на то, что все сработает. Резкий запах пероксида касался чувствительного носа, Хенджин кривился, однако терпел. Его клонило в сон, ноги путались. Это было действие вируса, медленно пробирающегося к его иммунной системе. Первые симптомы: усталость, сонливость. Он не сдастся просто так. Точно не сейчас. Флакон за флаконом. Цистерна, стоящая прямо напротив окна, под прямыми лучами утреннего холодного солнца, преломляла свет. Перекись медленно раскладывалась на молекулы водорода. Взрывоопасно. Неразумно. Хенджин вылил все, что нашел здесь и, в конце концов понял, что это должно сработать. Ему просто нужно что-то, что ускорит выделение водорода в реакции. Что-то, что заставит все здесь взлететь в воздух. Хван Хенджин всегда хорошо знал химию. Однако, он никогда не предполагал, что это пригодится ему в создании бомбы посреди больницы, что кишела зомби. И все же… что поделаешь? Марганцовка. Парень смеется, переворачивая все вверх дном в поисках перманганата, который может стать катализатором в его сумасшедшей идее. Самоубийство было самым страшным грехом человека. Но разве убивал он себя, уже будучи мертвым? Разве мог он говорить, что совершал самоубийство, когда его тело медленно начинало гнить, а кровь, зараженная вирусом, медленно застывала в жилах? Больше в этом не было никакого смысла. Была только цель: спасти остальных ценой своей жизни. Шипение за спиной оказывается звуком выделяющегося водорода. Он был искрящимся, был взрывоопасным. В руке Хенджин сжимал небольшую баночку с марганцевым порошком. Перед глазами картинка расплывалась, он ощущал себя далеко от реальности: все было, точно во сне. Ноги подкашивались. Кажется, он был слишком слабым. Кажется, у него не было трех дней. Вирус сожрет его куда быстрее, чем мог бы поработить кого-то другого, а значит времени все меньше. Хван не теряет ни минуты; все же, водород не станет ждать его команды взрываться. Хенджин понятия не имел, откуда в лаборатории был лом, но, по-видимому, он был не первым, кто пытался защититься от мертвецов. Взглядом замыленным парень вокруг себя нашел много оружия: разбросанные пули, ломы, — все это было здесь, а он даже не заметил. Дверь лаборатории раскачивается из стороны в сторону, скрипит тихо и в полной тишине порождает колебания воздуха. Мало. Ему нужно было что-то поистине громкое. Даже когда в теле сил не оставалось ни капли, он находил в себе злость. Всю жизнь следуя по пятам добра, не поддаваясь ненависти и боли, Хенджин ловил себя на том, что прямо сейчас мог только злиться. Холодный металл в руке нагревается: он, срываясь, со всей силы ударяет ломом по батарее. Волна шума раскатывается по коридору и мчится прямиком к чувствительным ушам мертвецом. — С едой некрасиво играться, — гордо выкрикивает, зная, что его, вообще-то, не поймут. — Но я все же советую вам меня догнать. Шаги. Бег. Рев. Конец. Время, что прежними часами перетекло в секунды, подходило к концу. Бесконечность, когда-то разделенная с самыми дорогими людьми, заканчивалась здесь: в одиночестве в компании бурлящего водорода. Хенджин не знал, о чем думают люди перед смертью. Наверное, о самых любимых людях. И в его голове был Чан. Были ребята, что выжили в этом апокалипсисе. Он больше не был одними из них: он не выжил. Возможно, перед смертью люди жалеют о сделанных ошибках: Хенджин не жалел ни о чем. Возможно, люди думают, что не успели сказать самых заветных слов. Да, возможно. Так и есть. Шипение рации разносится у лица, когда парень нажимает черную кнопку. — Чонин, ты слышишь меня? Мгновение тишины. Может быть, он уже умер и его никто больше не услышит? — Да, я здесь, — однако голос младшего слышится и ложится холодным бинтом на раны. Хенджин невольно улыбается, подрагивая всем телом от внезапно пронзившего озноба. — Я не знаю, что ты хотел тогда сказать мне в церкви. Я не знаю, в чем ты хотел признаться, но знай: в чем бы ты себя не винил, оно того не стоит. И… я надеюсь ты найдешь свое спокойствие. Найдешь того, кто выслушает твою исповедь. — Хенджин, ты единственный, кто может меня выслушать, — рвано слышится из динамика. Хван отдаленно слышит мягкий голос. — Хен, пообещай, что выслушаешь меня. Они приближались. Парень грустно улыбнулся, взглянул на пузырьки бурлящего на прямых лучах солнца водорода и прошептал сжатое «прости». Оно было для Чонина. Он никогда его не услышит. Оно было для всех. Больше никто его не услышит. Дверь распахивается. Ему страшно умирать. Громкий всхлип непрошено вырывается из горла, когда он с силой бросает открытую баночку с порошком в цистерну. Они были за его спиной. Фиолетовые кристаллы растворились в перекиси. Яркий свет заслепил его. — Чан, я люблю тебя, — это было последнее, что Бан услышал из динамика рации. На крохотном тусклом темном экране мигала строка цифр: это был их личный канал, созданный когда-то давно, еще в Сеуле. Последние слова Хван Хенджина услышал только он. Взрыв. Яркая вспышка огня и жара разлетелась по всему этажу. Стекла вылетели из оконных рам, засыпая землю кристаллическими слезами. Звуковая волна прошлась по всему зданию, пошатнув стены и обсыпав пол пылью. Его оглушило. Возможно, оглушило всех. Однако мыслить не удавалось, будучи прижатым к земле собственным весом, а разум, еще миг тому назад функционирующий, терялся в протяжном шуме. Чан не знал, откуда шел этот противный писк. Ему казалось, его барабанные перепонки лопнули. Казалось, кровь прильнула к голове с невообразимой силой. И ему было абсолютно наплевать. Он хотел умереть там, в той больнице в тот самый миг. Но ему помешали. Два силуэта, отдаленно в заслезившихся глазах напоминающих младших: Сынмин, он точно узнал Сынмина. Хватка двух пар рук на плечах, однако он не слышал абсолютно ничего кроме этого ужасающего шума. Хенджин тоже слышал его? Это ждало его после смерти? — Чан, ты слышишь меня? — Ким пытается достучаться до глубоко спрятавшегося сознания. — Его оглушило, — Чонин аккуратно кладет старшего на пол, прислоняя к стене. — Возможно, сотрясение. Чонин не отличался особыми врачебными знаниями, однако многое помнил из университета. Он молился, чтобы Бан был в порядке. Он не был готов потерять в этот день сразу двоих: полдень забрал у него Хенджина. Он забрал Хенджина у всех. Потерять и Чана, что без сознания лежал на пыльном полу, означало оставить в этой больнице часть себя. — Хен, — Ян тормошит его за плечи. Это была худшая попытка привести кого-либо в себя, но он забывался в панике, хватая того и сжимая мышцы сквозь жесткую ткань куртки. — Пожалуйста, очнись. Голос. Чан из невесомости услышал предельно знакомый голос, который звал и звал. Почему он просто не оставит его в покое в этом забвении? Кромешная темнота, отдаленный свист полярного ветра, который, несомненно, съест его живьем. — Чан! — и все повторяется, он никогда не замолчит. Парень едва ли приоткрывает глаза. Свет ударяет по зрачкам и заставляет протестующе зажмуриться. Его имя из чужих уст теперь кажется таким громким, что он пытается не ударить в чертов источник этого противного оглушающего звука. Уши болят, голова гудит. Когда же все это прекратится? — Тише, — взмахивает он слабо рукой, призывая Чонина наконец-то замолкнуть и дать ему минуту прийти в себя. Даже если он не хотел снова чувствовать себя живым. Он глазами прикрытыми от немощи смотрел туда, откуда, казалось, его приволокли. Разрушенный стеклянный переход. Черный огонь и раскаленный воздух. И дальше — разруха. Хенджина нет. — Хен, ты можешь идти? Нам нельзя здесь оставаться, они догонят нас, — голос Сынмина полицейский различает слабо. Он, точно звуча сквозь толщу воды, напоминает далекое видение. — Да, — хрипло отвечает, даже не зная, слышно ли его. Ноги слушаются слабо. Колени подрагивают и бедра болят от падения. Его знатно тряхнуло взрывной волной. Земля под ногами покачивалась, свет бил по глазам и казался невероятно раздражающим. Ему чудилось, что стены вокруг него падают, рассыпаются, крошатся. Но он не чувствует этого. Больше ничего почувствовать не удается. — Сюда, я знаю, как нам выбраться, — Чонин, быстро выдохнув, сорвался в сторону коридоров. Ким не был до конца уверен, что это безопасно: там зомби ходили из угла в угол и искали их исчезающий запах живой плоти. Но у них все еще не было много времени; да, Хенджин убил большую часть мертвецов, что отвлеклись на него, однако некая часть все еще гналась за ними. И эта часть была сотнями. — Сюда, — Ян ведет их вдоль дверей кабинетов и палат, сжимая в руке заряженный пистолет. Он не был уверен, что сможет выстрелить снова. Не знал, сможет ли опять заставить себя нажать на курок, даже если это опять будет означать спасение чьей-либо жизни. Они слышали их шаги. Чан, обещающий себе не оглядываться, срывался; он кидал взгляд через плечи и, пускай не видел их, все равно знал, что они близко. Миг: Чонин добытой раннее арматурой пробивается в двери закрытого лифта. Слабость в дрожащих руках пронимает все тело, и он, шипя, принимает помощь от Сынмина, который с силой дергает двери. Механизм срабатывает. Младший заходится в приступе кашля, когда поднимает голову и видит: мертвецы непроглядной стаей гонятся за ними. — Быстрее, давайте, — Чонин не находит смелости оторвать взгляда от конца коридора; стены сужались в глазах, разум видел, как мир складывается до размера многогранной молекулы. Он пускает Чана первым. Сопротивляться нет времени: сохраняя равновесие, Бан быстро перепрыгивает небольшую шахту и вцепляется в лестницу, падающую в углубление металлических плит. Он быстро спускается на несколько перекладин вниз, давая возможность младшим прыгнуть следом. Вся их жизнь переходит на секунды. Миг, миг, миг. — Давай, Чонин, — Ким подталкивает химика к шахте, призывая оторвать заслоненные ужасом глаза от приближающейся к ним толпы зараженных. — Давай. — Нет, ты первый, — голос сбитый. — Чонин, — старший хватает бледные щеки, в самую душу смотрит, пытается до разума добраться. — У нас нет времени узнавать, кто любит сильнее. Любит. Чонин пропускает вздох. Возможно, ему стоит держать на уме то, что он обязан доказать Сынмину, что любит его сильнее. Резкий прыжок, он ухватывается сначала здоровой рукой, лишь после придерживая себя второй. По вискам ударил резкий визг, а после: — Отвали от меня! — раскатилось шипением по шахте и Чонин замер. Он видел только одно: Сынмин, мертвец во врачебном халате и его зубы на Кимовом рукаве. Парню вовремя удается метко выстрелить тому в голову, почти в упор, ни капли жалости не ощущая. Он, толкнув железную балку вперед, что дверям не давала закрыться, быстро прыгает в остающуюся щель и, пускай ударяется плечом, хватается за перекладины на лестнице. — Ты цел? — ловит он ушами эхо Янового голоса. — Да, все в порядке, — тут же кидает. — Спускайтесь, выйдем через подвальную шахту. Чан голову поднимает, дабы в сохранности младших удостовериться, и через минуту спрыгивает на крышу опущенного в шахту лифта. — Сюда, — зовет. Механизм был заброшенным, влажным, металл проелся ржавчиной. Упавшая вниз арматура оказывается полезной снова: Чан ударяет ею по дверям изнутри, превращая продолговатый прут в рычаг. Дневной свет. Длинный коридор шахты, забрызганные пластиковые окна в верхней части кирпичных стен, пустота и покрывшиеся плесенью углы. Застоявшийся запах сырости. А за миг: ветер. Ветер, что просочился запахом дыма и раскаленного пластика. Воздух касался легких и обжигал. «Где Хенджин?» — этот вопрос вертелся у Феликса на языке, он шумно дышал, его плечи рвано поднимались и опускались с каждым вздохом. Он не верил, что все это было правдой; не верил, что Хенджина не стало. — Нам нужно убираться отсюда, — голос Бана опустился до неузнаваемости. Он пропитался горем и сизым токсичным дымом. Дымом, что разъедал его тело изнутри, как кислота. Несколько торопливых шагов в сторону машины, которую Чанбин отвел подальше от дороги, что уходила к больнице, были остановлены самим Со: тот резко положил большую ладонь на Чанову грудь, где-то в область сердца. Там было все разбито. — Тебе нельзя за руль, дружище, — тон, наверное, впервые за их долгое знакомство теплый, спокойный. Он старшему слышится колыбельной, эхом отдается в голове, как в закрытом куполе. Только здесь нет кислорода: Чан задыхался. Силы остаются только на то, чтобы кивнуть. Полицейский смотрит на Чанбина, заглядывает в его темные глаза, даже не замечая, как видимая чернота расползается по его сознанию и прежде светлому миру вокруг. Она топит в неизвестном безвозвратном омуте. Ноги незаметно отказывают. — Держу, — Со роняет шепотом, удачно сумев поймать друга, потерявшего сознание после взрыва, в свои руки. — Держу… Чан отключился, не чувствуя под лопатками крепкую хватку, не видя и не слыша окружающей опасности. Младший ловко берет его под руку, перекидывая через свое плечо. Морщась от тяжести, парень старается как можно аккуратнее уложить бессознательное тело на задний ряд сидений минивэна, а Феликс, прячущий от старших лицо, трепетно укладывает чужую голову на своих коленях. Ли пугается, когда Джисон неожиданно садится рядом. Он ведь ехал в другом ряду еще двадцать минут назад. Двадцать минут назад их жизнь была абсолютно другой. Двадцать минут назад все было хорошо. Это не вовремя, это не к месту. Все было таким запутанным и неправильным в голове скаута, что он пытался скрыться от Хана, опуская голову ниже, однако решение было не лучшим: несколько тяжелых слез сорвалось с его век на щеки Чана; волна паники прокатилась по сердцу, и Феликс принялся судорожно стирать влагу с неподвижного лица. — Я в порядке, — быстро говорит, стараясь скрыть факт забившегося носа и льющихся по тонкой коже ручейков. Он не знал вовсе, кому говорил это: себе, Джисону, Чану или Хенджину, который больше никогда его не услышит. — Быть не в порядке тоже нормально, — Джисон сжимает его руку в своей, бегло обнимая за плечи. Ли Феликс был лодкой из тонкого дерева; она неизбежно тонула в шторме посреди открытого океана. Он хотел спрятаться, хотел скрыть от всех свои чувства и нахлынувшие эмоции, потому что не хотел добавлять больше проблем. Он знал, что вокруг них скопилось и так много мрака и необузданной боли; ему было страшно стать обузой в их шатком домике на колесах. Однако Джисон позволял. Он держал его за руку и не смел отпустить ни на миг. — Ребята, все в машину, — Чанбин снова переключается на команды. — Сынмин, тебе нужно особое приглашение? Нам нельзя медлить, ты же понимаешь это... Он кидает на Кима холодный взгляд: младший стоял в нескольких шагах от него и не двигался. Точно статуя изо льда. Бледный, напуганный, ничего вокруг не осознающий. — Сынмин? — мгновение; мир Чанбина дает трещину, когда он видит, как по ладони чужой каплями стекает мутная кровь. — Ты ранен? Беспокойство, вдруг пронзившее его каменное, но чуткое сердце, сотрясло сознание. Он швыряет ключи куда-то на приборную панель, забывает о них, отбрасывает все заботы на другой план. Перед ним был человек, которого он поклялся защищать. По его руке текла кровь, и так не должно было быть. — Покажи мне, — Со просит чутко, негромко, осыпаясь в приступе мимолетного страха. Он хватает Сынмина за руку, смотрит на порванную на рукаве куртку: на ней виднелись очертания влаги и рваные края. Отдаленное осознание врезалось в голову. Болезненный удар сравнимый с пулей. Паника пробирает до самых костей, и как бы часто Чанбин ни был тем, кто выигрывал в их бою, сейчас она была намного сильнее его контроля. Он грубо закатывает чужой рукав, проезжаясь тканью по бледной, украшенной узорами кровоподтеков коже. — Мне жаль, — Сынмин шепчет почти неслышно; его голос кажется едва различимым ветром в голове. На светлой мягкой коже, которую Чанбин сжимал тяжелой хваткой, проступил синяком и темной кровью рваный укус неровных клыков.