Шесть тысяч миль

Мир. Существование. Порабощение вечности человеческой души в кандалы из войн, эпидемий и непрекращающегося сражения за жизнь. За последнюю каплю воды. За последний кусочек земли. Люди перерезали друг другу горло за ископаемые и ресурсы; убивали друг друга за моря и торговые пути. Они строили машины, что открывали путь в космос и под воду; человечество закопало себя в кокон из мусора и отходов своей жизнедеятельности. Глобальное потепление уничтожало поля и реки; лишало шанса на новый день без мыслей, как его прожить. Возможно, Бог ошибся, променяв динозавров на человека. Возможно, человек — ошибка эволюции. Человек, рожденный хищником, убийцей; воспитан и выращен, как грамотный киллер иных умов и предрассудков. Выживал сильнейший. Погибал слабейший. Но так не должно было быть в мире, который человек назвал разумным. Поэтому, возможно, уничтожение было человеческой судьбой. Возможно, так и должно было произойти. Человек не был вечным. Вечным было только солнце. Солнце, что заставило открыть глаза. Бан Чан резко отвернулся. Подстава в виде удара по сонным глазам ярким лучом закатного солнца показалась ему несправедливой. Виски сжимает звенящая боль, быстрый пульс, однако все за мгновение уходит: он видит только плывущую в воздухе пыль. Она на свету показалась мужчине самоцветом, переливающимся белым и серебряным. От каждого вздоха пылинки разбегались, прыгали по пространству и светились. Чан попытался сжать челюсть, дабы прийти в себя и хоть что-то осознать, однако это действие быстро аукнулось ему резкой болью в шее и голове. Точно разряд тока. Однако, нечего таить: боль, ударившая в тело, привела в чувство. Вокруг было пусто, тихо: полицейский находился в небольшом домике из дерева и фанерных досок. Он казался не таким большим, но достаточно просторным, с кроватью, на которой он, собственно, лежал, а главное — буржуйкой в другом углу, из-за которой воздух пронимался волнами тепла. Чан понятия не имел, как здесь оказался. Стоило, наверное, вовсе начать с того, что он не знал, где находился. Окно. Окно многое могло ему рассказать. Парень, сквозь щемящую боль в спине, что заставляет ощущать себя на много лет старше, садится на мягкой, закиданной покрывалами кровати. Окно пыльное, в белых брызгах. Через заляпанное стекло мало чего можно разглядеть, да Чан все равно щурит глаза и осматривает все вокруг. И вдруг он увидел море. Причал. Обилие белых яхт и тонкий слой инея на деревянном мостике. Он был в Чханвоне; не знал, как понял это, но знал, что был прав. Теперь тишина казалась пугающей: никого вокруг не видно. Футболка липла к телу; Чан нашел свои берцы у кровати, тут же обувая на болящие ноги. Он почти ничего не помнил, все в голове превратилось в липкий гной, что из ран сочился и отравлял его. Неумолимый холод скользнул по голым напряженным рукам. Потемневшие глаза взглянули на пирс: он покрылся холодной морской водой и слоем тонкого льда. Хенджин обернулся на него: он щурил глаза от ветра, но все равно улыбнулся Чану, по-доброму рассмеявшись. Это было ненастоящим. Хенджин погиб. — Проснулся? — полицейский напряженно кидает взгляд в сторону. Это был Чанбин. А в руке его была крепкая сигарета. Дым плелся в воздух: он тоже отравлял его. Все в этом мире отравляло его. Со не получил ни слова в ответ; только дыхание тяжелое. Черные глаза опустились в землю, а сигарета снова к губам прильнула. Она была единственной, кого он мог поцеловать. — Что произошло? — Чан боится в глубине услышать, что все было настоящим. Даже когда он знал, что все взаправду было таковым. — Что последнее ты помнишь? Бан не хотел признавать, что вспомнил почти все. Что все еще перед глазами видел взрыв, что чувствовал, как он оглушает его. Он боялся услышать от Чанбина, что кто-то пострадал, что они потеряли слишком многих, чтобы продолжать нести в себе надежду. — Сколько я спал? — решает вопрос задать вместо всего. Со дернул кончиком губы: — Всего лишь три часа. Мгновение ушло старшему на пользу: он мог выдохнуть без страха, что в бессознательном состоянии провел множество часов, после которых счет пошел на дни. Он боялся, что все потеряло свой смысл. Но разве действительно не потеряло? — Чан, — парень опускает глаза на Со и в них тоску видит безграничную. — Мне жаль. Правда. Бан спешно отворачивается, кивая резко. Он должен был что-то ответить, что-то показать, кроме как потерянности в проходящем миге. Мир давил на него несокрушимыми небесами, он в море захлебывался. Жгущие от солнца глаза вновь тянутся к причалу: тот пуст. На нем не было Хенджина, на нем не могло быть его. Ноги ослабевают, а Чан даже не знает, как тому противиться. Спина в тонкой футболке потеет, он съезжает по дверному косяку к крыльцу, падает на него, длинными пальцами царапает холодное дерево. Он старательно напрягает горло, глотая слезы, а они все скапливаются в глазах и скапливаются, как снег; холодные, ожоги на коже оставляют. Чанбин не смотрит. Он был слишком суровым для слез, однако слишком добродушным, чтобы кого-то осуждать. И, вопреки тому, Чан боялся его слов и его взгляда. Поэтому отворачивался. Поэтому быстро и панически стирал их со своих щек, но настолько бестолково, что боль снова прокатилась жестокими лезвиями по дну сердца. Она царапала без жалости, рвала его на куски, заставляя не ощущать холода, которым они были окружены. Оцепенение. Оно было его кандалами и жгутами, что перекрывали доступ к кислороду. Оно было его ловушкой. А все сводилось к одному: Хенджина не стало.

***

Чонин видел море: оно жило в его груди, оно плескалось в венах. Думалось: так было со всеми, кто жил в прибрежье, или он просто был пустым? Может быть, просто море забрало его душу и похоронило, точно клад давних пиратских кораблей. Воздух пах солью. Пах, как дома, пускай до того было несколько десятков километров. Это все равно было ближе, чем в каждый предыдущий день. В детстве ему говорили, что он вырастет и все наладится. Воспитатели поучали и говорили не печалиться. Говорили, что с возрастом все пройдет. Но море по-прежнему забирало его. Оно забирало все, что он любил. И в этом была только его вина. Костяшки приземляются на край пластиковой белой двери. Ян знал, что она не заперта, но знал, что его внутри не ждали. Пустота была его монстром-перевертышем, которому не нужно было полнолуние, чтобы превратиться в чудовище и убежать подальше. Он не хотел никого ранить, однако восемь миллиардов человек очень хотели бы поспорить. Ему не отвечают. Мысленно прогоняют. Чонин слышал треск огня — так сгорали мосты, выстроенные между ними, и пускай химик умел лишь разрушать, он пытался броситься в огонь, дабы только потушить его. Его выпрут за эту белую дверь, ему не дадут шанса войти и что-то исправить, а рука в бинте загрязнившемся все равно на ручку нажимала. Он приносил с собой холода и ветер, приносил с собой разруху. На месте, где он ступал, земля шла трещинами, в глубине порождая землетрясения. Только один человек на планете мог остановить силу его немой ненастоящей магии. Только один человек был способен превратить его в лекарство. Сынмин сидел к двери спиной на дальнем кресле, что располагалось ближе к грязному треснутому посередине окну. Он был его человеком, был тем единственным, кому хотелось доверить все секреты и пообещать спасти, чего бы это не стоило. — Уходи, — голос старшего привычно хриплый. — Кем бы ты не был. Я не хочу кого-то ранить или заразить. Это была вина Чонина. Он сотворил это с ним. Это он сломал его. Одного из миллиардов. Чонин не вырос. Он остался заплаканным ребенком с соплями по всему лицу, которого когда-то бросили родители по неизвестной ему причине. Он знал их имена, он помнил их лица, но они были искажены фантазией и детскими воспоминаниями. Они могли быть ненастоящими. Но это не меняло факта, что единственные близкие люди в его жизни бросили его. Они стали его примером из разряда «как делать не надо», по которому Ян шел всю свою жизнь, а значит, он никогда не бросит никого, кого по стечению обстоятельств встретил однажды в магазине в Тэгу. Он никогда не бросит Сынмина, даже если тот пустит пулю в его лоб. Даже если он заслужил. Шаг. Второй. Пол под широкой подошвой коричневых ботинок скрипел. Чонин хотел верить, что его путь от той двери к разбитому окну был путем к искуплению. Холодная рука касается Кимового плеча; пальцы дрожат, а он ими сжимает ткань куртки цвета хаки. Он боится заглянуть в те глаза, в которых нашел свет, способный вывести из путающейся меж органами тьмы, всепоглощающей. Яну кажется, если он правда посмотрит в них, заплачет и больше никогда не сможет остановиться. Казалось, что он нигде и никогда не найдет утешения, и сколько бы времени не прошло после Сынминовой смерти — день или двадцать лет — Чонин продолжит плакать. Потому что он погубил всех. Родителей Джисона, сестру Сынмина, маму Феликса, Хенджина. Он погубил и Сынмина тоже. — Тебя это вообще в первую очередь касается, — бурчит Ким, сжимая зубы. Он не злился. Просто пытался держать себя в руках. Это было опасно — Сынмин знал. Сымун тоже сказала ему это перед своей смертью, но он держал ее в своих руках, и ему было плевать на все. Так же, наверное, было и Чонину. Он всего лишь глазами прозрачными, как магический шар, смотрел в окно. А после, отпустив плечо чужое, на колени опустился, пыль с пола на и без того грязную одежду собирая. Он бы простоял на коленях вечность, прощения прося, задыхаясь. Он бы не подумал подняться, он бы не смог найти сил в погибающей вместе со старшим душе. Поэтому он просто положил руки на его острые колени, пряча в них лицо. Просто чувствовал, как Сынмин коснулся его волос, как зарылся в них пальцами, как нежно опустился к затылку, как побоялся касаться кожи на шее. Он чувствовал, как старший боялся касаться его в страхе заражения. Чонин не мог заразиться. Это было его наказанием. — Это моя вина, — шепчет, дрожа. Программист его боль подушечками пальцев впитывал. — Нет, — тишина, — не твоя. Это лишь стечение обстоятельств. — Нет, ты не понимаешь. — Так расскажи мне, — просит совсем тихо. Точно нуждаясь в словах, Сынмин знал, что Чонин поймет его. — Расскажи мне все. Он хотел послушать. Хотел узнать все, чем жил младший жизнь раньше, но не потому, что Чанбина заподозрил в правоте, а потому, что знал, что у него было мало времени. Он хотел потратить его с пользой. Ждать смерти, точно ждать опаздывающий автобус поздним вечером летом: ты знаешь, что он скоро придет, но при этом совсем того не хочешь — вечер ведь слишком красивый. Но смерть придет за ним, и он будет обязан опуститься перед ней на колени, голову ложа на плаху. Парень надеялся, Чонин не будет видеть этого. — Я люблю тебя. Это было всем, что хотел бы сказать младший Сынмину. Всем, что было в его голове, что пульсировало и гналось по венам. Это было единственным, что заставляло дышать. Это было единственным, что заставило старшего улыбнуться. И он знал, что это, возможно, его последняя улыбка. — Я тоже люблю тебя, Чонин, — не находит смысла скрывать. Сердце бьется на осколки. Только Чонин мог собрать их воедино. — И мне жаль, что я встретил тебя так поздно. Кажется, он хотел заплакать, но не смог. Все исчерпалось. И это не было тем, что он бы хотел оставить Яну напоследок, даже пускай не мог поцеловать его губы, не мог обнять крепче, чем могли обнимать друг друга «друзья», какими были они в глазах других. Он мог только наклонится вперед, оставить невесомый поцелуй на его макушке. Мог только впитать в себя его запах, мог в нем умереть. Это было бы лучшей смертью.

***

Феликс хотел бы стать птицей. Он бы мог не бояться апокалипсиса и мертвецов, он бы мог одиноко летать в сером небе и покорять темноту. Он бы хотел быть совой, но летать так и не научился, а когда почти сорвался вниз с причала, ощутил это на себе. За воротник хватают. Грубо, почти больно, но вряд ли, как ему думалось, что-то могло быть больнее, чем то, что держалось в груди. — Хватит, Феликс, — Джисон слишком легко держит его в своих руках, будто Ли был призраком. — Стресс и так адреналин, а ты еще больше себе его гонишь? Он снова прыгал, на этот раз по балкам над мертвым осенним морем. Он был бы счастлив увидеть море, он бы смеялся громче прибывающих к берегу волн, но теперь океан казался таким страшным. Как детский кошмар. Только больше юноше не было к кому прибежать в комнату с просьбой утешить. Он больше не был ребенком. — Прости. Джисон сжался: не хотел он вызывать у младшего чувство вины; сам с ним жил каждый день, утро и вечер. Не хотел этого и врагу. Ли Феликс был слишком юным, чтобы нести этот груз на хрупких плечах. — Все хорошо, — хмурится. — Просто… я не хочу, чтобы ты сорвался в воду и слег с температурой сорок. Скаут с силой закусил губу, ведь при любом упоминании о какой-либо болезни его сердце жалило так больно, что хотелось кричать. — Хен, — Хан хотел было уйти, но вовремя остановился. — Что будет с Сынмин-хеном? Он умрет. Биолог подавился воздухом и издал короткий вздох. Горло обожгла ложь. Она застряла в нем комом и норовила удушить. Он знал, что его лучший друг — Чонин — последний на Земле человек, который мог бы понять его, чувствовал к Ким Сынмину нечто особенное, чего сам Хан познать не смог. И он был тем, кто обрек любовь своего лучшего друга на смерть с самого начала. Возможно, не встретись они в Тэгу, не спаси их Чан, всего можно было избежать: Хенджин был бы жив, Сынмин — здоров. — Только не надо, пожалуйста, лжи во благо, я не ребенок, Джис… — В том-то и дело, Феликс, что я хотел бы, чтобы ты еще побыл ребенком, — настойчивый голос прозвучал в шуме моря, как тревожный удар в колокол. — Я знаю, что жизнь заставила тебя забыть о простых юношеских забавах и легкостях из-за того, что произошло с этим миром, но ты не должен так рано взрослеть. Не должен был. Я не хочу, чтобы ты сталкивался со смертями и видел, как уходят люди, как они мучаются от вируса и других болезней, что истощают их, пока не заводят в гроб. Я не хочу врать тебе, потому что в этом нет никакого смысла. Ты и так все знаешь. Ты и так все поймешь. Мне жаль, что из-за вируса ты обречен на познание худшего, мне жаль, что ты стал наблюдателем того, как чья-то жизнь ломается от потерь, — Джисон, что было сил, зажмурил глаза. Он сливался с морем и в этот раз позорно в нем тонул. — Сынмин болен, — он отрывается. — У него аутоиммунный тиреоидит, и он умрет. За три дня; может быть, меньше, но не больше. Феликс знал. Это разбило Джисону сердце, которое держалось из последних сил с надеждой, что им удастся добраться до конца их пути. Но они потеряют двоих. Ветер из волнистой глади заставил пошатнуться на месте, и старший словил себя на потери координации. Колени мелко дрожали. — Я бы хотел уметь менять человеческую судьбу, хотел бы иметь способность делать людей счастливыми. Но это не избавит их от проблем. Мне жаль, — он закрывает глаза, погружая себя в темноту. — Мне жаль, потому что Сынмин важен для каждого из нас, и плевать, что мы знакомы неделю; Сынмин важен для Чонина, и когда его не станет, это сломает его, а значит сломает и меня. Сынмин важен для него и, фу, нельзя в чужую жизнь лезть, но, черт меня подери, я бы сделал все, чтобы спасти его, потому что он значит слишком много для Чонина. Но я не могу, — слабость одолевает все тело. Хан садится на корточки, ладони прижимает к глазам, точно хотел бы выдавить. Он ощущает себя самым слабым существом на планете, что защиты искало в страхе смерти, но смерть была его вторым именем. — Ведь знаешь, Чонин — мой лучший друг. Я буду до конца своих дней благодарен ему за то, что он просто выжил, что был рядом со мной. Когда я вернулся за ним в Пусан, когда я нашел свою семью мертвой и он остался последним человеком, который был рядом, я все время делал вид, что я старше, а значит должен опекать его, пока не понял, что все это время Чонин опекал меня, а не наоборот. Я злился на него, я ненавидел его за все часы, что мы провели в молчанке, я проклинал его и отстранялся, но потом все равно понял, что он, его компания вокруг меня — это единственное, что не дало мне прострелить себе башку, — сбитый смех, на холоде теряющийся в дрожи; Джисон кажется сумасшедшим, ищущим в воспоминаниях момент, когда он неотвратимо стал таким. — Я бы пошел на кладбище, лег на землю рядом с могилами мамы, отца и маленького брата и пальнул бы себе в лоб даже не думая. Причина, по которой я этого не сделал — Чонин. А сейчас, — кулаки сжимает до боли в белеющих костяшках, — человек, которого он любит, умирает. И это моя вина. Феликс неуверенно мялся на месте. Его голова, пускай, казалось, распухла от слез и побаливала глупо в затылке, быстро соображала. Он не умел читать мысли, не знал, как читать язык тела; он был отстранен от мира последние месяцы, но вдруг кривое зеркало, что ему иное измерение создало, треснуло. Он беспрепятственно смог взглянуть на Джисона и словить его покрасневшие от давления глаза: в них были черные дыры; в них секреты казались страшнее, чем было пугающее плещущееся вокруг море. Феликс чувствовал его. Феликс видел его насквозь. Но он не боялся. И не ненавидел. — Я слабак, — признание звучит сжатым всхлипом. — Это все моя вина, только моя, больше никто в этом не виноват. Человек умрет, но не его идеи, — кривится. — А с моими идеями умерло все человечество. — Это был ты, — Хан насилу различает слова чужие. — Чанбин был прав. — Понятия не имею, что там говорил Чанбин, но судя по опыту, он всегда прав. — Он сказал мне и Сынмину, что вы с Чонином создали вирус в лаборатории, что это были вы. Джисон, наверное, выглядел невероятно нелепо, взглянув снизу вверх на Ли с приподнятой бровью. Наверное, он был в его глазах ничтожеством, тем, кто обрек всю его жизнь на непрерывные страдания. Хан Джисон был монстром под его кроватью, который хватал за щиколотки и утаскивал за собой в слои пыли и забытых страшных воспоминаний. От монстра под кроватью Феликс убегал к маме в комнату, залезал под ее одеяло и жался ближе к ее спине. Хан Джисон был монстром в шкафу, которого могла прогнать только мама, резко распахивающая дверцы и пугающая темноту лучезарной улыбкой. Хан Джисон был монстром, который убил его маму. Одно резкое движение: в руках Ли оказывается заряженный пистолет, что был его рук больше в несколько раз. Джисон тихо сглотнул. Его руки, которые он совсем не контролировал, поднялись в мирном жесте. Он не знал, зачем сделал это, медленно вставая на ровные слабые ноги. Биолог вдруг осознал, что не боялся: в его голове мелькнул только один образ. Чонин. Если Феликс нажмет на курок, совершит небесное правосудие, Ян останется один. Не станет его, не станет Сынмина. Все оборвется на пуле, что встретиться с его разбитым сердцем. А младший смотрел на него, на каменное лицо, затянутое тенью, с усталыми пустыми глазами. Они были пугающими, пугающе-пустыми. Они в пасмурном свете казались черными, лишь на свету прояснялись. Они чистыми были, как хрусталь, и красными, как драгоценный рубин. И Ли знал, что пули не способны их расколоть; но его пуля сможет. В его пуле было слишком много боли. Губы задрожали. Все должно было быть не так. Он уронил пистолет: тот с треском ударился о каменную дорожку причала. Шаг. Феликс врезался в чужую грудь, руки смыкая на напряженной спине. И Джисон словил его, Джисон прижал его к себе. — Мне жаль, — шепчет в густые черные локоны. — Мне очень жаль, Феликс. Хан Джисон подарит Ли Феликсу детство, которое украл. Он сделает все, чтобы отделить его от мира, который уничтожил и превратил в игру на выживание, из которой никто не выйдет победителем. Его вине не было искупления. Ему не было прощения. Но Ли Феликс простил его.

***

— Нам нужно ехать на поиски бензина. Чанбин обернулся на голос Чана, что сразу после высказанной мысли прочистил горло. Со попытался смерить его как можно более мягким взглядом, однако он не был до конца уверен, что у него получилось. Летчик отбросил гладкий камень, минуту назад валявшийся во влажном песке на берегу, и повернулся к старшему всем туловищем. — Ты не должен уже гнаться и делать все, тебе нужно время и я знаю это, и знаю, что времени нужно много. Возможно, вечность. — Кого ты потерял? — резкая смена темы заставила младшего незаметно пошатнуться, утопая ногами в песчаных волнах. — Кто был твоим тем самым человеком? И что тебе удалось сделать, чтобы забыть об этом? — Забыть? — военный нехотя засмеялся; всего лишь защитная реакция. — Факт их потери невозможно забыть. Со присаживается на крыльцо. Доски скрипят под весом, влажные и холодные, как море, которое им придется переплыть ради самолета, что был там — совсем в другом измерении. Бан устало падает рядом; он не до конца помнил, как и когда перестал плакать, но слезы чудом остановились. Он с силой запер их внутри. — Человеком, которого я потерял, была моя жена, — в руках Чанбина снова оказывается сигарета: он вытянул ее из рукава большой куртки. — Она была старшей сестрой Сынмина. Мгновение. Чан только спустя несколько секунд осознал сказанные младшим слова. Он и Сынмин были связаны — этот факт был известен с самой первой их встречи в пункте помощи, но никто и предполагать не мог, что их связь была по крепче простого дружеского знакомства в хаосе возникшей эпидемии. — Меня не было рядом, когда она умерла, — вдыхает терпкий дым. — У нее было то же заболевание, что и у него — это семейное. Я… Я летал на забитом боеприпасами истребителе, когда ее время истекало, и у меня не осталось ни секунды попрощаться. Ее душу похоронил Сынмин. Сам. Он пережил это все в одиночестве, и каким бы крутым он не казался со стороны, он не мог дышать без Сымун. А когда она умерла… — фраза на языке остается незаконченной. Воздух пронимается запахом крепкого дыма сигар, который переворачивает все внутри; но Чану тоже хочется, пускай он держался от такого подальше. — Вот такая у меня история. Чанбин проводит рукой по уставшему лицу, сжимает переносицу и смотрит в море. Оно всегда казалось ему беспокойным, и теперь он понимает, почему: море унесло в себе столько смертей. Как оно с ними смирилось? — Мне жаль, что ты потерял ее, — Бан находит в себе силы отвлечься. Он считает это весьма смешным и нелепым — отвлекаться от своего горя, слушая чужое. Может быть, он искал оправдание. Может быть, искал «кому-то хуже, чем мне». — А мне жаль, что ты потерял Хенджина, — на миг между ними залегает тишина; она не ощущалась тяжело на легких, она лишь стала новым вдохом. — Но мне кажется, они бы не хотели, чтобы мы вот так сидели и просто думали о том, что все должно было быть не так, вместо того, чтобы спасаться. Особенно Хенджин. Ведь Хенджин пожертвовал собой, чтобы они были теми, кто выбрался. Чан поник, медленно головой закивав. Все валилось из его рук: он не смог уберечь команду, не смог привести их всех к спасению. Сынмин умирал. Сынмин не доберется до Аляски. Его заберет с собой море. — Поэтому сегодня не тот день, когда мы будем сидеть сложа руки, — старший решительно поднимается, игнорируя потемневший в глазах мир. У него был его собственный. И он сохранит его ради Хенджина. — Сынмин точно не одобрит, а он тут заводила. — Ты прав, — Со чувствует, как всплеск боли в груди превращается в смех; он давится сигаретным дымом, быстро откашливаясь. — Сейчас пройдет двадцать минут, он выйдет и, как ни в чем не бывало, продолжит устраивать нам вырванные годы. — Не говори, что ты не будешь этому рад. Чанбин, пожав плечами, на минуту замолчал. Он не привык быть с кем-то искренним, особенно, если дело касалось Ким Сынмина — самой надоедливой занозе под ногтем, которую никто не может достать. — Буду, — признается самому себе. — Он мой названный брат, а я его, так что надоедать друг другу — это даже больше обязанность, нежели привычка. Чанбин будет язвить ему, будет пожирать его мозги, как это делал вирус. Сынмин был программистом — его задачей было бороться с вирусами, но неужели в этот раз он проиграет? — Нам нужно найти для яхты бензин, — полицейский прикусывает губу. — Ты смотрел какую-то из них? Со тыкнул пальцем на пирс: недалеко от него была пришвартована небольшая яхта с красивым названием «Xavier». — Эта рабочая и одна из новых, топливо есть, но очень мало. Нам нужно… — щекой дернул, — литров сто пятьдесят. — Сколько? — Бан пугается сам себя, слишком громко высказав свой неукротимый шок. Ему казалось, что вокруг нельзя найти и ста литров топлива. — Много, знаю. Ты поедешь с Чонином, если нам удастся оторвать его от Сынмина, а я возьму Феликса. Джисона оставим тут, пускай… — Со нахмурился собственной мысли о том, что еще с утра он называл Хана подозрительным, а сейчас он уже пытался оставить его приглядывать за названным братом. — Пускай за Сынмином присматривает. — Ладно?.. — голос звучит вопросительно, однако Бан слишком уверенно кивает. Цель была огромной, почти недосягаемой, но он старался напоминать себе, что еще две недели назад он и подумать не мог, что дойти до Чханвона было реальным. — Тогда я… к Чонину. Вставать и делать, вставать и делать, вставать и делать — эту фразу снова и снова мог повторять Хенджин, когда уставал на работе и пытался отвлечься. Он любил рисовать в маленьких блокнотах и печь кексы со сладкими начинками. Прямо сейчас Чан повторял и себе: вставать и делать, даже когда тело не могло двигаться. Это был не конец. Даже когда под ногами открывалась бесконечная пропасть с лавой бурлящей, как закипающая кровь, по ту сторону раскола все еще была земля. Ему просто нужно было взлететь. Ему просто нужно было заставить себя взлететь. Дверь открылась прямо перед его носом; Бан за секунду успел отшатнуться назад, чтобы не словить пластиковый ободок своим носом. — Боже, — голос Сынмина разошелся по пристани благим матом. — Вырубите солнце, какого хрена оно такое яркое? — У тебя чувствительность к свету, — Чонин медленно выходит из-за его спины, смотрит на ничего не понимающего Чана. — Первая стадия развития вируса. — О, — загорается кривой улыбкой, — так может у меня просто бешенство? Когда начнется гидрофобия? — Когда я брошу тебя в воду с пирса, — бурчание Чанбина, намеренно задевшего Кима плечом, вдруг действительно подняло настроение. Сынмин ухмыльнулся, прикрывая глаза, но мысленно осознал, что рад подобным выходкам старшего. Они напоминали время, когда все было хорошо. — Я готов, — раскинул он руки, призывая Со выбросить его в дикую волну. — Обязательно, но потом. У нас есть важное дело, и все мы знаем, какое, — Со поглубже сунул руки в карманы и осмотрелся вокруг в поиске Джисона с Феликсом. — Нам нужно очень много дизеля, и этот дизель нужно найти в ближайшее время, максимум до завтрашнего полудня. Чонин, ты поедешь с Чаном, я возьму Феликса. — А я? — Сынмин встрял. Со картинно закатил глаза, пускай его сердце мелко билось от страха и переживания прямо сейчас сдаться и сказать Киму о том, что он бесконечно боялся за его жизнь, поэтому был готов бросить все и молить Бога о пощаде. — А ты сиди и не бегай никуда, — и он выбирает отстраниться. Ким выгибает брови, надменно складывая губы бантиком: весь его вид передавал точное недовольство. — Я оставляю с тобой Джисона, если бы только… найти его хотя бы. — До заката остался час, — Ким мямлит, хмурясь. Он встряхивает головой, ловя глазами мелкие предметы, чтобы успокоить назревающее беспокойство: его речь стала менее внятной. — Поезжайте. Парень оборачивается к Чонину, который пальцами цепляется за его холодную руку. Сынмин потерял перчатки в темном приключении, а сейчас, сжав чужую руку, он почувствовал в ней мягкую ткань. — Надень, — Ян просит. — Тебе будет очень холодно. Слова были предупреждением, о котором Сынмин знал. Он посмотрел на черные перчатки в своих руках и сдался, лишь бы на миг успокоить младшего в момент, когда все вокруг решилось без их участия. Натянул те на ладони и уверенно кивнул, показывая утепленные вмиг ручки. — Готово. — Мы скоро вернемся, — Чан вполголоса другим говорит, когда Ян ступает на шаг ближе к нему. — Держи, — Со вдруг бросает в его сторону небольшую связку ключей с брелком в виде крошечной панды с веткой бамбука. — Я нашел на выходе с пирса рабочий пикап. Поезжайте на нем. Бан кивает в знак согласия. Холодный металл ключа отзывается в горячей руке, когда он сжимает тот меж пальцами, неспешными шагами уходя прочь. Чонин за ним бредет, мимо воли кинув взгляд через плечо: он снова посмотрел на Сынмина, точно боялся, что тот может, как мираж, рассеяться после захода солнца. Но, как и прежде, Ким оставался реальным. И он смотрел ему вслед глазами, полными улыбки, что в груди отзывалась неровным боем сердца. Чонин любил его. Он любил человека, который неотвратимо умрет. И в его смерти будет виноват только он сам. Дверца черного пикапа слабо скрипит, когда химик захлопывает ее за собой. Сидения холодные, мурашки по бедрам пускают и заставляют пониже натянуть рукава. Он отдал перчатки Сынмину, и, вопреки холоду, все равно не пожалел. Он бы всю свою одежду ему отдал, чтобы согреть в ознобе, он бы остался нагим, стоя босиком в грудах ледяного снега. Чонину не было бы страшно замерзнуть. Он был готов обменять свою жизнь на жизнь Кима, но это было невозможно. Машина слабо дернулась назад, тяжело едя от давно никем не заводимого мотора: тот гудел и работал на износ, отдаваясь в корпусе пикапа крупной дрожью. Подогрев сидений, как и печка, вышли из строя, на что Бан грустно нахмурился. Он не чувствовал холода; кажется, его тело атрофировалось и двигалось лишь от дивных проводков, но не по его желанию. Солнце касалось горизонта, с каждым таким закатом приближая к ним зиму. Хенджин этой зимы не увидит. Чан сжал руль. Он трещал под его пальцами: пластик холодный будто лопался. Если ему удастся выбраться и дойти до конца намеченного пути, если небеса подарят ему шанс прожить эту жизнь долгими летами, он пронесет сквозь себя память о Хване без шанса когда-либо его отпустить. Хенджин был простым, Хенджин был мечтательным; был, как туман ранним летом, но Хенджин ненавидел лето за его жару. Хенджин умер в огне. — Чан, стой! — голос Чонина ударил в голову оглушительным колоколом, вынуждая рефлекторно вжать ногу в тормоз и сцепление. Младший по инерции падает вперед туловищем, ударяясь с силой головой о приборную панель. Болезненный стон сам собой вылетает из горла, и Чонин на торможении снова падает к спинке, сжимая пальцы на пострадавшей переносице. Это была собака. Всего лишь собака, выбежавшая на дорогу. Чан шумно дышит, прикрывая глаза и пытается прийти в себя. — Ты в порядке? — Ян на вопрос кивает, отнимая руку от лица с надеждой, что его нос не превратился в кровавое месиво. — Дышать можешь? Ян медленно постарался сделать вдох через нос. Небольшая боль да и только, оттого он кивает, быстро опуская козырек, где надеялся найти зеркало; на него в ответ посмотрели покрасневшие, порабощенные болью и усталостью глаза. На переносице краснела рана, однако в целом парень остался цел. Все, включая собаку, отделались легким испугом. — Все хорошо, можем ехать, — парень говорит смято, массируя хрящик. — Да… — полицейский опускает руку на коробку передач, сжимая, — Вернемся и Хе… «… и Хенджин обработает рану». Он больше не сможет обработать их раны, не сможет наложить швы и надеть закрепляющую шину на поврежденные мышцы. Чан закашлялся, чувствуя, как его легкие сжимаются. — Ты умеешь водить? — кидает он потерянный взгляд на Чонина. — Да, а что? — Садись за руль, — мужчина дергает ручку двери. — Со мной небезопасно. Точно не сейчас. Чонин, привыкнув к жизни приличия и моральных рамок, уже открыл рот для того, чтобы убедить Чана в обратном и сказать, что все в порядке, однако, двинув мышцами лица и снова ощутив тягучую боль, он осознал, что, вообще-то, лучше ему промолчать. Выхода не было: он распахнул рывком дверцу и, обогнув капот, сел за руль. Джисон редко давал ему садиться за руль, да и сам химик предпочитал в любой дороге любоваться заученным на память видом из окна, но прямо сейчас приходилось наскоро вспоминать все азы вождения. Мотор снова загудел, ручка коробки передач сдвинулась вперед на первую скорость. Им нужно было найти заправку, канистры и желательно какую-то провизию, которой в море, на самом-то деле, не будет. Они миновали перекрестки, проезжали пустые дороги, оставляя после себя след сухих лысых шин. Чханвон был большим городом, красивым и по-своему простым: в нем обитал дух морской, повелитель штормов. Все вокруг — дома, длинные широкие переулки — так напоминало Чонину о доме. Доме, который он потерял в хаосе и катастрофах; Пусан был укрыт пеплом взрывов и разрушенных домов, жизнь в нем умерла раньше, чем в других городах. Он похоронил свой дом глубоко в сердце, латая кровоточащие мышцы старыми бинтами и чистой серой тканью, лишь бы то билось, лишь бы сохранило на дольше воспоминания о днях, когда в его королевстве царил мир. И мир тот был живым. Руль наклоняется по оси вправо, легко крутится на повороте, когда карие слезящиеся от усталости глаза замечают высокий экран с погашенными циферблатами — когда-то давно здесь мелькали цены на топливо и газ. Чан, выходя из пикапа, хмурится в опаске, что они ничего здесь не найдут, грозясь навсегда застрять здесь без топлива и возможности добраться до Вейхая. Дверцы хлопают, Бан следит взглядом за младшим, который подходит к первой бензоколонке. Им нужна была канистра, чтобы заправить бак пикапа, откуда дизель всегда можно слить. Эта мысль породила в голове следующую: возможно, они смогут найти немного топлива во всех оставшихся в городе машинах. Это заберет у них вдвое больше времени, однако в момент, когда ничего другого не оставалось, приходилось мириться. Магазин при заправке, к которому вела прежде красивая зеленая арка, зиял разбитыми окнами. Множество товаров были раскрадены убегающими людьми и мародерами, прилавки частично обвалились. Казалось бы, здесь ничего не найти, только духи прошлого витают между полочек да ищут свое утешение в выживших, забревших в прибережную даль, однако… даже их зов Чану не услышать. Он доходит до последнего стеллажа, осматриваясь лениво, когда вдруг загорается: в углу он замечает крохотную полочку с красными плоскими канистрами. Это было победой. — Чонин! — старается позвать не слишком громко. — Я нашел канистры! Бан старается взять за раз сразу несколько, умещая в каждой руке по два контейнера. Шагая по разбитому стеклу, что панорамных окон и дверей посыпалось, он мерял путь к выходу, где Чонин, должно быть, что-то да раздобыл. Небо над ними окрасилось в персиковый, покрылось первыми бледными звездами — россыпью белых веснушек. — Чонин? — полицейский не на шутку пугается, когда не замечает мыловара у машины. В баке торчит заправочный пистолет с зеленой ручкой, все вокруг живет мирной безжизненной тишиной, а от Яна не осталось и следа. — Чонин? — он зовет напугано. Бан максимально тихо опускает железные канистры на шероховатую плитку, принимаясь оглядывать все вокруг. Возможно, ему нельзя было кричать и звать его; возможно, они были в опасности, однако страх вдруг отступил: он нашел Чонина за одной из больших колонок. — Эй, куда ты делся? — выдыхает, оказываясь за чужой спиной. — Напугал меня. Бан обходит парня со стороны, заглядывая в его бледное, как и обычно, лицо. Лишь одно изменилось. Глаза. Глаза его были полны слез. Ян спешно отворачивается, стараясь скрыться от всевидящего старшего. Он массирует пальцами веки, прогоняет слезы и быстро стирает их со щек, прячась в тени заходящего солнца. Чан понятия не имел, что произошло, однако боль, ему неизвестная, откликнулась в груди ответным импульсом. Он не знал, что чувствовал младший, не знал, как ему живется. Но мог представить, узнав от Чанбина о его весьма близких отношениях с Ким Сынмином. Легкие сжались, когда парень попытался что-то сказать. Это было бессмысленно: им не найти утешения в этом мире, который по кусочкам будет забирать у них все дорогое, пока в конце не заберет и их самих. Чан не хотел, чтобы Ян чувствовал себя так. Не хотел, чтобы сердце его разбивалось от каждого удара. Глаза жжет от подступающих в горлу слез: они были как рассыпанное по округе стекло, неким чудом оказавшееся в его легких. Они были его кровью, что лилась в его венах, а когда Чан заметил на бензоколонке небольшой обрывок бумаги, все стало на свои места. «Жду тебя в кафе к концу смены. Я куплю тебе сэндвич. От Хенджина для Кихо». Хенджина. Все зачастую хорошо вплоть до мгновения, когда ты находишь в наименьших мелочах, что в обычное время не кинулись бы в глаза, то, что безвозвратно затянет тебя вниз. Это было просто имя. Имя какого-нибудь работника, возможно, заправщика, что работал здесь раньше. Ему оставили послание, приклеив то на наклейку с рыжим котом; и как ее только ветер раньше не унес прочь в неизведанное небо? Тот Хенджин, которому было адресовано маленькое письмо с нарисованным в конце милым смайлом, наверняка погиб. И их Хенджин, которые спас их жизни, тоже погиб. Они все погибли. Все люди на Земле погибли из-за него. Из-за Чонина. — Это моя вина, — парень сжимается всем телом; скукоживается до вида скелета, крепко прижимая ладони к горячему лицу. — Почему ты говоришь так? Шаг. Ян слышит чужой шаг и делает свой, не позволяя приблизиться. Это был конец, это было его последней каплей; последним, что держало его от падения в пропасть. Это был его конец. Колени ударяются о твердый асфальт, Чонин сгибается пополам, надрывисто вздыхая. Он не хотел быть обузой, не хотел быть проблемой, когда их и так было слишком много. — Чонин, почему ты?.. — слова теряются. Бан вмиг падает напротив младшего, сжимает его плечи и пытается коснуться похолодевших рук. А в ответ лишь рыдания беззвучные, удушливые, ломаные; Чонин разрушался изнутри, как взорванный карточный домик. Боль. Он винил себя в каждой смерти: в смерти тех кого он знал и кого никогда не видел; винил в смерти родителей Джисона и Феликса, в смерти коллег на работе, в смерти Хенджина, без которого Чан потерял смысл; винил себя в том, что заразился Сынмин. Ничего бы не случилось, если бы он не был в тот день на работе. Ничего бы не случилось, если бы он бросил попытки вырастить вирус прежде, чем он превратился в неуправляемое биологическое оружие. Возможно, было бы лучше, если бы мальчик с именем Ян Чонин никогда не рождался. — Это все был я, — громкий плач ударил по сердцу, и Чан до крови закусил губу. Боль, сожаление, страх — он потерял луч света в чистилище из тьмы. — Я виноват в том, что Хенджин погиб, а теперь умрет и Сынмин, пожалуйста, пускай это… все закончится. Паника. Она сжала его горло, перекрыв воздух. Умереть — он должен был умереть раньше, чем все это произошло: тогда бы всех смертей невинных людей можно было избежать. Его должна была сбить машина; он должен был покончить с собой в юности, как только эта мысль впервые проскочила в голове; он должен был умереть от болезни в детстве; он должен умереть в утробе матери, которая отказалась от него, как только его младенческий крик разлетелся по палате. Но он был жив. Он был здесь: вся его жизнь неминуемо приводила именно в этот момент, где он был жив, а все вокруг — мертвы. Может быть, на него не нашлось пули, а судьба человечества была предрешена задолго до его рождения. Его руки стали лишь орудием кого-то, кого глазами видеть было нельзя — все это была высшая цель некоторого божества. Но Боги не спускались на Землю; вину целиком и полностью нес на своих плечах Чонин. И она была ужасающей, она была невыносимой. Он оказался слишком слабым, чтобы не упасть под ее ношей. — Это был я, — Чан даже близко не может понять, о чем говорит младший: ему на миг показалось, что, возможно, Ян просто сошел с ума. — Я создал вирус. Планета не может остановиться от единого человеческого слова. Вселенная не изменится из-за одного обыденного решения. Мир не рухнет, если кто-то из прохожих решит изменить свой привычный путь на работу. Но Чан ощутил, как стремительно его душа отдаляется от поверхности Земли, срываясь в черную рябь изменившейся в его голове Вселенной; все остановилось: планета, его сердце — все. Чонин, должно быть, врал. Это была злая шутка, однако юмористом оказалась только их судьба, что переплелась нитями в одно целое полотно. Оно было забрызгано кровью, оно страдало от ветра и холода, оно не согревало грубую на руках кожу. И когда старший осознал, что пророненные сквозь задыхающиеся всхлипы слова были раскаянием в правде, он ощутил, как пошатывается, теряя равновесие. Человечество было видом амбициозным, разумным, но не далеким. Оно было свидетелем великих целей, что оправдывали методы, и методов, которые не оправдывали цель. Человечество оказывалось на грани исчезновения десятки раз; люди уничтожали друг друга ядерным оружием и химическими атаками; они сжигали друг друга в огне, убивая мир — ту единственную причину их жизни. И прямо сейчас Бан смотрел в лицо человека, который разбито сидел на земле, точно ангел, падший с неба, и на руках которого, по его мнению, была кровь. Кровь миллиардов. — Пожалуйста, — криком, — прошу, я не хотел этого, не хотел, чтобы все было так. Сердце громко откликнулось на плач; Чан вдруг осознал, что верил ему. Ведь хоти Чонин этого, он бы сейчас был совсем не тут, не с ним, не на заброшенной заправке в горах разбитого стекла и металла. Ян Чонин был гением, в чьей-то истории он был злодеем. В детских сказах он был бы примером для того, как делать не надо, в комиксах у него был бы черный костюм с плащом и кровожадная улыбка. В фильмах он был бы сумасшедшим ученым. Но все это было в головах людей, все это было в их руках, что мир перекручивали, ломая ему кости. Чан не знал, оставался ли он все еще человеком. Он знал только одно: в его Вселенной Чонин был его другом. И сердце, что о ребра разбивалось, и душа, что в коробке черепной металась, болезненно врезаясь в несущие стены сознания, желали только одного. — Все в порядке, — Ян знал, что Чан врал ему. И когда он наклонился вперед, становясь перед ним на колени, обхватывая плечи кольцом из теплых рук, химик думал, в его живот упрется дуло пистолета; он думал, все это закончится прямо здесь. Но Чан сказал ему правду. — Чонин, ты ни в чем не виноват. Искра, что зажглась в сердце, не была младшему лекарством, она его не согрела — она его изнутри заживо сожгла. Копания в себе привели его сюда сквозь разрытые катакомбы: он нашел здесь свою могилу, в которой похоронил в ней Хван Хенджина. Он похоронит в ней Ким Сынмина. Он похоронит в ней себя, чтобы больше никто не умирал. И если его жизнь станет ценой жизней других, ему кажется это не столь дорогим. — Я не знаю, ищешь ли ты прощения, Чонин, — старший зарывается пальцами в густые волосы на затылке, прижимает к своему плечу, заглушая чужую боль, но впитывая ее в себя, точно губка, — не знаю, есть ли в этом смысл, но я прощаю тебя, Чонин, в чем бы ты себя не винил. И Хенджин бы тоже простил.

***

Он крутил битую стекляшку в своих руках, рассматривал ее, будто та была порталом в иной мир. Может быть, в нем будет лучше. Ведь в нем не будет его. Чан иногда бросал на него взгляд: наверное, удостовериться хотел, что младший не засадит осколок себе в шею. Однако Чонин, если бы и хотел, не смог бы — накрывшая все тело волной истерика убила его, в руках не оставила ни капли силы. Он ощущал себя ватой, он находился между миром живых и мертвых, изредка чувствуя импульс тока, потерянно блуждающий по его конечностям. Вечерний холод пробирался под куртку, джинсы промокали от асфальта: Чонин так и не встал с земли. Прошло больше получаса, возможно, целая эра; ему с трудом удалось отпустить Чана и заставить себя ровно дышать. Дрожь сковывала слабо плечи; он чувствовал себя невероятно жалким. Их, наверное, заждались. Ян мысленно смеялся, думая, что Чанбин, несомненно, оторвет им головы, если они вернутся слишком поздно. Чонину казалось, уже для всего было слишком поздно. — Как ты? — Бан погрузил в пикап последнюю канистру, размяв руки. Им удалось раздобыть около сорока литров, что полицейскому казалось невероятно удачным. — Ничтожно, — голос хриплый. Чонин роняет стекляшку, руки складывает на коленях, продолжая молчать. Тишина: в ушах звенело. Он потерял надежду на то, что это когда-то закончится. — Нам нужно ехать назад, — Ян на слова кивает. — Но… — и вновь замолкает. Бан закусил губу, впился короткими ногтями в ладонь, тщательно думая, прежде, чем действительно озвучить наматывающую в голове круги мысль. — Чонин, если ты создал вирус, то есть вероятность, что ты можешь создать от него лекарство? Ян рассказал ему все, что произошло в первых месяцах лета: он, вирус, Ли Минхо; после гроза, вспышка в Шанхае; а потом в один день его не пропустили в лабораторию. И тогда был конец. Парень тяжело сглотнул. В голове забегали его личные тараканы, главные враги, что никогда не засыпали — химик совершенно не был уверен в том, что ему стоило ответить. — Я не знаю, — ладони с силой трет, жжение на коже оставляя. — У меня нет ничего, чтобы хотя бы попытаться. Я бы хотел наколотить вакцину из подорожника и ибупрофена, но… не могу. — Все это произошло в Пусане, так? — Ян недоверчиво кивает, с прищуром опухших глаз смотря на старшего. — Как ты думаешь, лаборатория могла выжить? Глубокий вдох наполнил легкие холодным вечерним запахом облетающих деревьев, и Ян уперто дернул головой. — Пусан бомбили, чтобы уничтожить очаги, я… вообще без понятия, что могло там выжить, кроме пепелища. — Но если есть вероятность, что лаборатория осталась относительно целой, если там осталось более-менее целое оборудование, ты можешь создать антидот? Секундами, что разделяли Яна от очередного плача, полного непонимания и страха, были удары его сердца. — Ты можешь создать вакцину, чтобы спасти Сынмина? Щелчок. Мир остановился перед глазами Яна и вдруг унес его в неостановимый поток торнадо, что срывало все с земли прямиком в небо. Он разобьется, если упадет, но если падение неизбежно, разве он не должен попытаться отыскать меж облаков спасение? Спасение для того, кто неоднократно спасал его жизнь.