Шесть тысяч миль

«Он рисует в своей голове этот образ, безликую тень, что касается его худой щеки и с теплом в тонком голосе клянется, что выход есть, просто стоит лишь поискать его внимательнее. Чонин не знал, как она выглядела, не знал, чье лицо приклеить тени в своей фантазии. Он не знал, кем она была. Единственным желанием его было: пусть его тень из бледных мыслей окажется реальной».

Он нашел свою тень. У нее были большие карие глаза и широкие плечи; бесконечный оптимизм и разбитое сердце, которым его тень все равно продолжала любить. Любить его. Тень сею Сынмином звали. Чонин осознал все в тот самый миг, когда он припарковал черный пикап у спуска к берегу. Ночь нагрянула на мир беспамятством; домик, который они нашли, был освещен только большим фонариком на аккумуляторе. Но совсем не он интересен был Яну; ему нужен был не свет. Он впервые в жизни сознательно пошел туда, где зияла только темнота. Его шаг был неровным, дыхание — сбитым. Глаза полностью опухли от слез, как и нос, на который он на обратной дороге наклеил пластырем спиртовую салфетку. Сынмин не может разглядеть его лицо в темноте, и это было только на руку. Сынмин не сможет заметить в нем необузданный страх, который заставлял вставать на дыбы и думать только об одном: спасти его, какой бы ни была цена. — Как ты? — Ян тихо обращается. Ким сидел на пирсе, смотрел на море. Жизнь была точно игра в русскую рулетку, а пистолет потерялся где-то под столом. Лучше ведь было умереть от огнестрельного оружия, чем медленно, прямо как сейчас, погибать под действием смертельного вируса. Может быть, Сынмин действительно должен был умереть от пули в тот летний день, однако ничего уже поменять нельзя: Чанбин в любой Вселенной отводил дуло от его подбородка — это было неизменно. — Я не знаю, что чувствую, — сказал тихо, но признание в голове прозвучало столь громко и искренне, что Чонин в очередной раз пошатнулся. — Не знаю, должен ли вообще что-то чувствовать; кажется, единственное, о чем я могу думать, это то, что у меня было так мало времени, чтобы провести его с тобой. Чонин задавался вопросом: откуда в его груди нашлось столько сердец, если все внутри разбивалось и разбивалось — это было таким бесконечным, что, возможно, он бы умер раньше старшего. Ведь слезы снова брызнули из глаз, совсем незаметно, совсем тихо, как исповедь изрезанной своими же руками души. — У тебя есть какое-то любимое воспоминание обо мне? — Ким пытается взглянуть в любимое лицо сквозь едва пробивающийся свет фонаря у дома, однако разглядеть что-либо вокруг было по-прежнему тяжело. — Да, — младший, точно древняя холодная статуя, рухнул: голос заметно дрогнул и опустился от боли, сковывающей его сознание. — То, как ты показал мне цветущие розы у церкви, как подарил одну из них. Знаешь, я, кстати, все еще храню ее. — Правда? — старательно выдавливает улыбку. — Да, — кивает, — правда. Я очень бережно храню ее в кармашке рюкзака в зип-пакете, потому что мне страшно, что она высохнет и рассыплется. А потом мы пили кофе, и это тоже то воспоминание, которое заставляет меня улыбаться каждый раз, — Чонин напрягает горло, дабы голос его звучал тверже, увереннее, устойчивее; он не замечал, что дрожал мелко всем телом. — И наша ночь. Ким в темноте хитро заулыбался, руками потирая колени сквозь холодные черные джинсы. Он засмотрелся в чистое небо, которое лишь некоторое время назад было разрисовано детскими мелками в ярко-рыжие цвета, пока сейчас открывало им черный космос, и протянул: — Если бы я только мог, я бы подарил тебе еще немерено таких же, — во мраке он привыкшими глазами цепляется за порозовевшие щеки. — Не то чтобы я повернут на сексе, но перед тобой трудно сдержаться. Он вмиг получает сокрушительный удар в плечо сухой ладонью, отчего смеется, перехватывая тонкое запястье. Чонин возмущенно бурчит себе под нос, стараясь выпутаться, однако Ким держит крепко, шанса не оставляя. Он хотел бы поцеловать его, хотел бы безнадежно впиться в его когда-то малиновые, а теперь бледнеющие губы, но Сынмин ведь оттолкнет; Ян никак не сможет объяснить ему то, почему он не может заразиться. И поэтому он должен был держать себя в руках. В руках, которые в своих держал старший. Тепло, трепетно, но так неумолимо отчаянно. — Ты придурок, Сынмин, — шепчет. — Я думал, ты любишь меня именно за это. — Да. И не только. Ким Сынмин родился с судьбой неисправимого забияки: он дергал девочек за косички, но не потому, что они ему нравились, а потому что ему нравилось, как они на него злились. Ким Сынмин жил пограничными состояниями: они менялись от ненависти до любви и никогда не находили свою золотую середину. Когда он понял, что все парни вокруг дергали тех же девочек за косички, чтобы привлечь их внимание, Сынмин не задался вопросом, что с ним было не так; он был убежден, что неправильными были остальные; а может, они просто были разными. Весь его мир перевернулся в тех самых роковых подростковых годах, которые для каждого протекают различно: в его случае это был маленький, выстроенный персонально для него крошечный ад, который сжимал его в коконе, душил и ни за что не давал ни на миг выбраться. Именно тогда Ким Сынмин вырастал с мыслью, что он «неправильный», «ошибочный», «испорченный» матушкой природой, которая решила в его сердце поселить необыкновенную любовь, что в голове превратилась в ненависть к самому себе. Они, сверстники, столько слов ранее не слышанных парнем знали: и пидор, и педик, и голубой. На протяжении всей своей жизни Ким Сынмин чувствовал любовь только одного на планете человека — Сымун. Сымун любила вычурные красивые слова, любила длинные изысканные предложения. Но с младшим она всегда говорила проще: не гей и не педик; не гомосексуалист и не голубой, — просто Мин-и, просто младший брат. Ведь она любила его. Еще Ким Сымун любила своего мужа. А Со Чанбин был гомофобом. Но если она любила его, значило ли это, что она знала, что на самом деле Чанбин тоже любил Сынмина? — Я не хочу, чтобы ты умирал, — признание тихое, сжатое; Чонин короткими ногтиками впивается в холодное запястье. Сынмин не чувствовал боли, точно медленно терял контроль над своим телом и с каждым мгновением все дальше отдалялся от реальности. Как же теперь ему спать, зная, что драгоценные часы, которые он бы желал провести вместе с тем, кто держал его руку, он проведет в бесполезном забытьи? Он бы хотел кричать о том, что Вселенная несправедлива; о том, что его время не должно было истечь так рано. Смерть не вселяла страх: Ким с ней уже почти на «ты». Смерть была лишь несправедливой: она забирала его у тех, кому он был дорог. Вечное забвение подарит покой ему, но не подарит его им. Было слишком сложно говорить о том, хотел ли Сынмин умереть, либо нет: зная, что все неизбежно, думать об этом толком и не выходит. Он не знал, что ему делать, не знал, как свыкнуться с тем, что через двое суток он никогда не увидит Чонина снова. И он не знал, что должен был говорить прямо сейчас, пока шанс все еще был. — И я не хочу прощаться, — младший окончательно привыкает в темноте: он видит чужое лицо и не может принять то, что вскоре оно останется только в его памяти. Если только он не принесет ему с небес спасение, которое обязал вернуть. — Тогда не прощайся, — шепотом. Рука, младшего отпустившая, быстро скользнувшая по куртке в карман, вдруг сжала меж пальцами зеленый пакетик. — Ты сказал, что наша посиделка за кофе была для тебя особенной. Знаешь, мне вообще нечего оставить тебе, кроме воспоминаний, которые рано или поздно все равно померкнут, — холодные подушечки провели по ладони Чонина, пустили по судьбы линиям ток. — Так что сыграем в игру: ты выпьешь его, когда поймешь, что отпустил. Пластиковый пакетик шелестнул в руке. Чонин сжал его; подобно сжалось его сердце. Нет, они не должны прощаться. Не сейчас. Они выпили такой же кофе на двоих: они разделили его между собой, как они должны были разделить целую жизнь. Должны были прожить ее, как те, кто в аду, разрушив целый мир, нашел свой рай. Они должны были стать теми, кто в разрухе вырастит сад из цветиков-семицветиков. Неужели правда не удастся? И Чонин срывается. Целует. Быстро, горячо, лишь на мгновение. Хватает за воротник, в кулак ткань грубую сжимая, дабы не дать и шанса дернуться прочь. — Нет, Чонин, нет, — руки чужие приземляются ледяным касанием на шею, и младший крупно вздрагивает, но виду не подает, лишь смиренно слушая быстро сердцебиение. — Ты можешь… — Не могу, — перебивает. — Я не заражусь. Верь не верь, у меня иммунитет, но не такой, как у Феликса. Это мое проклятие, которое я заслужил не за просто так, Сынмин. И я все исправлю. Я хотя бы… попытаюсь.

***

Ян Чонин вырос на побережье. Он был самым младшим в группе в интернате. Он был самым младшим в школе, самым юным в университете. Он был ребенком с самого первого дня, как оказался в коллективе, что звался «социум». И сколько бы раз он не пытался доказать, что был достоин, все валилось из рук, а он сам — в обморок. На его плечи не клали ни одной задачи, и, возможно, делали правильно — теперь он так считал. Ведь как только в руках оказался шанс сделать что-то великое, что-то… важное, он провалился. Его «лекарство» убило человечество. Это был урок и сказка о том, что его руками спасения не сотворить, и что панацеей его любовь не послужит, и что люди умирают. И он обязательно смирится. Обязательно скажет себе, что неудачник, вылезший из кроличьей норы. Но не сегодня. Время было не на его стороне; с ним не было удачи; он не обладал магией и сверхспособностями. Но у него была надежда, разделенная с человеком, любовь которого спасти не удалось. Чан пообещал, что он будет в него верить. — Я не хочу засыпать, — Сынмин прошептал в чужую шею и крепче обнял младшего за талию. Они лежали в темноте. В прохладном деревянном домике работников причала, где была всего одна кровать, буржуйка да столик для обеда. Киму было холодно, однако он не признавался и сдерживал в теле дрожь: его пронимал озноб. Он медленно умирал. Первые сутки вскоре подойдут к концу, а после еще двое и… конец. Вопреки этому, все не было столь черным, пока глаза чужие, янтарем вылитые, в его смотрели. — Тебе нужно отдохнуть, — Чонин зарывается в густые волосы и медленно оттягивает, массируя кожу голову мягкими пальцами. Долго целует в макушку, бегло опускаясь к вискам и вдыхая запах горячего тела. — Я буду здесь, я не уйду. — Если Чанбин тебя не выгонит, — смеется. — Как выгонит, так и обратно загонит. И каждое слово свое Ян подбирал тщательно: он думал, как согреть, рассмешить и оставить на душе поцелуй невесомый. Это не было прощанием. Это было письмом на будущее, которое у Сынмина будет — он сделает все, чтобы оно было. Волны на берегу плескались. Море непроглядно сливалось с небом в один целый мир: никак не различишь, где заканчивалась вода, и начинался космос. Все было равноценным, точно зеркальное отражение, которое Чонину показало бесконечность — миллиарды вариаций будущего, в котором только одно было сердцу неравнодушно. И, когда его любовь засыпала на его руках, он обещал ему сохранить этот мир целиком, не давая и подумать разваливаться. Ян погубил себя, погубил слишком многих, чтобы позволить своему главному врагу — смерти — забрать кого-то еще. — Я люблю тебя, Сынмин, помни это, — в самую макушку. Его терзали сомнения, раздирала на части безнадежная тоска, но хоть раз в своей жизни он должен был остаться сильнее их всех — этих демонов. Он поднял на землю ад, он окунул рай в лаву. Он лишил реальность реальных черт — теперь все отчасти походило на далекую книгу безымянного автора, которая из страниц тонких вылилась в их мир. Он не мог загнать дьявола назад в ядро земли, не мог противостоять всем разгуливающим по улицам мертвецам, но он мог спасти хотя бы одного, человека. — Засыпай, — голос его едва слышен, он походит на журчание в водовороте рыб и песню диких птиц — смелых альбатросов. Сынмин не умрет за его грехи. Чонин не позволит; все будет наоборот. Пальцы путаются в прядях, он пытается с душой чужой соприкоснуться, распутать ее нити, даже если страх запутать еще больше терзал разум. Он слишком долго боялся, слишком много времени провел в своей кроличьей норе, прячась; трусу никогда не стать храбрецом; демону никогда не приблизиться к ангелу, но кем он будет, если даже не попытается? Огонь заберет в любом случае из возможных. Все, что мог сделать Чонин — это обыграть, начав пожар самостоятельно.

***

Тишина. Рассвет опылил землю золотой чистой пыльцой, которая осядет на его легких цементной пылью. Она убьет, безусловно, она заставит страдать, безоговорочно. И этой дуэли было не избежать, раз он сам же ее назначил. На берегу моря, на котором вырос. У него было день. У него был один шанс. Руки Сынмина тепло обвивали его талию во сне, тихое сопение лилось с сухих губ, которые на вид напоминали льдинки. Холод и жар — торнадо смешалось в чужом теле, и Ян ощущал это, самими кончиками пальцев касаясь предплечья, а после плеча, шеи — Ким горел. А значит, у Чонина с каждым часом времени было все меньше. — Я люблю тебя, — неслышным шепотом остается на виске. Чонин не прощался. Ловкие руки перехватывают холодные ладони и совсем неощутимо перекладывают их на кровать вдоль тела, позволяя самому Яну выпутаться из объятий. Сынмин зачастую спал чутко, а сейчас, поддаваясь вирусу, он мог проснуться от любого шороха, что прозвучал бы морским прибоем за треснутым окном. Но он не пошевелился, ничего не замечая вокруг. Огонь в буржуйке погас посреди ночи: он оставил шлейф прохлады и забытья посреди брошенного богом мира. Ян мельком оборачивается к старшему: его ресницы слабо трепетали, сердце, наверняка, громко болезненно билось в своей костяной клетке. Чонин вернется к нему. Чонину только стоит найти ему спасение. Шаг. Он не может позволить себе шуметь — хватает ботинки с пола и выходит на улицу босиком. Утро оказалось морозным, светлым, но дымчатым в густой пелене бледного тумана, что прятал за собой прибой и далекий неизмеримый глазом горизонт. — Доброе утро, — тихий шепот разошелся по сознанию. Чонин обернулся назад, шаркнув ногами в белых длинных носках по дощатой поверхности крыльца. — Хочется верить, что оно станет добрым, — криво улыбается. Он быстро обувает ботинки, туго завязывая шнуровку и натягивая штанины темных джинсов поверх. Ему было холодно, однако отнюдь не снаружи: противный страх сомкнул в тиски его легкие. — Готов? — глаза Чана, смотревшие на него сверху вниз, сверкали тем, что Чонин, возможно, давно потерял. Надеждой. Ян чувствовал, что если раскроет уста, то скажет слишком много, слишком эмоционально, слишком искренне; он заставлял себя молчать, дабы не стать вором времени, которое и так убегало от них на первоклассной гоночной машине. Оттого он только кивнул. Быстро, уверенно, строго. Поправил сумку на плече и ступил шаг Бану навстречу, в руках которого на едва мерцающих лучах рассветного солнца блеснул металл ключей. — Возьми это, — голос старшего тих, собран. — Здесь еда, несколько пайков, вода, два сухих душа, базовая гигиена и термоплед. Надеюсь, хватит на эти сутки. В машину я уже погрузил генератор. Он маленький, но должно хватить на хоть что-то. — Я думаю, должно. Спасибо тебе большое, Чан, — раскосые красные глаза поднялись на старшего с самым потерянным взглядом. Чан не позволит ему померкнуть до конца. Точно не сейчас. — Каждый из нас здесь благодаря тебе, с какой-то стороны, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы… — срывается, — чтобы помочь нам всем выбраться. Неуверенный кивок последовал от Бана. Он переступил с ноги на ногу, смято вдохнув и тут же вспыхнув от последней мысли: — Чуть не забыл, — мешкает, рыская в карманах. — Если у тебя что-то получится, отправь сообщение на этот номер. Ян взглянул на крохотный коммуникатор, на обратной стороне которого корректором были выписаны цифры личного номера. — Это пейджер? — глаза выпучил. — Это отличное средство коммуникации, — поспешил Бан его исправить, кидая тот Яну в руки. — Береги его. — Обещаю. Он обещает. Действительно обещает, закидывая обе сумки на заднее сидение пикапа. Обещает, вставляя ключ в замок зажигания и заводя рычащий мотор. Обещает, видя Чана, что кивком головы провожает его вслед поднимающейся от колес пыли. И он не мог их подвести. Потеющие руки вжимая в руль и смыкая губы в тонкую полоску, Чонин набирал скорость по засыпанным инеем улицам, которые фантомными мертвыми глазами смотрели на него и прокрадывались под самую кожу. Они обжигали ее, они сжимали ее, царапали и усыпали гематомами. Но у него не было права сдаться, даже если мысль подробная промелькнула бы на той стороне разума.

***

Возможно, Чан оценил все риски уже после того, как черный пикап скрылся за пыльным поворотом, что дальше уходил в кишащий призраками город. Он до боли закусил губу, когда по-настоящему понял, что сделал пять минут тому назад: он сознательно отправил Чонина в ад, в почти полностью разбомбленный город, который от и до был заражен вирусом Dust-20 и не мог сохранить ни одну жизнь. Возможно, он отправил Чонина на верную смерть, что с косой ждала его за первым же поворотом, и эта мысль заставила ноги вмиг ослабеть. Покачнувшись, Чан едва ли устоял, холоду позволив проникнуть под теплую худи. Это аукнется ему. Если Чонин пострадает, это будет с ним до конца жизни. Он отправил его в Пусан — в город-стерилизатор, в котором не факт, что могло что-то остаться от бывшей лаборатории. Если Ян Чонин был единственным человеком на планете, кто смог вырастить вирус в лабораторных условиях, значит, он был единственным, кто сможет создать против него вакцину. Бан понятия не имел, что было в голове младшего, когда он действительно на это согласился; он не знал, что Чонин уже видел пробный образец химической формулы составляющих антидота. Возможно, она не сработает, и шанса на спасение у них не было изначально, а человек, как вид, просто дошел до конца своего цивилизационного существования. Он не был богом, чтобы это решать. Но по какой-то причине продолжал вдавливать педаль в пол, считая километры до родного города, который был в полутора часах езды. — Чан! — мужчина сидел на краю пирса, о столпы которого мягко разбивались ледяные волны. Это был Чанбин. Из кармана его куртки старший еще вчера вечером взял сигарету. Крепкая, терпкая, до жути противная. Чан усмехался от мысли, что он, возможно, выкуривает один из последних табаков на Земле. — Чонин исчез. Полицейский шумно выдохнул ядовитый дым из легких, кинув на Со недоверчивый взгляд. — Не думаю, — отнекивается. — Ему сейчас очень тяжело, он может просто быть где-то поодаль от лагеря, вот и все. — Нет, Чан, машина пропала, а вместе с ней некоторые вещи. И, кстати, генератор тоже! Бан сглотнул. Всем своим видом он наверняка показывал свою непричастность к совершенному моральному преступлению. Одна его нога расслаблено болталась над водой, вторая была согнута да прижата к туловищу, глаза прикрытые на солнце смотрели — сама невинность в ее воплощении. — Может, — бровь вскидывает. — Поехал… куда-то… — Слушай, — младший настойчиво перебивает. — А с чего это ты так его оправдываешь? Сигарета, о которой Бан напрочь забыл, тлела меж пальцев. Тонкая полоска дыма смешивалась с опадающим туманом, который касался волн полным любви поцелуем. Им было тяжело дышать, он давил на грудную клетку и вдруг заставлял, точно газ веселящий, бездумно то открывать, то закрывать рот без возможности что-либо сказать. — Чан, если ты знаешь, где он, прошу, скажи мне, — испуг в чужом голосе заставил и старшего не на шутку напрячься. — Он единственный человек, которого Сынмин, вероятно, захочет видеть перед своей смертью, а я не хочу, чтобы он умер в одиночестве. Я могу называть его тупым идиотом, который портит мне жизнь своим присутствием, но, черт меня подери, я лучше сам под плаху лягу, чем совершу одну и ту же ошибку дважды. Любовь. Так неожиданно для себя Бан Чан осознал, что единственным, что связывало Ким Сынмина и Со Чанбина не были мнимые семейные узы; это была только братская любовь. Безусловно, никогда они друг другу бы в этом не признались. Может быть, Ким бы и ляпнул в виде шутки, будучи насмешливым, но абсолютно серьезным, но не Чанбин, который бы лучше оторвал себе язык. Но прямо сейчас, когда счет жизни младшего переходил буквально на часы, что в сутках водой морской переливались между днем и ночью, Со не был готов препираться. Глупо все было, — думал он, когда провел столько лет почти бок о бок с Сынмином, а его важность понял только, когда слишком близко оказался к пропасти. И ему было страшно. — Я скажу тебе, где Чонин, — для смелости Бан глубоко втянул в легкие дым. Все это было обманом, и сигареты смелости ему не придадут, но вот безбашенности, наверное, точно. — Но только если ты пообещаешь никого не убивать. Чонина в первую очередь. Остановившись на вдохе, Со вмиг задержал дыхание. Он медленно опустился на корточки перед старшим, глянул ему в самые глаза, что в тени густых волос казались непроглядно черными, и задумчиво вытянул губы. Ему не нравилось ни одно произнесенное в данном предложении слово. Ему не нравились ни Чановы намеки, ни вероятная правда, которой он, будучи честным, пока что даже не знал. А может, и знал. — А если я не могу этого пообещать? — чисто теоретически спрашивает, голову склоняя к плечу. Бан тоскливо поджимает губы, отворачиваясь. Сигарета вновь целует его бледные потрескавшиеся уста: — Тогда прости, но я не могу. — Нет, — вспыхивает жаром. — Ты не можешь быть таким ублюдком! — Я полицейский, мне характерно быть ублюдком, Чанбин. Прости, но я правда не могу ничего сказать тебе, пока не удостоверюсь, что когда Чонин вернется, он будет в безопасности. Секунда. Мир для Со Чанбина стал занимательным детским пазлом, который он, точно будучи глупым буйным ребенком, никак не мог сложить. Возможно, взгляни он на ясное небо — оно бы дало ему подсказку, но не в этот день: стоило Со поднять глаза на горизонт, как лицо встревожено нахмурилось. Вдалеке собирались низкие черные облака, точно вылепленные неумелыми руками из сажи и пепла их погибшего мира, сожженного мыслями дотла. Ветер нетерпеливо бросался по волнам в их сторону, срывал с лица эмоции и царапал кожу. К ним приближался шторм. И, возможно, не только физический. — Хорошо, если я пообещаю, что не трону Чонина никак и никогда, и даже веником не дам ему по спине, ты расскажешь? — не отрываясь от гнетущей линии горизонта, спросил. Бан тихонечко усмехнулся, давясь густым дымом. — Да, — он быстро докуривает до фильтра и откидывает бычок в воду, за что мысленно корит себя и ругает. Ему казалось, он медленно сходил с ума в суматохе последних дней, которые медленно, но верно, стирали из его памяти Хван Хенджина. Он должен был поклясться себе, что защитит Чонина любой ценой, будь то перед Со или будь то перед штормом. Безусловно, Хенджина ничем нельзя было вернуть, но он спас Яна, а значит, был уверен, что он заслуживал жизнь; что, возможно, он сможет стать тем, кто даст человечеству шанс выжить. Оказываясь на распутье, Чан обычно долго думал над тем, куда ему податься. Но в этот раз путь был только один: в море. В море, в котором бушевал шторм. — Семнадцатого мая этого года Ян Чонин — химический аналитик, работающий в фирме «Bionim» — впервые попытался создать синтетический вирус, который вследствие намеренной мутации должен был быть использован как база для лечения смертельных эндокринных и аутоиммунных заболеваний. Одиннадцатого июня у него впервые вышло получить желаемый результат, однако вирус, двадцатый образец, который впоследствии стал известный как Dust-20, оказался очень опасным, и Чонин не смог бы с ним работать. Он подал заявку на утилизацию своего «творения», однако что-то пошло не так. Вирус не уничтожили — его погрузили в самолет, который разбился над Ханчжоуванем, — Бан пустыми, точно у слепца глазами, взглянул на волны. Чанбин с вероятностью сто процентов кого-то из них утопит от злости в этом море. — Вчера я спросил у него, есть ли вероятность, что он сможет создать вакцину. Жизнь Со сузилась до этого самого мгновения, в котором Чан глубоко закусил губу и, помотав головой, замолчал. Каждая секунда его молчания говорила летчику о том, что ответом послужило «нет», что вакцину создать уже невозможно, и что Сынмин — его единственный друг — все так же обречен на смерть, которой он не заслужил. Но тут же в глазах блеснула другая сторона медали: Чонина здесь не было, он уехал, а значит, возможно, у них все еще был шанс. — Он сказал «да». Если до вечера он не вернется, значит, лаборатория Бионима частично уцелела и у него есть малейшая возможность создать для Сынмина лекарство. Возможно, Чанбин был близок к тому, чтобы разорваться на части: одна была бы полна злости, того самого смертоносного шторма, но вторая была бы готова броситься Яну в объятья, окажись он здесь. Однако, оставаясь целым, парень чувствовал, как обе части внутри него сгущаются, как превращают в липкую смолу: она склеит его легкие, и он задохнется. Ему хотелось подняться на ноги и метать все, что окружало их, начиная с песка и заканчивая железными контейнерами, что очень давно перевозили нефть, а после служили декоративными столиками для побережных кафе. Он хотел бы перевернуть весь мир вверх ногами, разорвать ядро планеты в клочья; он бы хотел, чтобы у всего этого был хоть какой-то смысл. Чан, внимательно за младшим наблюдая, незаметно сжимал крепко зубы, несколько опасаясь, что в какой-то миг по ним может прилететь меткий удар. Даже если он не был ни в чем виноват. — Да, секунду, — Со с силой надавил на красные глаза и глубоко задышал. — Я позлюсь пару минут, и мы вернемся к нашему разговору. Бан, сведя брови, несколько раз кивнул. Он вцепился пальцами в деревянный борт причала, опасливо посмотрев на удивительно достаточно спокойного на вид Со. Едва успев подумать о том, что это было затишье перед бурей, все воплотилось в реальность: злостное рычание вперемешку с неразборчивыми, а иногда очень даже понятными ругательствами разнеслось по берегу. — Сволочь! — он толкает с неуправляемой силой одну из старых рыболовных бочек в воду ногой. — Я придушу его к чертовой матери! На крики, что не стало для Чана, сжавшегося в комочек на краю пирса, удивлением, выбежал Джисон. Его руки тут же охватил холод, качнувший на теле большую серую футболку. Размытый взгляд уставился вперед — на пирс, где самый старший сидел у высокой балки, хмуро и жалостливо смотря на Чанбина, пока сам Со, даже игнорируя собственную боль, выливал злость на ни в чем неповинном несущем столбе. — Сука! — зашипел он от боли в колене, когда удар пришелся куда больнее ему, нежели деревянной постройке. — Сука, сука, сука! Из-за спины Джисона, локтем опершегося на дверной косяк над своей головой, осторожно выглянул Феликс. Старший быстро шикнул ему скрыться с глаз долой, дабы под горячую руку не попасть, да тот, разумеется, не стал слушать. Возможно, думалось старшему, теперь Ли будет использовать его как угодно, шантажируя полученной вчерашним полуднем информацией. Разумеется, он все ему простит, каждую манипуляцию и грубую просьбу; простит все попытки казаться взрослым, чтобы лишний день позволить Ли Феликсу побыть ребенком. — Сука… — Чану казалось, с губ младшего сорвался всхлип, однако он быстро померк на фоне прогремевшего за их спинами грома. Голос Со слился в разносящим холод ветром, его дыхание откликнулось в шуме раскачивающегося море. — Сука… Лицо прячется в грубых ладонях. Жаркое, сбитое дыхание, сорванное в нервной злости, обжигает кожу, когда Чанбин падает спиной на ту же несчастную балку и медленно сползает по ней, пока бедра не соприкасаются с влажными досками. Крупная дрожь волной тошноты проходит по груди, останавливаясь противным комом в горле. Он устал. Он так чертовски устал.

«— Твой брат — заноза в заднице, — полный серьезности голос прокатился по салону серой машины.

— Он хороший, — Сымун уронила голову на сидение, глянув на сосредоточенного Со за рулем.

— Я не говорил, что он плохой, я сказал, что он — заноза в заднице, — Чанбин поправил, переключив передачу и проезжая дальше по чистой дороге.

— В нем много хорошего. Он, разумеется, имеет специфические черты характера, однако ты же знаешь, что я тоже далеко не подарок. Так что, прошу, Бин-и, пообещай мне, что ты найдешь в нем это хорошее.

Чанбин, останавливаясь на красном ярком светофоре, с улыбкой обернулся к возлюбленной.

— Я обещаю».

Кварцевый белок в больших глазах пронялся краснеющими кровавыми капиллярами, каким был свет того перекрестного светофора. Несколько дрожащих слез замерли на веках, как тающие весной снежинки, а руки, избитые о твердое дерево, упали обессилено на живот. Он, точно пронизанный металлом, чувствовал, как приближается к ним гроза; он чувствовал в ней каждую молнию, каждый заряд электроэнергии. Возможно, она бы сожгла его до черного отпечатка на земле, если бы попала. Возможно, перед своей смертью Чанбин бы увидел свет. Но это не давало ему никакого права позволить Ким Сынмину — последнему напоминанию о хорошем в жизни Со — умереть в темноте. — Сколько ехать отсюда до Пусана? — совсем хрипло спросил. — Полтора часа. Если гнаться, то можно управиться за час, — коротко отзывается старший. От Чанбина последовал только кивок. Пальцы с силой, если бы она только осталась в его теле, сжали край куртки. Больно. Паршиво. Гадко. Каждый, оказываясь правым, всегда радовался; он не был исключением, однако… точно не в этот раз. Каждый день, видя приходящий рассвет, Со был готов молиться о том, чтобы все его догадки о причастии Чонина, а может, Чонина и Джисона к вирусу, были его больной фантазией, которая не была ничем подкреплена. Осознать, что все было правдой, оказалось в непредвиденные разы хуже. Он не думал, что это может быть настолько… больно. Ноги держат слабо, дрожь в коленях заставляет шататься из стороны в сторону, точно тонкий на ветру осиновый листочек. — Куда ты? — из-за спины слышится. — Сам подумай. Бан, следуя указанию невольно, проводит парня по его отмеченной траектории и вмиг ужасается. — Чанбин, только не говори ему ничего, — сорвавшись на бег, старший быстро оказался перед ним, перекрывая путь широким телом. — Я, по-твоему, вообще больной? — фыркает, отводя заплывшие глаза и обходя Чана стороной. Больше его не пытались остановить. Он знал, что на него смотрели буквально все: Чан, стоявший неподалеку перед домиком, Джисон, все так же застывший в проходе и Феликс с ним на пару, подпирая чужое плечо. Чувствуя пары глаз физически на себе, Со заставил себя ступить этот последний шаг, что вел его к белой пластиковой двери. За ней мир был другим. За ней он рушился в разы быстрее. — Что с тобой? — вопрос мимо воли вырвался из горла, как только парень пересек порог и захлопнул за собой дверь. — Холодно, — Сынмин, слишком бодрый, как для своего состояния, метался из угла в угол и вокруг буржуйки, кутаясь в теплую шерстяную кофту. — Жесть как холодно. Дрожь, что крупно пронимала все его тело без остатка, выливалась в прерывающийся голос. Невыносимо. Он точно оказался в арктической пустыне, оголенный и босой, в снегу согреться стараясь. Только духи безжизненной долины его отталкивали, прогоняли, под ветром заставляли стоять, обнимая подрагивающие плечи. Он умрет здесь, и он знал это. — Зачем ты избил столб? — со смехом коротким спросил. — Что еще он тебе сделал? Злость, что лишь несколько минут назад бушевала в Чанбине самой страшной бурей, что неминуемо убила бы его самого в самую первую очередь, обернулась из страшного пса беззащитным щенком. Она стала его слабостью, она стала его исключительным изъяном. Тем, по чему его всегда и везде можно узнать. Вина, пронзившая сердце серебряным кинжалом, могла бы стать причиной, по которой он бы обессилено упал перед Кимом на колени, моля его о прощении за все те дни, что были испорчены их ссорами. Но что-то заставило его стоять. Снова и снова. Выстаивать снег, бурю и жару; терпеть холод, темноту и все свои страхи. Сынмин. Потерять Сынмина было страшнее всего другого. — Полезай в постель, — буркнул почти неслышно, но младший все равно понял. — Нет, я не согреюсь, — он активно, почти до красных следов натирает из раза в раз покрывающуюся мурашками кожу и мотает головой. — Полезай говорю, — встряхнув черный большой плед, Со сам присел на кровать, подогнув под себя ноги и стащив кофту с плеч. Она была согрета его телом, пахла его запахом, но главное — она была теплой. Он терпеливо ждал Кима, что замер и отстранился от каждого ощущения в своем теле, что в буквальном смысле отторгало само себя. Мгновение непонимания сменилось всплеском чужого яркого смеха. Чанбин непонятливо уставился на него с вопросительным взглядом. — Ты, гомофоб, собираешься обниматься с геем в кровати, дабы его согреть? Да иди ты. — Сынмин, я тебя сюда силком затащу, если ты не ляжешь, — Со горбится, согнувшись над своими коленями, и злостно комкает в руках плед. Его глаза, обычно безэмоциональные и наплевательски простые, теперь горели искорками оторванной электромагистрали. Сынмин, конечно, много отдал бы, чтобы согреться, однако он не был первым в очереди на желание затронуть заряженный тысячами вольт дрот. Жаль, только, выбора не было: карие глаза напротив слишком заставляли. Громко цокнув языком, чего даже не удалось сделать ровно из-за неостановимой дрожи, Ким помялся еще несколько секунд, прежде чем смириться со своей участью. Он любил теплые объятья, любил нежные касания под лопатками и милые обнимашки, но уж точно не с Со Чанбином. Наверное, весь путь его, ведущий к смерти в лапы, состоял от безысходности. Может быть, ему стоило быть благодарным за то, что он все еще мог ходить, не падая на каждом шагу, как это случилось на третий день с Сымун, когда вирус съел ее центральную нервную систему. Неуверенными шагами подойдя к противоположному краю кровати, Ким упал на матрас задницей, вмиг ложась и змейкой подлезая под крыло Чанбина, который тут же крепко укрыл его своей кофтой, а после, обвернув собой, как большая ложка, накрыл их обоих пледом. Его рука, мягкими мышцами перекатывающаяся, удобной подушкой послужила младшему. Он по-прежнему чувствовал себя невероятно неловко, мостясь так близко к человеку, который на почти что инстинктивном уровне ощущал к нему отвращение, даже если в обычной жизни закрывал на то глаза. Весьма вероятно, что чувство, вспыхнувшее в груди у младшего, было виной. За что? За то, что его любовь кажется какому-то очередному в мире перекаченному мужику диким и неправильным? Или за то, что он боится, что этот перекаченный мужик был прав? Ложь. Ложь, потому что где-то там за границей этого маленького охранного домика была Ян Чонин. Он наверняка что-то делал, где-то в занятости бегал, может, поехал за бензином. И Сынмин любил Чонина. И это было правильным. — Я никогда не думал, что ты какой-то не такой, Сынмин, — вдруг неожиданно разносится рядом с зашитым ухом. — Мне всегда было без разницы на то, что ты гей. Сынмин хотел даже было обернуться и с широко открытыми глазами уставиться прямо в лицо обнаглевшему старшему, который почти что десять лет заставлял его чувствовать себя в своей компании просто ужасно и потерянно. Однако сил хватило лишь заострить слух и выгнуть напыщенно бровь. — Я никогда не считал тебя неправильным. Мне… просто нужна была причина, чтобы издеваться над тобой, как над младшим братом своей девушки. — Со Чанбин, ты тупой баран, — тихий, но не менее искренний смех отлегающей после стольких лет души разбил стекло их общего напряжения. — Да, — не смеет отрицать. — Есть такое. Мне очень жаль, что я говорю это только сейчас, но я правда считаю тебя своим другом. Братом. Чанбин считал его своим маленьким братом. — Ага, еще скажи, что любишь меня, и трепетно заплачь, чтобы точно была полная красивая картина, — мямлит в чужую руку и ближе жмется, чувствуя, как постепенно дрожь отступает. Чанбин крепко сжал зубы, молясь каждому известному богу, чтобы Сынмин не услышал, как они заскрипели. Возможно, не только эмаль на них треском отозвалась в разуме, но и что-то больше, что-то, что было намного важнее костей. — Ты просишь слишком много внимания к своей персоне, Ким Сынмин, — быстро отвечает со слышимой в голосе улыбкой, которую Ким копирует, уголки губ собственных приподнимая с теплым чувством родных язвительных шуток. Младший не слышал чужой боли, не чувствовал ритм колотящегося сердца. Он не знал, что на глазах, прежде всегда кажущихся неприступной крепостью изо льда, снег весь растаял под лучами его теплого солнца. Он превратился в кристаллы, которые впитали в себя бледные красные от мороза щеки. Чанбин крепко обнимал его поверх собственной байки и надеялся, что Сынмин не извернется мельком, открывая себе обзор на чужое лицо. Старший не мог позволить ему видеть своих слез не потому, что боялся показаться слабым, а потому, что это доломает Сынмина до конца. Чанбин не мог позволить этому случиться. Ведь Чанбин любил его.

***

Проходя экзамен по вождению в возрасте двадцати лет, Чонин из раза в раз повторял себе, что на дороге всегда было опасно: столько людей, столько машин, столько рисков попасть в дорожное происшествие. Дорога была пуста. Поперек полос и вдоль долгих низких обочин были раскиданы прогнивающие машины. Планета была пуста, никто не спешил этим утром, кажется, в семь, в этот понедельник, на работу. Никто не сигналил и не обгонял. Не спешил. Все были мертвы. И город тоже. Его родной город был мертвым. Чонину из раза в раз казалось, что некая плита упадет на него с разбомбленных домов, поэтому он все равно ехал тихо. Асфальт треснут, он густо зарос серой травой и мхом. Так холодно и пусто. Полная руина оставалась за его спиной, когда парень сворачивал по главным дорогам и тихо выезжал на мост; он не знал, насколько это было безопасно, но объездного пути не было. Мимо воли перед глазами красными всплыло воспоминание: громкое, далекое, точно случившееся с ним сотню лет назад в его виновной бессмертной жизни из греха — однажды он уже упал с моста, но Сынмин его спас. В этот раз Сынмина рядом не было. Его некому спасти. Ранее Пусан запоминался приезжим и туристам красивыми многоэтажными домами, разлогими парками и широкой линией берега. Все было разрушено. Где-то валялись обломки ракет и авиабомб. Сожженные вертолеты, разбитые витрины, расколотые дома и запах пепла. Весь город был похоронен в саже. Неужели то, что видел он перед глазами сквозь грязные окна найденного Чаном пикапа, было его родным городом? Ян не сомневался, что море было не менее опасным. Заминированным. Путь к лаборатории не казался парню ни на миг утешительным: столько развалин не могли обойти стороной и главный корпус когда-то рабочей фирмы. Он медленно мотал головой, говоря мысленно с пустотой, думая, что никакая техника не пережила бы землетрясение, которое люди породили собственными руками. Ему нужно было вырастить вирус снова, заставить его выжить в стеклянной пробирке, в клетке, в которую был заперт его создатель. Лысые шины собирали за собой мусор опавших осенних листьев и бетонную пыль распавшихся на атомы блоков, которые в далеких домах раздавили людей падениями и похоронили их в подвалах. Это был апокалипсис, не оправдавший никакие цели и мечты; это была смерть, которая намеренно обошла Ян Чонина — свое отражение в зеркале — и ушла, чтобы забрать самых дорогих ему людей. Солнце блеснуло по окнам, пробилось сквозь мутные разводы. Белое высокое здание виднелось на горизонте, как маяк средь штормового моря, вынуждая Чонина наклониться над рулем и полными шока глазами уставиться на почти целую постройку: где-то лишь отпала штукатурка, разбились окна и выпали большие декоративные кирпичики. Она, лаборатория, была как призрак среди унесенных ветром жизней, продолжала стоять среди развалин и казаться белоснежной ледяной статуей. Ни одно логическое объяснение не могло взаправду рассказать Яну, почему это здание — рассадник проблем мирового масштаба — было единственным, что выжило в центральной черте города. Черный пикап с протяжным скрипом подрамника останавливается неподалеку. Двери главного входа были заблокированы, интересно лишь, зачем да от кого? Впрочем, это никогда не казалось Чонину помехой. Окружающая его мертвая тишина пугала до самых костей и напоминала, что, на самом деле, он здесь не один. Соколиные прожженные усталостью глаза быстро оглянулись вокруг, да увидели только развивающийся на ветру плакат зеленого билборда и блестящие в лужах холодные лучи солнца. Ян знал, что даже в этой машине он не был в безопасности, и что мертвецы, если сильно захотят, найдут его даже в безлюдных горах. Ведь дети всегда тянутся к своим родителям. Сглотнув давно застывший в горле ком, парень заставил себя отпустить нагревшийся пластик серого руля и слабо дернуть заедающую ручку. Тишина. Только ветер. Он наскоро забирает с заднего сидения только одну сумку, перекидывая ее через плечо и удобно затягивая. Взглядом меряя все вокруг, местность, что столь отдаленно напоминала ему оживленную улицу рядом с его бывшей работой, он старался побыстрее оказаться поближе к лаборатории. Пусть центральный вход был для него закрыт, ничего не мешало Яну быстро обойти восточное крыло и оказаться под небольшой аркой, что вела к подземной парковке снаружи. Большие железные ворота каждое утро открывались, позволяя машинам работников заезжать через большой автоматический шлагбаум. Его химик обнаружил сломанным и прижатым каким-то колесами к земле. Парковка была практически пуста, а некоторые машины, что тут хозяевами были брошены, покрылись толстым слоем пыли и осыпающейся с потолка побелки. Это заставило Чонина вскинуть голову, обнаруживая на потолке весьма внушительные трещины, однако не такие смертельные, какими могли быть на самом деле. Фонариком освещая даль, куда память вела его знакомыми путями, парень вскоре оказался у входной двери в длинный ведущий вверх коридорчик, в конце которого проблескивал дневной свет. Пустота. Всегда, даже вечером, здесь было много людей, дежурных и уборщиков, никто никогда не останавливал работу, как и сам Ян. Сейчас же все было заброшенным, пускай таковым не казалось. Все вокруг было таким нетронутым и спокойным, что парню казалось, будто кто-то невероятно жестокий просто остановил время и переместил куда-то всех людей, оставляя в коридорах только его. Самого. Руки сильнее сжались в ручку фонарика, но Чонин не мог остановиться: у него не было времени. Быстрые ноги ведут дальше. Минуя несколько исключительно новых и красивых лифтов с черными от обесточивания экранами, Ян поспешил прямо и к аварийной двери, оглядывая взглядом долгие ступеньки на верхние этажи. Он на миг замер, прислушавшись, лишь бы удостовериться, что он действительно здесь один. Вопреки холоду, он успел разогреться. Ловкие пальцы нервно расстегивают молнию на куртке, расправляют на шее шарф, позволяя дышать. Ему нужен был четвертый этаж: место его постоянной работы и химические лаборатории с реактивами и центрифугами, что вечно шумели и давили на голову. Там был его крохотный кабинет, примыкающий к месту, в котором впервые был выращен Dust-20. А перед ним девятнадцать, восемнадцать, семнадцать и так до нуля. Возможно, ему стоило остановиться на одном. Возможно, стоило вообще никогда не начинать счет. Поздно было думать об этом, когда весь мир уже был разрушен, а он снова оказался здесь — в этом злосчастном кабинете — чтобы попытаться все исправить. Глубоко вдохнув затхлый холодный воздух, Чонин обернулся вокруг своей оси и изучил все, что осталось здесь: на столе даже все еще валялись его записи, бардак, халат мятый на спинке кресла и увлажнитель воздуха в форме яблока. Чувство, будто никто после него сюда не заходил. И в лаборатории все осталось на своих же местах. Все эти колбы, перекошенная и избитая им самим выводная труба вытяжки; стеклянные шкафчики с растворами и приборами; пачка медицинских масок и перчатки. В последний раз он был здесь летом, а казалось, будто в прошлой жизни. Хотя… может быть, так и было.

***

— Чонин пропал, — сказал встревоженно Джисону Чанбин. Сказал и юркнул к Чану, как зимний бессердечный ветер. Чонин не исчезал. Хан знал это, как знал свое имя, знал, как ту самую колыбельную из детства. Младший тоже пел ему колыбельные — это было так давно, еще во время учебы на первых курсах. Все было так бессмысленно: Джисон не мог заснуть из-за наступающей поры экзаменов, а Ян спросил у него, любил ли он колыбельные. Тот не мог сказать «нет», не мог соврать большим глазам, которые смотрели на него в темноте. И, смеясь в следующие минуты, он жалел, что не соврал, когда Чонин сломленным шепотом напевал ему колыбельную; выходило ужасно, правда ужасно, пускай юноша пел весьма красиво, пусть точно не по ночам. Не судилось ему петь длинных любовных серенад. Не судилось кому-то признаваться в любви песенной лирикой. Джисон думал, что Чонин никому в принципе в любви не признается. Никому не расскажет, что чувствует. Джисон убил человека, которого полюбил его лучший друг. И Джисон знал, что его лучший друг просто так не пропадает. Не пропадает вслед за ним небольшой электрогенератор, не пропадает его вещи и точно не пропадает машина. Феликс выглянул из-за угла и неуверенно посмотрел на старшего, стоящего у столика рядом с дверью. Он слышал Чанбина, слышал странную новость, что раскрошила небо прямо с утра. Ян Чонин пропал на рассвете двадцать третьего ноября. Никто не знал, какие духи затащили его в мир своих грез, кроме, наверное, одного человека. — Хен, — позвал Ли его, а Джисон не обернулся. Только поднял голову. Только снова осознал, что весь мир умер из-за его идеи. — Я должен сказать им, — быстро бросает, протягивая руку к крючку, на котором висела куртка серая, однако Феликс мгновенно хватает за запястье, преодолев расстояние между ними. — Нет, — начал отрицать, глядя в лицо болью искаженное. — Чанбин тебя на куски порвет, если узнает. — Предлагаешь мне струсить и сидеть здесь, пока часы Сынмина медленно уходят, а Чонин сам подался туда, все мы знаем куда. Ты-то точно понимаешь, куда. — Но Пусан разбит. — Я в курсе, — замолкает. — Но это не остановило его. Но это значит только одно: в нем все еще осталась вера. И я не могу его предать. — Ты так же не можешь взять и поехать... — настойчивый голос и ярую жестикуляцию Ли прервал громкий вскрик на улице, заставивший обоих парней невольно вздрогнуть. Машинально они оба бросились к окну, заклеенному скотчем по краям, что хоть как-то сдерживало порывы ветра. Глазам карим открылся берег серого океана, залитого туманом. В глаза бросалась даль: низкие облака почти касались волн своей дымчатой черной рукой, когтями использованной. Приближался шторм, однако о нем думать было рано, когда на широком пирсе уже был один. Их личный неостановимый шторм, громящий все на своем пути и старающийся вылезти из кожи вон, чтобы спасти всех. Лишь бы кто-то спас его... Джисон хотел остановить его, сдержать, позволить лучше избить себя, нежели тяжелое дерево, которое руки раздерет на кусочки, до костей добираясь, но стоило ему дернуть ручку двери, как Феликс снова остановил. И, стоя на том пороге, биолог ставал свидетелем того, как разрушался мир человека ни в чем не виновного, как он ломался и бился вплоть до стеклянных крошек. Хан Джисон был тем человеком, который всегда шутил про Армагеддон: он извечно жужжал Чонину на уши тем, что человечество сгнило настолько, что спасет их будущее только метеорит или какой-то обширный катаклизм. Казалось бы, детские сказки и повести не рассказали ему, что в каждой шутке есть доля правды. Его мысль оказалась материальной. Его мысль оказалась разрушительной. И все, что ему оставалось, это верить, что мысли Чонина окажутся такими же сильными.

***

1 июня 2025 года.

— Знаешь, хен, — Хенджин, лежа на чужой груди, засмотрелся в высокий потолок. — У меня есть чувство, будто это лето будет последним. Бан дернул головой, смотря на пушистые волосы, когда Хван тут же продолжил. — То есть не фактически: по любому мы с тобой переживем еще десятки таких же, но вот... блин, как это объяснить? Вот, по чувствам. Помнишь, как заканчивал школу, и знал, что летних каникул больше не будет, и как все отныне будет заполнено сессиями и экзаменами, а детская беззаботность останется только внутри тебя без шанса снова стать реальной? Она будет только напоминанием о том, что раньше все было по-другому. — Почему тебя каждый вечер тянет на какие-то грустные мысли? — Бан обвил руками чужой торс, рассмеявшись. Безусловно, он сердцем чувствовал слова чужие, знал, что Хван имел в виду, и все равно беспокоился о его далекой грусти. — Не знаю, — губы выгнул. — Думаю, это моя мимолетная философия. Теплый смех прошел по Чановой груди щекотной дрожью. — Неважно, будет ли лето вечным или никогда снова не настанет, — Хенджин приподнялся на локтях, запутавшись в фиалковом покрывале, и из-под век заглянул в любимые глаза. — Все равно моя любовь к тебе будет жить вечно. Бан Чан был для Хван Хенджина любовью всей его жизни. Хван Хенджин был для Бан Чана потерей всей его жизни.

***

Дождь беспощадно ударил по окнам. Хенджин никогда не любил дождь, пускай всегда повторял, что все обязано быть цикличным: солнце всегда сменялось на ливень, ливень всегда сменялся солнцем. Лето всегда заканчивалось зимой, а жизнь всегда заканчивалась смертью. Гром раскатился изогнутой молнией над облаками, блеснув в темных глазах. Ветер трепал волосы и целовал голую шею. Сигаретный дым ласкал его легкие, делал вид, что он залечит раны, но лишь лживо пронизывал его нитями морской тьмы. Крыша спасала Бана от прямых дождевых капель, но ветер все равно ударял брызгами по лицу. Холодно. Противно. Он просто стоял здесь: в расстегнутой куртке, с растрепанными волосами, с полными влаги глазами. Он не мог до конца понять, был ли это дождь, оседающий на лице и стекающий по лицу, или слезы. Ему казалось, у него больше их не осталось. Глаза неотрывно смотрели прямо: на белый домик с пластиковыми дверьми и большим окошком, на пороге которой стояла смерть в кровавых одеяниях, и еще миг, и Чан бы перешел песочный путь, чтобы сесть на том крыльце и поговорить с ней по душам. Впрочем, а была ли у смерти душа? Мужчина не мог сказать, что происходило внутри. Чанбин так и не вышел оттуда с момента, как почти разнес пирс в щепки, даже пускай прошло несколько часов, даже пускай час указывал на полдень. Это означало, что с момента уезда Чонина прошло семь часов. Их разделяли шестьдесят километров, по которым несся ветер, развеивая песок и пыль. Их разделяли миры, которые охраняли мертвецы. И в их мире, который контролировали они, который держали в холодных руках они, парни были обязаны остаться живыми. Сынмин уснул под шум рушащего все на своем пути ветра. Он скручивался в потоки и поднимался к небу, чтобы за миг обрушиться на землю уничтожительным дождем. Но Ким спал. Спал, тихо сопя и поджимая ноги к туловищу. Чанбинова накидка по-прежнему мягким покрывалом огибала его плечи, согревала. Наверное, парень и сам не заметил, как уснул в объятьях Со; возможно, считал, что вся реальность и без того была сном. Старший, сидя рядом, разглядывал наполовину спрятавшееся под одеялом лицо и думал, что Сынмин ничего не ел; думал о том, что сегодня были вторые сутки, и они медленно отображались на чужом теле: младший заметно начинал худеть. Он никогда не отличался грубой структурой тела, наоборот, всегда был мягким, высоким, чрезмерно стройным. Его подтянутость превращалась в худобу, его нежные черты превращались во впалые тени на щеках, тонкая кожа вокруг глаз потемнела. Он проснется и не узнает себя. Чанбину плевать, он лишь хочет, чтобы Сынмин просто проснулся. Проснулся и никогда больше не засыпал этим мертвым тихим сном. Летчик не мог заставить себя отойти от него. Страх, сжимающий грудную клетку и голову, повторял ему, что Ким может перестать дышать в миг, когда его не будет рядом. И Сынмин умрет в одиночестве. Сынмин умрет. Со уронил лицо в ладони. Он ощущал себя ничтожно, проживая эти секунды в реальности, в которой он не мог ни на что повлиять. Он не верил в бога, за жизнь не произнес ни одной молитвы, но прямо сейчас, слушая неумолимый рокот шторма, парень был готов упасть на колени и просить, чтобы у Чонина получилось. — На тебя жалко смотреть, — низкий, пугающе хриплый голос раздался со стороны, и парень испуганно обернулся. Глаза Сынмина были прикрыты; Чанбин запаниковал — он не успел сморгнуть с век несколько тяжелых капель, почему и спешно отвернулся. Да, совсем неподозрительно. Впрочем, младший ничего не сказал. Быть может, не заметил, но больше казалось, что проигнорировал. Старшего посетила мысль, что, возможно, он понравился Сынмину с самой первой их встречи в его далекие шестнадцать; возможно, уже тогда он знал, что похожий на панка странный чувак с военного училища с волнистыми волосами до плеч, которого привела домой сестра, был хорошим человеком. И, возможно, Ким правда ждал его тогда, третьего августа, веря, что Чанбин придет и все исправит. Тогда он предал его, не придя вовремя. Со не знал, способен ли он искупить свою вину. Он не знал, что Сынмин давно его простил. — Чанбин, — привлекает младший внимание, вдруг заходясь в тяжелом сиплом кашле. Легкие сжались, противясь вдоху, что заставило на миг впасть в ужас: что, если он задохнется? Долгая минута забрала у него силы, приблизила к смерти на несколько шагов, заставляя упасть на землю обессиленно. Старший держал его, гладил по спине, касался горячего от жара лба и убирал отросшие волосы. Чувствуя в каждой клеточке тела боль, Ким пытался найти спасение в мыслях: он уходил сознанием прочь и боялся не вернуться. — Знаешь, — снова заговорил он, хрипя, — ты был бы реально крутым отцом. Ходили поверья, что в груди каждого человека были свои личные часы: они медленно тикали, отсчитывали отведенное время. Если это было правдой, часы внутри Со Чанбина в тот миг необратимо остановились. Он услышал, как механизм замер, как треснул в самом своем сердце. Ничто не сможет завести его вновь. — Ты бредишь, — фыркает он, прикладывая руку к чужому лбу. — У тебя жар. — Когда люди бредят — они несут ахинею, — настойчиво отрицает и закатывает глаза. — А я говорю правду. Он никогда ему не врал.

***

28 мая 2025 года.

— Что? — голос Кима неожиданно для него самого сорвался. Резко развернувшись на пятках, парень уставился на сестру, стоящую с самой широкой на свете улыбкой у входа на кухню. В обеих его руках были чашки зеленого чая с сахаром, что Сымун считала противозаконным. — Ты серьезно? Сжимая в руках небольшой снимок, старшая уверенно закивала, не сдерживая рвущегося из груди смеха. Абсолютно забавное выражение лица брата заставляло ее продолжать смеяться в приложенную к губам ладошку. — Нет, стой, — парень ставит чашки на стол и намеренно подходит ближе. — Я не верю. Нахмурившись наигранно, Сымун прямо тыкнула в чужую грудь фотографией. Ее блестящие глаза напоминали пыль рассыпанных гламурных блесток на ярких подиумах, но красоте этой не нужны были пышные наряды и исключительные макияжи. Ее красотой был звонкий голос и святящаяся солнцем улыбка, которая Сынмину была последним напоминанием о том, что жизнь была красивой. Жизнь, которая продолжалась. На УЗИ-снимке Ким четко мог разглядеть подтверждение слов сестры и ее резкого, совсем для него неожиданного: «Сынмин, ты станешь дядей». — Мне приснилось, что это девочка, — закинув голову, произнесла и с нескрываемым удовольствием продолжила разглядывать шокированное лицо младшего. В чертах его она не видела ничего, кроме как… счастья. — Я люблю тебя, — слова теряются в недлинных густых волосах, младший прижимает Сымун к своему плечу, пальцами терзает спину и мягко гладит. — И ее тоже люблю. Уже люблю. У Ким Сынмина никогда не было шанса увидеть свою племянницу. Не было шанса подержать ее совсем маленькую на руках и специально прийти к Сымун домой, чтобы поиграться с ней. У него не было возможности научить ее ездить на велосипеде и роликах. Не было возможности давать ей шоколадные конфеты втайне от ее мамы. У Ким Сынмина и нерожденной дочери его сестры не было и шанса стать друзьями. И говоря о том, что Со Чанбин — его, как казалось, заядлый враг — был бы ей хорошим отцом, он не врал. В голове мимо воли под воздействием жара проецировались картинки странных галлюцинаций, может быть, снов под закрытыми веками: Со с маленькой девочкой на руках в продуктовом, что-то ей рассказывает о полезности натуральных продуктов, а она лишь играется с его волнистыми волосами. У нее они тоже вьются.

***

Тупая боль в сердце откликалась покалыванием в спине. Глубокий вдох. Чонин разбил в коридоре окно. Моментально, как только понял, что первый экземпляр вакцины не сработал. Шипение, громкий вскрик, тяжелые шаги поперек этажа, глаза цепляются за стоящий у двери стул, а руки, не контролируемые телом, тут же бросают его в окно. Грохот разнесся на километры, пронесся эхом в затянутое тучами небо. Собиралась гроза. Все началось в шторм. Значило ли это, что все в нем и закончится? Хаос создал мир, хаос его и разрушит. Но хаос ли все восстановит заново? Выдох. Ноги отказывают, и он падает на колени, а после и всем телом на пол — звездой на серой плитке. Прошло пять часов, и единственным Яновым успехом был выращенный снова вирус. Он снова видел его. Он снова смотрел на него через микроскоп — дьявол в самом крошечном своим проявлении. В мелочи, незаметной глазу и неощутимой на слух. Имея электричество из генератора, который Чан дал ему с собой, Чонин не знал, на сколько времени хватит заряда, но не тратил ни минуты. Ему удалось раздобыть белок из вируса — его крохотный элемент, который лег в основу его сложенной в уме формулы. Выдох. Очередной. И, вероятно, не последний. Парень ловит себя на мысли, что его ужасно тошнит, однако ни капли это не было удивительно: он ничего не ел и не пил, только нервничал, паниковал и скрупулезно работал в лаборатории. Он ненавидел это место всем своим сердцем, которое из мига в миг ощущало, как ломается и не может спасти его. — Я убью тебя, — прошептал парень, войдя шатающейся походкой назад в кабинет и взглянув на стоящую в штативе пробирку. Он прекрасно понимал, что биологический клеточный организм не мог его слышать, но произнести угрозу хотелось больше всего на свете. Он не может медлить. Громко шмыгнув заложенным носом, Чонин упал на стул на колесиках и достал из сумки под столом паек в красном пакетике. Он не знал, что это, знал только, что в нем было химии больше, чем продуктов. Выбора не было, да и выбирать не хотелось: у него не было аппетита, но было рациональное понимание того, что если не поест, то не сможет нормально думать. Глаза закрывались. Необъяснимое желание поспать граничило с настоящим беспамятным обмороком, однако Ян не мог позволить себе ничего из перечисленного, заставляя болящее от нервов тело ровно сидеть на стуле. Поедая нечто, названное им едой, он как можно быстрее записывал свои мысли и шаги в небольшой блокнот. По столу были разбросаны записи, приборы для микроскопа и беспорядочные бумажки. Увидел бы его преподаватель по биологии такое обращение с лабораторными предметами, тут же отрезал руки, однако была одна загвоздка — он был мертв. По вине Чонина, но на счет него Яну как-то даже не было жалко. Это была его расплата за незаслуженное «четыре» в семестре на последнем курсе. Резкие негативные воспоминания, что заставляли кровь когда-то бурлить, неожиданно вдохновили. Разум заполнился мыслями о мести, которая снизошла на все несправедливости с небес; это было своеобразным топливом, при этом рабочим. По окнам застучал сокрушительный ливень. Мельком взглянув на него, парень стал свидетелем ударившей прямо в дом неподалеку от него молнии. Она заставила вжаться в кресло и застыть, широко раскрытыми глазами смотря в быстро потухающие под дождем языки возникшего пламени. Он теряется, дышит тяжело и быстро, совершенно не зная себя в потоке мыслей, обрушившихся на голову. Только один выход: он тут же дергает вниз небольшой рычаг на генераторе, позволяя лаборатории погрузиться в полумрак. Парень снова оказался в атмосфере смерти: кладбище технологий. Изломанные экраны, рассыпанные ампулы с жидкостями, провода, ждущие сигналов — тишина. Не время для паники, однако ничего не выйдет, если он поджарится в высоковольтном точном ударе, который притянет к себе рабочая техника. Точно жертва, прячущаяся от стервятника, Чонин сидел у стены, смотря сквозь стекающие по окну капли куда-то в даль: там раньше кипела жизнь, а теперь остались лишь обломки. Какими были архитекторы, однажды спроектировавшие этот город, таким же архитектором смерти был и он. И теперь осталась только одна задача: не дать смерти выиграть. Работа, любовь к которой он пронес через всю свою жизнь, уничтожила его и норовила уничтожить человека, которого он любил больше этой жизни. В голове возник вопрос: как там Сынмин? Спокойно ли он дышит или чувствует застывающую в легких жидкость гноящихся ран? Раздирает ли его изнутри тяжелый кашель, или он спит, тихо вдыхая штормовой запах прибережья? В безопасности ли он, когда Чонин обрек его на такие страдания? Вирус забирал быстро, но медленно, мгновенно, но растянуто. Три дня — момент в долгой жизни. Под воздействием Dust-20 они тянутся кровавым следом за тобой годами. И он оставил его там — в Чханвоне, сорвавшись в эту проклятую лабораторию, чтобы найти решение, которого, Ян боялся, не существовало. А что, если его не будет рядом, когда Ким выдохнет в последний раз? Чонин пообещал показать ему океан. Он не должен был хоронить его в волнах — должен был научить плавать и не бояться штормового ветра. Чонин провалился. Все это было ошибкой. Губы искривились в гримасе боли, слезы так болезненно защипали в глазах. Никто не ограничивал его от прыжка в огонь, который разгорелся от его не острожных рук. Он сжег все. Он остался ребенком со спичками в руках, пока вокруг бегали да суетились воспитатели. Он не знал, зачем уничтожал, он лишь знал, что пытался подарить любовь, построить ее легкими касаниями и разрисовать всеми цветами радуги. Чтобы она светилась. Чтобы она жила. Его бросили у его могилы, не похоронив. Он убил всех людей — некому было донести его замершее тело до ямы. И галстук на шее душил, даже если он больше не дышал; и красивый костюм пачкался в грязи под проливным дождем; он бил по окнам, шумел в его голове. Я убью тебя. Как бы вдруг «тебя» не обернулось в «себя», точно зеркальная копия. Вдруг Чонин и есть вирус, заразивший целую систему и заставивший ее сбоить. Ким Сынмин был программистом. Его работой было создавать программы, давать им жизнь и уничтожать вирусы. Чонин вселился в него, проник в его сердце, мягко ущипнув медовую кожу поцелуем. Сынмин считал себя ужасным, испорченным и потерянным в бесконечных дорогах к «лучшему», которое он никогда не обретет. Ян был его далеким мечтанием, был его «лучшим». Ким Сынмин умрет. Чонин заразил его, Чонин стал его вирусом. — Я убью тебя, — хрипло. — Я найду способ убить тебя. Убить. Убить. Убить. Создать вакцину от вируса означало вылечить его, не убивая клетки, а заставляя организм-носитель привыкнуть к нему, продуцируя антиген. С вакциной человек лишь смирялся с вирусом, нейтрализовал его, а тот в свою очередь менялся на структурном уровне и переставал вредить. Мысленно его все же ударила молния. Она пропитала его огнем и заставила кровь вскипеть, прилипая в тонким жилам. Дыхание мгновенно участилось, Ян уставился в окно помутневшим взглядом и осекся. Что, если просто убить его?