Мораль сей басни такова…

Металлическая камера вскоре после вынужденной близости, вот, что ждало в самое ближайшее время. Свет тусклый, гул вентиляции напоминает о бесконечной системе за пределами их заточения. О том мире, которого никогда больше не суждено увидеть. Мире, откуда никто не придет спасти, потому, что не знают куда. Урра сидела в углу, обняв колени. Лицо скрыто в мехе. Она молчала, но её тело дрожало. Не от холода — от чего-то глубже. Набс стоял у стеклянной стены, смотрел в мутное отражение. Он казался старше, чем был, сгорбленный, тяжёлый. И всё же молчание между ними оказалось тяжелее любых цепей. И еще воспоминание, болезненное и горькое, которое надеялись похоронить в самом дальнем закоулке памяти. — Зачем ты пришла тогда? — спросил он, наконец, не поворачиваясь. — Ты же знала, что это ловушка. Что будет плохо. Урра подняла голову, в её глазах — испуг и гнев. — Потому что ты был в опасности! Я не могла сидеть в храме и молиться, будто всё само собой решится! — пискнула Урра высоким от эмоций голосом, сверля своего друга острым как меч взглядом. — А теперь вот... — Набс сделал резкое движение лапой. — Вот, чем это кончилось. Нас развели, как зверей. Как экспонаты. Он замолчал, но в голосе звучал упрёк — не грубый, а выстраданный. Какой бывает у того, кто знал, чем заканчиваются импульсивные и необдуманные поступки. Кто знал, что бывает с теми, кому это еще неизвестно и был не в силах им помочь. Урра встала, медленно подошла к нему, но остановилась на расстоянии вытянутой лапы. — Ты винишь меня? — спросила она чуть тише, но все еще не решаясь коснуться. — Я не знаю... — Набс выдохнул. — Наверное, нет. Просто... я хотел уберечь тебя от этого. От них. От того, что они с нами сделали. От того, что могут сделать теперь, когда у них развязаны руки. — И ты думаешь, мне не больно? — спросила Урра, опуская глаза, сил больше не было смотреть на друга. Она вдруг ударила кулаком в стену — не сильно, но резко. — Я каждую ночь прокручиваю это в голове. Каждое их прикосновение, каждый тест, каждый взгляд, будто мы — мясо! — вырвалось у нее с болезненным надрывом, а на глазах блеснули злые бессильные слезы — А потом... то, что случилось между нами... Я... — она осеклась. — Я не знаю, это было... по-настоящему, или тоже часть их эксперимента? Он обернулся, наконец посмотрел на неё. Долго. Не отводя взгляда. — Я не знаю, — честно ответил он. — Но я знаю, что не хотел сделать тебе больно. Ни телом. Ни словом. Она подошла ближе, глаза потемнели от сдержанных слёз. — А я хотела спасти тебя. Не как джедай. Как Урра. Просто пуба, которая... — начала она и не смогла договорить. — ...которая чувствует, — закончил он тихо. Наступила тишина. Но не мёртвая — как перед бурей. А та, что бывает между двумя сердцами, которые перестали притворяться. Он сделал шаг к ней, нерешительно поднял лапу, коснулся её плеча. Её дыхание сбилось, но она не отступила. — Мы с тобой были не только телами. — Он говорил медленно. — Это был протест. Против них. Против мира, где всё по приказу. — Тогда почему мне так стыдно? — прошептала Урра. Он обнял её, прижав к себе. — Потому что ты не машина. Потому что у тебя есть сердце, — сказал Набс откровенно. Она заплакала — тихо, беззвучно. И он держал её, как якорь. Потому что в этот миг, впервые с тех пор, как начался их кошмар, у них снова была воля. И эта воля говорила им одно: То, что несмотря на всё, они всё ещё вместе. И именно это — пугает... ••• Темница была тесной. Тусклый свет мерцал под потолком, отбрасывая длинные, искажённые тени на грязный пол. Камера, куда Зеебоза запихнули без лишних слов, воняла потом, металлом и чем-то ещё — старым, затхлым, тревожным. Дверь с глухим щелчком захлопнулась за его спиной. Он сжал кулаки, не поднимая взгляда, пока не услышал — шаги. Медленные, уверенные. — Новенький, да? — проговорил один из пубов, что сидел у стены, лениво выпрямляясь. Массивный, с неухоженным мехом и уродливым шрамом через левую щёку. Его глаза блестели — не от радости, точно. — Малой, ты совсем не к месту. Зеебоз не ответил. Он знал — молчание лучше многих слов. Но тишина лишь усугубила обстановку. — А симпатичный какой, — раздалось с другого конца камеры. Тот, кто это сказал, встал, медленно подходя ближе. Ещё двое переглянулись, ухмыляясь. — Похоже, кто-то будет спать сегодня не слишком спокойно, — бросил кто-то, и остальные хмыкнули. Зеебоз чувствовал, как по позвоночнику прокатилась дрожь. Его лапы сжались сильнее, когти чуть царапнули. Он сделал шаг назад, до упора упершись в холодную стену. — Не подходите, — выдавил он. — Да расслабься ты, — лениво отмахнулся первый. — Мы же просто знакомимся. Семейная такая... обстановка. Тут важно понять, кто ты и на что годен. Он стоял, не двигаясь. Вспомнил Курта. Вспомнил Набса. Вспомнил, как тяжело было выживать на Нижних уровнях Корусанта. Но это было другое. Здесь было хуже. Здесь никто не ждал спасения. Здесь каждый был сам за себя. Один из пубов подошёл слишком близко — и Зеебоз рванул вперёд, резко, внезапно, как дикий зверёныш, ударив плечом. Тот пошатнулся, но засмеялся, будто потешно: — Шустрый. Это даже интересней. — Слушай, вот тебе правда, самок на всех не хватает, для размножения нужны хорошие "образцы", а хочется немного почувствовать чужое внутреннее тепло... – сказал один из пуб, — Так что, не сердчай, держите его! --- Камера, в которую поместили двух юных пуб, дышала искусственной теплотой. Вентиляционные фильтры выпускали едва уловимый аромат — тонкий, сладковатый, но одновременно тревожный. Феромоны. Урра ощутила, как её тело откликается — не по воле разума, но по замыслу тех, кто наблюдает из-за стекла. — Они накачивают воздух стимуляторами, — прошептал Набс, качнув головой. — Хотят, чтобы мы забыли, кто мы есть. Он сидел, поджав лапы, плечи дрожали от внутреннего напряжения. Тепло исходило не только от воздуха — стены испускали слабое инфракрасное излучение, рассчитанное на создание иллюзии уюта, безопасности… домашнего инстинкта. Урра шагнула ближе, не сводя глаз с его лица. — Набс… я не могу… не так… — жалобно пропищала Урра, вжимаясь в стену и закрываясь лапами в попытке защитить последнее, что у нее осталось - честь. — Я знаю, — он осторожно взял её за лапу. — И они этого не понимают. Что мы — не просто тела. Не просто носители генов. Мы не поддаёмся приказу… чувствовать. Она вздохнула, опускаясь рядом. Их лбы почти соприкоснулись, и в этом прикосновении было больше близости, чем в любых других действиях. Вопреки феромонам, несмотря на искусственный уют, они держались за настоящую связь — ту, что родилась в пепле общей боли, взаимного спасения и доверия, выкованного в мраке. Свет приглушился, камеры повернулись чуть ближе. В динамиках раздался холодный голос: — Программа ожидает активации. Условия созданы. Репродуктивный цикл — в оптимальной фазе. Поведенческие реакции — ниже нормы. Введите усиление. На потолке загорелись инфопанели, демонстрируя кадры из прошлого: размытые воспоминания, вырезанные из памяти Набса — момент, когда он впервые увидел Урру; их встреча в шахтах, как она помогала ему в стычке с охраной; как он, раненый, держал её за лапу, пока она выводила его к свету. — Это не воспоминания, это оружие, — прошептала Урра. Он кивнул: — Но они наши. И мы не отдадим их. Она прижалась к нему, чувствуя, как учащается её дыхание. Не от страсти, а от гнева. От бессилия. От воли, которая напрягалась, как струна, готовая лопнуть. — Смотри, — сказал он вдруг, чуть склонив голову. — Там, в углу, старый интерфейс доступа. Если мы сможем его перегрузить — может быть, удастся нарушить питание системы или вызвать сбой. Урра взглянула туда. Панель была едва заметной, встроенной в контур пола. Её пульсация совпадала с ритмом света в комнате — значит, она всё ещё активна. — Тогда сделаем вид, что мы… поддались. Они расслабятся. И тогда — действуем, — принял решение Набс. Он положил лапу ей на плечо. Словно поддержка, щит. Она кивнула — не как испуганная пленница, а как соратница, готовая идти до конца. Снаружи операторы наблюдали за показателями: температура тел поднималась, уровни гормонов увеличивались, сердцебиение учащалось. — Начинается, — сказал один из них, записывая данные. Но они не видели главного. Не замечали, как в глубине взгляда Урры разгорается свет — не инстинкта, не страсти, а решимости. Не понимали, что Набс, даже обессиленный, всё ещё борется — не с феромонами, а с самой системой, что превратила их в объект. Всё, что оставалось — момент. Одна ошибка охранника. Один импульс. И тогда… начнётся не спаривание, а побег. Потому что даже если ты заперт в камере, даже если твоя природа используются как инструмент — ты всё ещё можешь быть собой. И это — их слабое место.