Мораль сей басни такова…

Камера, в которую поместили двух юных пуб, дышала искусственной теплотой. Вентиляционные фильтры выпускали едва уловимый аромат — тонкий, сладковатый, но одновременно тревожный. Феромоны. Урра ощутила, как её тело откликается — не по воле разума, но по замыслу тех, кто наблюдает из-за стекла. — Они накачивают воздух стимуляторами, — прошептал Набс, качнув головой. — Хотят, чтобы мы забыли, кто мы есть. Он сидел, поджав лапы, плечи дрожали от внутреннего напряжения. Тепло исходило не только от воздуха — стены испускали слабое инфракрасное излучение, рассчитанное на создание иллюзии уюта, безопасности… инстинкта продолжения рода. Урра шагнула ближе, не сводя глаз с его лица. — Набс… я не могу… не так… — жалобно пропищала она, вжимаясь в стену и закрываясь лапами — в попытке сохранить последнее, что у неё осталось. — Я знаю, — он осторожно взял её за лапу. — Но они не понимают. Что мы — не просто тела. Не просто носители генетики. Мы не поддаёмся приказу... чувствовать. Она села рядом, их плечи почти соприкоснулись. Контакт был минимальным, но достаточным, чтобы камеры зафиксировали повышение температуры, учащённое дыхание, реакцию кожи. Свет в камере приглушился. Объективы наклонились ближе. — Программа наблюдения. Поведенческая реакция в пределах нормы. Этап репродуктивного интереса — активен, — донеслось из динамика. Сопротивляться зову природы пускай и не своей было все сложнее. Набс и Урра сидели в объятиях друг друга, изо всех сил сдерживая желание углубить прикосновение, стать одним целым. Было все приятнее ощущать близость друг друга, но радости это чувство не приносило, вызывало лишь стыдное ощущение грязи на себе и надругательства над лучшим, что у них было. Понимали это, но тела начинали думать иначе и все больше не слушались разума. Руки сами собой тянулись не только обнять друг друга, но и погладить, нежно, почти интимно, касаясь таких участков, о которых даже не думали. Голубая рука Набса помимо воли накрывает розовую округлость подруги, нащупывая сквозь мех маленький сосок и лаская его пальцами. Вторая рука скользит ниже и уже сжимает ягодицу. Урра напрягается, пытаясь заставить себя испытывать отвращение, но удовольствие было сильнее и вытесняло понемногу все остальные чувства. Ее обе руки уже опускались вниз и мягко смыкались на мужском достоинстве друга, таком еще небольшом, но уже начинавшим твердеть. Дыхание обоих сбивалось, жар между ними достигал критической отметки, пространство неминуемо сокращалось. Губы сливались воедино, поцелуй из нежного становился страстным, языки проникали в ротовую полость и начинали в ней свою безумную игру. Набс постепенно наваливался на Урру, прижимая к стене, ей становилось труднее дышать, но вовсе не от этого. Стремление стать единым овладело до крайней стадии уже не просто нельзя было сопротивляться феромонам, но и не хотелось этого, обоим. — Уж лучше ты, чем другие, — успела шепнуть Урра, понимая, что лежит на полу, а Набс, оперевшись одной рукой в пол, устроился поверх. Его маленький, но развитой пенис активно тыкался ей в бедра. И скоро найдя еще узкое и девственное лоно своей возлюбленной, скользнул между его влажными складками, упираясь в тонкую, но прочную преграду…

***

— Прекратите немедленно. Голос раздался с порога. Дверь открылась с резким шипением. Вошёл мужчина в строгом тёмном костюме, поверх которого висел дорогой, но потёртый плащ. Его лицо частично скрывал капюшон, а походка выдавала в нём не просто чиновника — владельца. Некоторые узнали его. Но никто не осмелился назвать по имени. — Кто вы? — начал было один из аналитиков. — Я тот, кто держит этот проект на плаву. Тот, кто остался, когда всё вокруг пошло ко дну. А теперь слушайте внимательно: мы засвечены, — холодно произнес главарь. Учёные переглянулись, сбитые с толку. — Засвечены... кем? — нерешительно пискнул один из них. Он шагнул к пульту, бросив на стол металлический передатчик. — Кто-то активировал аварийный интерфейс изнутри. Передача шла коротким импульсом по обрывочному коду, но достаточно сильная, чтобы её засекли. Корусантская гвардия уже в прыжке. У нас — меньше четырёх минут, — звучал его голос короткими, отрывистыми фразами. Мгновенно в комнате воцарилась паника. — Быстро! Стираем всё! — крикнула куратор. — Начинай очистку протоколов! — Ликвидирую базы! Журналы уходят в ноль! — закричал техник, пальцы метались по консоли. — Архивация сброшена, внешние копии стерты, видеопотоки прекращены! — отчитался другой. — Это конец проекта? — пролепетал кто-то. — Нас... нас закроют? Мужчина в капюшоне усмехнулся уголком рта, в голосе звучала усталость: — Нас — нет. Меня? Возможно. Особенно теперь, когда Тобиас в тюрьме. Наступила напряжённая пауза. — Сенатор Тобиас? — прошептала одна из сотрудниц. — Но он же… ваш союзник. Он всё покрывал. — Бывший союзник, — сухо бросил заказчик. — Его арестовали три года назад. Официально — за коррупцию. Неофициально — за педофилию и попытку убийства... Он посмотрел на мигающие индикаторы — последние остатки системы, которая уже умирала. — Без него мне больше никто не продаст время. А это значит... — он бросил взгляд на чернеющие мониторы. — Мы уходим. Сейчас. — А объекты? — попытался возразить один из учёных. — Мы можем хотя бы попытаться… отследить… — Нет, — Голос был твёрдый, как сталь. — Объекты больше не приоритет. Приоритет — незаметность. Он повернулся к дверям: — Уничтожьте образцы. Очистите память. И забудьте, что вы когда-либо были здесь. — А если гвардия доберётся до Нижних уровней? — робко поинтересовался один из ученых. — Тогда пусть видят пустые стены и мёртвую технику. Всё остальное — исчезнет вместе с нами, — последовал безапелляционный ответ.

***

Зеебоз изо всех сил вырывался из цепкой хватки нескольких пуб самого мерзкого и бандитского вида. Главарь же в это время готовился совершить свой мерзкий ритуал, призванный доказать его авторитет и заведомо сломить волю новенького. С другой стороны подбирался кольщик с лезвием в одной руке и иглой с чернилами в другой. Он уже сбрил одним движением мех с одной щеки Зеебоза и готовился нацарапать на ней текущую слезу, что являлась знаком опущенным. Тот отчаянно отворачивал лицо, игла больно царапнула, отставив кровавый след. Другие пубы схватили за ноги и дернули за них, отчего Зеебоз потерял равновесие и упал, больно ударившись спиной. Этим воспользовался главарь, переворачивая его на живот и ухватывая за бедра, жестко раздвинул их с вполне определенным намерением. Которое прервалось на полуслове, когда заработала сирена, ворота камеры открылись и все как один побежали в них. Про Зеебоза все забыли, свобода казалась куда желаннее плотских утех. Зеебоз только выбрался из камеры последним, активируя маячок SOS и отправляется на поиски Набса, один, без посторонней помощи. — Я не брошу тебя, — сказал он, подбадривая сам себя. Потрепанный и усталый пуба вылез из вентиляционной шахты, весь в пыли и ссадинах. Тело ныло от побоев, мех был перепачкан кровью, но он выбрался. Он выжил. Он сбежал. Металлический коридор был тёмным и заброшенным, лишь тусклый аварийный свет мигал изредка, отбрасывая на стены искажённые тени. Где-то в глубине комплекса что-то трещало, шипело — словно сама станция дышала, слабо, злобно. Зеебоз рухнул на колени и достал из-под складки на руке крошечный предмет — аварийный маячок. Старый, потертый. Его дал Курт, если он попадёт в беду Он открыл крышку, активировал питание, ввёл код. На экране замерцал сигнал: S.O.S. Он включил и закрепил маячок под решёткой в полу, задвинул плиту обратно. Сигнал ушёл. Теперь… нужно было выжить. Он встал. Перед ним растянулись тёмные коридоры. Он понятия не имел, где именно держат Набса — но знал: его не вывели вместе с остальными. Его оставили. Потому что он был важен. Потому что он был маленький. Потому что они хотели что-то с ним сделать. Он стиснул зубы, пошёл вперёд, лапы скользили по гладкому полу. Каждое ответвление он осматривал, слушал. Иногда замирал, прижимался к стене, когда слышал шаги. Он нашёл первое — царапины на стене. Мелкие, но цепкие. Пальцы. Коготки. Возможно — Набса. Потом — следы на пыли. Он шёл, уверенно, не чувствуя усталости. Вдруг — слабый звук. Как будто кто-то дышал сквозь нос, сдерживая рыдание. Он замер. Сбоку была запертая дверь. За ней — еле уловимый скрип.